Книга Длинного Солнца

Гагарка изогнулся и посмотрел на Шелка, его лицо казалось белой кляксой в тени склонившихся над ними деревьев.

— Не знаю, патера. Но тебе это точно не понравится.

— Быть может, ты не знаешь, — сказал Шелк, — но ты можешь угадать, и намного лучше, чем я. В любом случае ты знаешь Кровь лучше меня. Ты был в его доме и, я уверен, должен знать несколько человек, которые хорошо знают его. Ты вел дела с ним.

— Пытался, патера.

— Хорошо, пытался. Все равно ты знаешь, что он за человек. Убьет ли он меня, если я вломлюсь в его дом? Или буду угрожать ему? Я собираюсь угрожать его жизни, если он не вернет наш мантейон Капитулу, при условии, что зайду так далеко.

— Я надеюсь, что нет, патера.

Незваное и нежеланное, из глубин памяти Шелка выплыло лицо Мускуса, совершенное — но испорченное, как лицо беса.

— Я спрашиваю себя, не должен ли я сам забрать свою жизнь, если меня поймают, — очень тихо сказал Шелк, хотя Гагарка, на удивление, услышал его. — Если поймают, хотя надеюсь, что нет, и я решу больше не жить. Совершенно неправильно забирать собственную жизнь, и все-таки…

Гагарка, ехавший на чейн[34] или даже больше впереди, хихикнул:

— Убить себя, патера? Да, могет быть, и неплохая мысль. Держи ее в уме, на всякий случай. Ты не расскажешь Крови обо мне?

— Я поклялся, — напомнил ему Шелк. — И никогда не нарушу эту клятву.

— Хорошо. — Гагарка опять отвернулся; судя по его позе, он напряженно разглядывал тени впереди.

Было ясно, что Гагарка менее чем впечатлился идеей самоубийства, и на мгновение Шелк обиделся на него. Но Гагарка прав. Как он сможет послужить любому богу, если намеривается отказаться от задачи, если та станет слишком трудной? Гагарка совершено прав, что рассмеялся; он, Шелк, ничем не лучше ребенка, отправившегося с деревянным мечом покорять виток — что-то в этом духе он сам сделал не так много лет назад.

Тем не менее Гагарке легко оставаться спокойным и насмехаться над его страхами. Гагарка, который, без сомнения, ограбил множество деревенских вилл, не собирается грабить эту или даже помогать сделать это. Но, напомнил себе Шелк, положение Гагарки ни в коей мере не неуязвимое.

— Я никогда не нарушу свою торжественную клятву, клянусь всеми богами, — вслух сказал Шелк. — Кроме того, если Кровь узнает о тебе и прикажет убить тебя — хотя по мне он не выглядит человеком, который сам убивает людей, — никто не поможет мне убежать от него.

Гагарка прочистил горло и сплюнул, неестественно громкий звук в душной тишине леса.

— Я не собираюсь делать для тебя ни хрена, патера. Можешь забыть об этом. Ты работаешь на богов, верно? Пускай они тебя и вытаскивают.

— Да, ты вытащишь, Гагарка, — едва слышно прошептал опечаленный этим известием Шелк.

— Чихал я на это!

— Потому что ты не можешь быть уверен, что я, в конце концов, не расскажу Крови о тебе. Я этого не сделаю, но ты не доверяешь мне. Или, по меньшей мере, не слишком доверяешь.

Гагарка фыркнул.

— И так как ты лучше, чем хочешь казаться, знание, что мне — возможно, не именно мне, но авгуру, который стал в некотором роде товарищем, хотя бы на одну ночь — нужна твоя помощь, поглотит тебя, даже если ты станешь отрицать это сто раз. Таким образом, ты поможешь мне, Гагарка, если сможешь, и, возможно, быстро. Я знаю, что ты спасешь меня. И поскольку ты это сделаешь, для меня будет намного лучше, если Кровь не узнает об этом.

— Могет быть, я и пойду с тобой, пока, но это все. А могет быть, отправлюсь в Палустрию года на два-три, пока Кровь не забудет обо мне или не умрет. Люди совсем не такие, как ты думаешь, патера. Могет быть, ты долго учился, но есть много того, чего ты не знаешь.

Что, безусловно, было правдой, признался себе Шелк. По каким-то непостижимым причинам боги засунули био в виток, о котором они ничего не знают; и если бы они стали ждать, пока поумнеют настолько, что смогут действовать, не допуская ошибок, им пришлось бы ждать вечно. Внезапно Шелку мучительно захотелось действительно ждать вечно, как и делали некоторые.

И тем не менее он был уверен, что прав, а Гагарка плохо думает о самом себе. Временами Гагарка возвращался в мантейон, чтобы поговорить с маленькой майтерой Мята; сегодня вечером он убил человека — очень серьезное дело, даже для преступника, потому что у этого Выдры есть друзья, — и он убил его только потому, что тот хотел убить великана по имени Мурсак. Гагарка мог быть вором и даже убийцей, но на самом деле у него нет ни таланта к убийству, ни внутренней склонности ко злу. Возможно, даже у Крови нет такой склонности. Он, Шелк, видел кое-кого в стекле Крови и пообещал себе, что с этого мгновения никогда больше не примет нечестность или безрассудство за склонность ко злу.

— Но я знаю тебя, Гагарка, — тихо сказал он и поерзал в напрасной надежде устроиться более удобно в жестком седле. — Быть может, как ты и сказал, я слишком доверяю людям, но относительно тебя я прав. Ты поможешь мне, когда поймешь, что мне это требуется.

Гагарка, еле видимый в темноте, быстро и нетерпеливо махнул рукой:

— А теперь помолчи, патера. Мы совсем близко.

Если они и были на тропинке, то теперь точно сошли с нее. Ослы, почти ничего не видя, стали подниматься по склону холма, петляя между камнями; время от времени их омывал загадочный небосвет. На вершине Гагарка слез и стреножил своего осла; Шелк последовал его примеру.

Здесь дул самый слабый из возможных бризов, незаметный, как вор, унося с собой смешанные запахи звездчатого дуба и шелковицы, травы и почти высохшего папоротника, пробегавшей лисицы и самой сущности ночи. Ослы подняли длинные морды, чтобы ухватить его, и Шелк обмахнулся широкой соломенной шляпой.

— Видишь огоньки, патера? — Гагарка указал на слабое золотое сияние за верхушками деревьев. — Это поместье Крови. Мы обогнули его кругом, сечешь? Вот для чего мы сошли с главной дороги. С другой стороны находятся большие ворота из стальных прутьев и травяная дорожка для поплавков, которая идет к главному входу. Видишь извилистую черную линию между нами и домом?

Шелк прищурился и посмотрел, но ничего не увидел.

— Это каменная стена. Она такая же высокая, как и это маленькое дерево вон там внизу. По ее верху идут большие шипы, но, я бы сказал, это больше для виду. Если ты забросишь на один из них веревку, тогда, может быть, сумеешь вскарабкаться на стену — хотя я не знаю никого, кто попытался бы такое сделать. Но у Крови много охранников, сечешь? Я точно знаю о гвардейцах и большом талосе. И ничего не знаю об остальных. Ты когда-нибудь делал что-нибудь похожее, патера?

Шелк кивнул.

— Я так не думаю. Ладно, что должно произойти, то и будет. Ты собираешься попробовать перебраться через стену, при помощи веревки или не знаю чего, только у тебя не получится. И после тенеподъема ты отправишься обратно в город, чувствуя себя хуже, чем дерьмо на улице, и будешь думать, что я посмеюсь над тобой до колик в желудке. Только я не буду. Я собираюсь пожертвовать, потому что ты вернешься живой, усек? Черный баран для Тартара, сечешь? Хороший большой баран в твоем мантейоне, послезавтра, даю тебе слово.

Гагарка остановился, чтобы набрать воздух.

— И как только жертвоприношение закончится, я заставлю тебя поклясться, что ты никогда не попытаешься опять сделать эту глупость. Ты думаешь, будто можешь заставить Кровь поклясться, что он отдаст обратно твой мантейон, но ты не сможешь. И ты думаешь, что если он поклянется, то сдержит слово, но он и не подумает, и плевать он хотел на любого бога в Главном Компьютере. Но я могу заставить поклясться тебя, патера, и я заставлю — посмотришь, смогу ли я. И я знаю, что ты сдержишь слово. Ты из тех, кто это делает.

— Спасибо тебе, Гагарка, за добрые слова, — благодарно сказал Шелк. — Я их не заслужил.

— Если бы я действительно был хорошим, я бы не нанял этих ослов, патера. Я бы пошел с тобой пешком и дал бы тебе вымотать себя — так бы ты вернулся гораздо быстрее.

Взволнованный, Гагарка остановился и запустил пальцы в шевелюру.

— Если тебе надо войти внутрь, все будет хреново, если ты устал. В нашем деле нельзя работать, когда ты устал, только когда ты холоден и полон сил. Я делал это сотни раз, но сюда не попытаюсь войти даже ради тысячи золотых. Прощай, патера. Фэа улыбается тебе.

— Погоди. — Шелк взял его за рукав. — Ты был внутри дома? Ты сказал, что был.

— Пару раз, патера. Бизнес. О том, что внутри, я знаю не слишком много.

— Ты сказал, что меня наверняка поймают, и, признаюсь, скорее всего, ты прав. Тем не менее я не собираюсь попадаться им в руки; иначе я подведу Внешнего, бога, который послал меня, и я бы уже подвел его, если бы сегодня ночью не попытался. Разве ты не понимаешь? Разве тебя никогда не ловили, а, Гагарка? Наверняка ловили.

Гагарка неохотно кивнул:

— Однажды, патера, когда я был еще мальцом. Он так отмахал меня, что, клянусь свиньей Фэы, я думал, что он меня убьет. А когда ему надоело, он вышвырнул меня на улицу. Это было в нашей четверти. Когда-нибудь я покажу тебе дом.

Гагарка попытался освободиться, но Шелк крепко держал его рукав.

— Как тебя схватили, Гагарка? Что ты сделал неправильно? Расскажи мне, пожалуйста, чтобы я не сделал такой же ошибки.

— Ты уже ее сделал, патера, — примирительно сказал Гагарка. — Гляди здесь. К тому времени я уже обчистил несколько домов, был совершенно уверен в себе и думал, что меня невозможно поймать. У меня было несколько отмычек, знаешь, что я имею в виду? Я хвастался ими и называл себя мастером искусства, думая, что сам Тартар снял бы передо мной шляпу. Дошел до того, что никогда даже не думал посмотреть на вещи так, как должен смотреть умный бык.

Гагарка замолчал, и Шелк спросил его:

— Какую деталь ты пропустил?

— Долг, патера. — Гагарка хихикнул. — То, чего нет у Крови, и поэтому он не должен тебя волновать.

— Все равно расскажи мне, — попросил Шелк.

— Хорошо, патера. Тот бычара, хозяин дома, имел хорошую работу, сечешь? Заботился об обуви и всем таком у Горностая. Ты знаешь о Горностае, владельце гостиницы? Золотой или, может быть, два за ужин. Золотые места вроде этого работают в сцилладень, потому как ночь сфингсдня у них самая прибыльная, сечешь? Так что я подобрал день, когда он отложил немного и дрых, как солдат. Если бы я спугнул с гнезда его толстуху — то есть поднял на ноги его жену, патера, — она бы рукояткой метлы вытащила его с соломенного матраца, и мне бы пришлось делать копыта под мою собственную мелодию. Только он был должен заплатить их, сечешь? Горностаю. Они держали деньги для него, и этот бык был настороже, или почти. В результате он схватил меня, и я огреб по полной.

Шелк кивнул.

— А сегодня ночью ты, патера, собираешься сделать то же самое. Это не умно. Ты не знаешь, кто там есть или кого нет, какого размера комната или что там за окна. У тебя в руке нет ни одного козыря.

— Наверно, ты можешь мне что-то рассказать, — ответил Шелк.

Гагарка поправил висевший на поясе тяжелый тесак.

— Это надежный каменный дом с флигелями по каждую сторону. В каждом флигеле по три этажа, посреди — два. Когда заходишь через главный вход, как я, там большая гостиная, а дальше меня не пустили. Бык, который рассказывал мне о доме, сказал, что там есть главный подвал, а под ним еще один, тайный. Везде охранники. В моем стекле ты видел одного такого. И еще есть высокий «фаллос», прошу прощения, патера, — то есть талос. Как я тебе уже говорил.

— А ты не знаешь, где Кровь спит?

Гагарка покачал головой, едва видимое движение:

— Во время ночьстороны он не спит. Умный бык никогда такое не делает, сечешь? Бизнес держит его на ногах вплоть до тенеподъема. — Чувствуя, что Шелк не понял, Гагарка уточнил: — Люди приходят поговорить с ним, как я когда-то, или приезжают те, кто работает на него, со снятыми шляпами, а он говорит им, куда идти и что делать.

— Понимаю.

Гагарка взял поводья осла поменьше и взобрался на своего.

— У тебя осталось четыре, могет быть, пять часов до тенеподъема. Потом ты должен вернуться. Если бы я был тобой, патера, я бы не подходил шибко близко к этой стене. По ее верху может ходить охранник. Я знаю, что они так делают.

— Хорошо. — Шелк кивнул, думая о том, что он должен как-то замаскироваться, прежде чем вообще подходить к стене. — Спасибо тебе. Что бы ты ни думал, я не предам тебя; и я не дам себя поймать, если смогу.

Глядя, как Гагарка уезжает, Шелк спросил себя, как тот выглядел, когда был школьником, и что такого в нем нашла майтера Мята, которая говорила, что молодой Гагарка произвел на нее большое впечатление. Быть может, то, что Гагарка по-настоящему верил, несмотря на тяжелый взгляд и воровской жаргон; в отличие от многих внешне благопристойных людей, его вера была больше, чем суеверие. Совсем не случайно на стене его мрачной пустой комнаты появилось изображение улыбающейся Сциллы. Ее присутствие открыло Шелку больше, чем стекло Гагарки: в глубине своего сознания Гагарка стоял на коленях, поклоняясь богам.

Вдохновленный этой мыслью, Шелк сам встал на колени, хотя острые камни, усеивавшие вершину холма, немедленно впились в него. Внешний предупредил, что он не получит помощи — тем не менее он не запретил попросить помощь у других богов; и темный Тартар был покровителем тех, кто пошел против закона.

— Черного ягненка тебе одному, Тартар, и так быстро, как я смогу себе позволить. Не забудь обо мне, который пришел сюда, служа младшему богу.

Но Кровь тоже действовал вне закона — занимался ржавчиной, женщинами и даже контрабандой; во всяком случае, Гагарка на это намекнул. Вполне возможно, что Тартар будет благоволить Крови.

Вздохнув, Шелк встал, стряхнул пыль со своих самых старых брюк и начал спускаться по каменистому склону холма. Что будет, то и будет, и нет выбора: надо выполнять задачу, с помощью темного бога или без нее. Быть может, на его стороне Дву-Видящий Пас или Жгучая Сцилла, которая имела здесь больше влияния, чем брат. Безусловно, Сцилла не хотела бы, чтобы город, в котором ее почитают больше всего, потерял мантейон! Приободрившись, Шелк снова стал спускаться.

Слабое золотое сияние дома Крови быстро исчезло за верхушками деревьев, и вместе с ним бриз. Воздух опять стал горячим, удушливым и затхлым, переполненный летом, затянувшимся совершенно необъяснимо.

Или, возможно, нет. Пока Шелк пробирался между тесно стоящих стволов деревьев, чьи листья и сучки трещали под его ногами, он размышлял о том, что, если бы этот год был бы нормальным и лес лежал бы глубоко в снегу, было бы совершенно невозможно делать то, что он делает. Может ли такое быть, что это мучимое жаждой, чересчур горячее и, похоже, неизменное время года было продолжено специально для него?

На несколько мгновений эта мысль заставила его остановиться на полушаге. Вся эта жара и пот, ради него? Ежедневные страдания бедной майтеры Мрамор, ужасная сыпь у детей, высохший урожай и пересыхающие ручьи?

Мысль прошла, как только он сообразил, что едва не упал в глубокий овраг, но по счастливой случайности ухватился за ветку, которую даже не видел. Очень осторожно он спустился с бугристого берега, встал на колени на сглаженных водой камнях и попытался нащупать пальцами воду, но ничего не нашел. Быть может, были водоемы выше или ниже, но здесь по меньшей мере то, что было ручьем, пересохло.

Склонив голову набок, он постарался услышать знакомую музыку быстро текущей над камнями воды. Далеко вдали закричал козодой; грубый звук улетел прочь, и опять вокруг него сомкнулась тишина, молчаливое ожидание истомленных жаждой деревьев.

Этот лес посадили во времена кальде (или, по крайней мере, так сказал ему один из учителей в схоле), чтобы вода его ручьев смогла наполнить городские колодцы; и хотя сейчас Аюнтамьенто разрешило богатым людям строить дома в его границах, он оставался обширным лесным массивом, протянувшимся больше чем на пятьдесят лиг[35] к Палустрии. Если все его ручьи высохли, как долго сможет прожить Вайрон? Не нужно ли построить новый город, хотя бы временный, на берегу озера?

Мечтая о свете не меньше, чем о воде, Шелк вскарабкался на противоположный берег и через сотню осторожных шагов увидел между голыми стволами сомкнувших ряды деревьев приветливый блеск небосвета на чистом полированном камне.

Чем ближе он подходил к стене, окружавшей дом Крови, тем выше она становилась. Гагарка сказал, что она высотой в десять кубитов; Шелк, стоявший перед ее массивным основанием и глядевший вверх на беглые отблески небосвета, играющего на верхушках зловещих зубцов, решил, что зубцы — излишняя предосторожность. Заранее обескураженный, он сунул за пояс топорик, размотал тонкую веревку из конского волоса, обмотанную вокруг талии, на одном конце завязал петлю, как советовал Гагарка, и бросил ее вверх, к верхушке одного из зубцов.

Мгновение, которое ему показалось минутой, веревка висела над ним, надеждой на чудо, черная как смоль на фоне сияющих небоземель; ее конец исчезал в слепой мгле, там, где она пересекала безграничное закопченное пятно тени. В следующее мгновение она безвольно легла у его ног.

Кусая губы, он поднял ее, перезавязал петлю и опять швырнул ее вверх. Неожиданно к нему вернулись последние слова умирающего конюха, которому неделей раньше он принес прощение богов, итог пятидесяти лет упорного труда: «Я пытался, патера. Я пытался». С ними вернулись кипящая жара спальни на четвертом этаже, изодранная и полинялая попона на кровати, глиняный кувшин с водой и жесткий кусок хлеба, которым побрезговал бы любой более-менее состоятельный человек и который конюх уже не мог жевать.

Еще один бросок. Шероховатый неумелый набросок женщины, которая ушла, когда конюх больше не мог кормить ее и ее детей…

Последний бросок, и он вернется в старый дом авгура на Солнечной улице — которому принадлежал, — ляжет в кровать и забудет об этом абсурдном плане спасения и о коричневой вши, ползавшей по полинявшей синей попоне.

Самый последний бросок. «Я пытался, патера. Я пытался».

Изображения трех детей, которых их отец видел в последний раз раньше, чем он, Шелк, родился. Все хорошо, подумал он, просто еще одна попытка.

Этим шестым броском он поймал зубец в ловушку, и к этому времени мог только спрашивать себя, действительно ли никто в доме не видел его петлю, раз за разом взлетавшую над стеной и падавшую обратно. Он сильно потянул веревку, почувствовал, как петля затянулась, вытер потные руки об одежду, поставил ноги на отполированный камень стены и начал. Он был уже на высоте двух своих ростов над землей, когда узел развязался и он упал.

— Пас! — Он сказал имя бога громче, чем собирался. Не меньше трех минут он молча лежал, скорчившись, у основания стены, потирая ушибы и прислушиваясь. — Сцилла, Тартар, Великий Пас, вспомните о своем слуге, — наконец пробормотал он. — Не обращайтесь с ним так. — Он встал, поднял веревку и проверил ее.

Петля оказалась перерезанной, почти аккуратно, в том месте, где она должна была держаться за зубец. Ясно, что у этих зубцов острые края, как у клинков мечей; он должен был догадаться.

Вернувшись в лес, он на ощупь нашел среди едва видимых ветвей раздвоенный на конце сук нужного размера. Первый же наполовину слепой удар топориком прозвучал громче, чем выстрел из карабина. Он замер и прислушался, уверенный, что скоро услышит крики тревоги и топот бегущих ног. Но даже сверчки хранили молчание.

Кончиками пальцев он исследовал маленькую зарубку на ветке, которую оставил его топорик. Передвинув пальцы на безопасное расстояние, он опять ударил по суку изо всей силы, а потом остановился и прислушался, как и раньше.

Вдали (как много лет назад, когда он, больной ребенок, услышал сквозь плотно закрытое окно и занавешенные шторы слабое мелодичное позвякивание шарманки в трех улицах от дома — оно объявляло о выступлении серой обезьянки шарманщика) он уловил несколько далеких музыкальных тактов, жизнерадостных и приглашающих. Они очень быстро исчезли, оставив за собой только монотонную песнь козодоя.

Когда он уверился, что они не вернутся, он махнул топориком, потом опять и опять; он бил по невидимому дереву, пока ветка не освободилась, и тогда он прижал ее к стволу родительского дерева, чтобы убрать сучки. Закончив, он вынес грубую рогатину из темноты на освещенную небом поляну у стены и надежно завязал веревку в той точке, где встречались сучья, похожие на раскинутые руки. Единственный сильный бросок послал раздвоенный сук над зубцами; и он твердо зацепился за них, когда Шелк потянул за веревку.

К тому моменту, когда Шелк выбрался на скошенный верх стены, он едва дышал от усталости, а туника и брюки насквозь пропитались потом; там, между шеренгой зубцов и отвесным спуском, он полежал несколько минут, восстанавливая дыхание.

Его уже заметили, без сомнения, — а если нет, неизбежно заметят, как только он встанет. Вставать будет в высшей степени глупо. Переводя дух, Шелк заверил сам себя, что только такой дурак, как он, мог подумать об этом.

Наконец он встал, каждую секунду ожидая оклик часового или пулю из карабина, и ему пришлось призвать каждый клочок самодисциплины, чтобы не смотреть вниз.

Верхушка стены оказалась на целый кубит шире, чем он ожидал, — не уже садовой дорожки. Перешагнув зубцы (пальцы рассказали ему, что у них острые зазубренные края), Шелк припал к каменной верхушке и, нахлобучив поглубже шляпу с низкой тульей и закрыв черным плащом нижнюю часть лица, стал изучать далекую виллу и ее окрестности.

По его оценке, ближайший флигель находился в доброй сотне кубитов от его наблюдательного пункта. Травяная дорожка, о которой упоминал Гагарка, проходила перед фасадом виллы и была по большей части не видна, но белая широкая дорога, судя по всему из измельченного коркамня, бежала от ближайшего флигеля к стене, упираясь в нее в сотне шагов слева. Вдоль дороги стояло полдюжины сараев, больших и маленьких; самый большой из них служил, по-видимому, приютом для поплавков, другой (заметно выше и уже, с забранными проволокой узкими вентиляционными отверстиями в глухой стене) являлся чем-то вроде склада зерна для домашней птицы.

Больше всего Шелка заинтересовал второй по размеру сарай, задняя стенка которого выходила на просторный двор, окруженный палисадом и покрытый сетью. Колья палисада были заострены на конце, возможно частично для того, чтобы удержать сеть на месте; и хотя при мерцающем небосвете было трудно судить, похоже на огороженной области ничего не росло, за исключением случайных сорняков. Загон для опасных животных, вне всякого сомнения.

Он изучил остальные окрестности. То, что виднелось за виллой, являлось двором или террасой; хотя флигель дома почти закрывал его, Шелк заметил каменные плиты и цветущее дерево в керамической кадке.

Остальные деревья были разбросаны по ухоженным газонам с хорошо рассчитанной небрежностью; повсюду стояли живые изгороди. Кровь построил эту стену и нанял охрану, но не слишком боялся вторжения. Для этого здесь было слишком много листвы.