От прощания до встречи

— Мне тоже от войны никакой пользы, — сказал он. — Я человек рабочий. И мой отец был всю жизнь простым рабочим… Но я не могу понять: как маленькая страна может напасть на большую? На что расчет?

— На помощь, — твердо ответил Жичин. — Телефон у вас, как я вижу, немецкий, а пулемет — английский. Вот и весь расчет. С вами нам нетрудно общий язык найти, если будете сами по себе. Важно, чтоб вы куклами не были у пушечных торговцев.

— Так я и предполагал, — произнес он медленно, останавливаясь на каждом слове.

Он рассказал о своей семье, о том, что он на три четверти финн и на целую четверть русский, а невеста у него даже наполовину русская.

Жичин с Ишутиным переглянулись: у них и невест не было. До службы как-то не обзавелись, не успели, а на службе какие невесты?

На тумбочке что-то загудело. Жичин не сразу догадался, что это телефон.

— Теперь это вам, — сказал пленный.

Жичин взял трубку и услышал голос Прокофьева:

— Поблагодари своих комсоргов — информация оказалась точной. Что интересного видно с маяка?

Жичин обещал доложить через пару минут, признался, что заговорились с пленным. Трубка была еще у него в руках, когда Ишутин прошептал, что на юго-востоке появились темные точки. Жичин повторил его слова. Прокофьеву и услышал приказание наблюдать и докладывать.

В рассветной синеве у самого горизонта что-то темнело и копошилось. Живое существо разрасталось вширь и вглубь. Это могли быть только люди, потому что в лютый мороз никому больше нет дела до скованного льдом залива. Сердце так и заколотилось от радости: это ж отряд балтийцев. Рота сделала свое дело, и они могли встретить друзей с чистой совестью.

А вдруг это белофинны? Невероятно, конечно. Финны шли бы с севера либо с северо-запада. И по времени это может быть только кронштадтский отряд. Но на войне, как говорят, и опасно самое невероятное: возьмут да ударят с юго-востока. Жичин собрался было звонить Струкову и Прокофьеву, но пленный протянул ему бинокль.

Стоило поднести к глазам бинокль, как все опасения рассеялись. По одним лишь халатам-панцирям можно было безошибочно определить: войско это было не финское. Жичин связался с батареей и доложил Струкову, что с юго-востока к острову приближается родной отряд.

Едва главные силы отряда ступили на остров, с берега открыли шквальный огонь. Ишутин вызвался засечь огневые точки, а Жичин с двумя бойцами и пленным пулеметчиком двинулись к штабу. Струков и Прокофьев, оказывается, предвидели артиллерийскую атаку и облюбовали для отдыха отряда безопасное место под гранитной скалой. Там Жичин и нашел в полном сборе штаб отряда.

Все утро береговые батареи противника — а их было около десятка — держали отряд под непрерывным огнем. Поскольку чуть ли не весь отряд был вовремя и надежно укрыт, пострадали единицы, хотя нервное напряжение от многочасового налета сказывалось едва ли не на всех.

А когда ближе к полудню стрельба стихла и ребята воспряли духом, начальника штаба позвали к радиотелеграфу. Он вернулся обратно утомленный и крайне озабоченный.

— Что там? — нетерпеливо спросил командир.

— Продолжать выполнение приказа, — ответил капитан. — Действия начать немедленно.

— На то и посланы, — заметил командир и приказал позвать к нему ротных. — Надо подумать, как разумнее рассредоточить отряд.

Улучив минуту, Жичин подошел к начальнику штаба и тихо спросил, что означает «продолжать выполнение приказа».

— Наступать на берег, — ответил капитан. — Немедленно.

— Но они, вероятно, и огонь откроют немедленно, — сказал Жичин.

— Во-о, во-во, — подхватил капитан. — Этого и хочет от нас командование. Именно этого. — Он хитровато прищурился, добавил с улыбкой: — Дога-адливая комсомолия нынче пошла.

— Так то же верная гибель, — произнес Жичин шепотом.

Капитан взял его под руку, отвел в сторону.

— Наши части в эти минуты штурмуют Выборг, — сказал он доверительно. — Войск там, должно быть, видимо-невидимо. Куда ни угодит снаряд, все равно попадет в людей. А тридцать стволов, — он кивнул на финский берег, откуда вновь доносилась канонада, — это не шутка. Все они бьют сейчас туда, могут и штурм сорвать.

Все Жичину стало ясно. Самое лучшее, что можно было в такой ситуации придумать, — это прикусить язык. Он поблагодарил капитана, посоветовался с Прокофьевым и отправился в роты.

«Огонь на себя» — это не самая легкая операция, и Жичину хотелось поговорить с ребятами, взглянуть им в глаза. Он чувствовал, что глаза перед атакой могут сказать о человеке если не все, то очень многое. Начать бы, конечно, лучше с самого себя. Очень жаль, что не видишь собственных глаз. Видишь руки, ноги, а самого главного в себе не видишь. Впрочем, и так он мог сейчас сказать, что выдюжит. Зло появилось, а со злом сам черт не страшен.

До выхода на лед ему удалось перемолвиться лишь с Сашей Орленковым. Вот у кого глаза лучистые, спокойные, готовые к любой неожиданности. Жичин кое-что рассказал ему о ночном бое, он слушал в оба уха, просил рассказать подробнее, но его позвали к командиру взвода. На прощание он сказал потихоньку, что комсомольского вожака собираются представить к награде.

Эта весть вогнала Жичина в краску. Кто-кто, а сам-то он знал, что не сделал ничего такого, за что можно было бы его выделить. Если за ночной бой надо кого-то отличить, то больше всех этого отличия заслужил политрук Прокофьев. Если б не он, Струков едва ли решился бы на атаку. Кое-кого из бойцов можно было бы отметить: Ишутина, к примеру.

«А может быть, оттого пал на меня выбор, что я комсомольский секретарь? — подумалось Жичину. — Не мне лично захотели честь воздать, а вожаку комсомола. И так могло случиться. Но так случиться не должно. Я ведь, помнится, в мыслях даже осуждал Прокофьева и Струкова за их чрезмерное, как мне казалось, рвение. По недомыслию, конечно, по незнанию, но осуждал. С какими же глазами я буду награду получать? Нет, это надо исправить, а то со стыда сгоришь». Он нашел Прокофьева, все чистосердечно выложил ему и, кажется, встретил в его глазах понимание.

— Все будет по справедливости, Федор, — сказал он. — Нам бы лишь от Выборга огонь отвлечь. Там судьба войны решается, что всем помнить надо.

Они вышли на лед, по-родному поглядели друг другу в глаза, обнялись и двинулись в разные стороны.

Едва на льду появились первые построения, с берега вновь ударили батареи. Снаряды рвались то тут, то там. Жичину подумалось, что он больше всего мог быть нужен в первой роте, туда и подался. Ротный улыбнулся ему как старому знакомому. Было и что-то новое в его приветствии: этакое подчеркнутое, но неподдельное внимание. Когда он заговорил о маяке, Жичин понял: о ночном бое уже растрезвонили. Сказал ему, что с маяком обошлось на редкость легко. Он самодовольно прищурился.

— Ты парень дельный, я это сразу определил.

Только он произнес эти слова, как вблизи от них — метрах в пятнадцати, не больше — в лед со звоном врезался крупный снаряд, и в тот же миг перед ними вырос столб воды. Вода на глазах стала оседать, обдавая их брызгами. Ротный рассмеялся.

— Я даже испугаться не успел, — сказал он. — Такая дура — и вся «за молоком».

Он озабоченно оглядел свое воинство, крикнул старшине:

— Передайте по цепи — дистанция между бойцами двадцать метров!

Команда птицей полетела по рядам бойцов.

— Нам тоже надо расходиться, — сказал ротный. — В такой бане купаться лучше по одному.

Это тоже было верно. Жичин облюбовал себе место на стыке со взводом связи и остался наедине с вражескими снарядами и со своими мыслями.

Залив сейчас напоминал огромное шахматное поле, заставленное белыми фигурами. Оно росло, это поле, ширилось и медленно продвигалось к берегу. Чем медленнее, тем, казалось, неотвратимее. Батареи на берегу неистовствовали. Снаряды рвались каждую минуту, и уже не брызги, а сплошная морось повисла над заливом. А фигуры как двигались, так и продолжали двигаться. Сколько видел глаз, все они оставались на своих местах, четко определенных приказом.

Это же чудо как хорошо получилось! Жичин клял себя последними словами за свой разговор с начальником штаба. «Огонь откроют…», «Верная гибель» — ужасно! Какая гибель, когда все идет как нельзя лучше. Да и не в этом дело. Ужасно то, что подверг сомнению приказ, начал даже обсуждать его с начальником штаба. Будущему флотскому командиру непростительно. Приказ есть приказ. Это он знал. В училище объясняли не однажды: без приказа, без святого к нему отношения не может быть ни флота, ни армии. Здесь, в ледовом походе, он понял это. Понял и устыдился своей военной неграмотности и распущенности. Командир ставит задачу, отдает приказ. Он не обязан объяснять причин, вызвавших приказ к жизни. Больше того: зачастую он обязан держать их в тайне. И это Жичин вроде бы знал. Здесь же, под разноголосый свист снарядов, он не только понял, но всем своим существом впитал в себя железную необходимость такого установления. Знай финны истинную цель советского командования, они бы и сейчас гвоздили из орудий по Выборгу, а на отряд выставили бы пулеметы и то на случай, если б балтийцы рискнули подойти ближе к берегу.

Чуть впереди справа вместе с султаном воды высоко вверх поднялась человеческая фигура. На мгновение застыв в верхней точке, она стала опускаться вниз. Он бросился на выручку и обнаружил в полынье живого старшину взвода связи. От удивления раскрыл рот.

— Говори громче! — крикнул старшина. — Уши заложило.

Жичин протянул ему палку, он ухватился за нее и через минуту стоял рядом, стряхивая воду. Жичин помог ему снять маскировочный халат. Деловито осмотрев и ощупав себя, он сказал, что сменить придется носки, ботинки и ватные брюки. Телогрейка была почти сухая.

Снаряды рвались по-прежнему. У него было ощущение, что со страхом он распрощался насовсем. Случай же со старшиной щедро одарил его бодростью. И ребята шли как ни в чем не бывало. Словом, операция развивалась на редкость удачно.

По цепям пронеслась команда: замедлить шаг. Это означало, что берег был уже недалеко и что командование не намерено пускать отряд в зону досягаемости финских пулеметов. Жичин замедлил шаг и впервые за весь день почувствовал усталость. Он заметил: в бою устаешь меньше, чем на марше.

На горизонте из-за облаков выкатилось солнце, большое, красное. Оно на глазах оседало и вскоре скрылось где-то в Швеции, чтоб завтра утром засиять над Ленинградом. Утром оно взошло и принесло известие о мире.

Через несколько дней балтийцы-лыжники возвратились в родной Кронштадт. От весенних лучей солнца залив раскис, под лыжами хлюпала вода, устали все до изнеможения, но в самую трудную минуту, когда, казалось, не было уже никаких сил, на берегу заиграл оркестр, окруженный сотнями кронштадтцев, мягкий западный ветер донес звуки залихватского марша, и ноги сами понесли бойцов к дому. А дома, в балтийской столице, уже оттого дышалось вольготно, что это был дом. Не постоянный, не на всю жизнь, но близкий, до слез близкий.

ОТ ПРОЩАНИЯ ДО ВСТРЕЧИ

Рассказ

Девин вышел на верхнюю палубу, и взгляд его невольно привлекла панорама города.

Таллин… Этот город он увидел впервые год назад. Такая же тяжкая стояла жара, а на душе, помнилось, было легко и радостно. Город тогда только что избавился от буржуйских порядков, и древние улицы пестрели нарядными платьями, светились юными улыбками. Из множества девичьих улыбок в память ему вошла и навечно там закрепилась одна. Больше ему и не надо было. Стоило только шевельнуть краешком памяти, как эта улыбка оживала, и поглупевшее сердце, на миг замерев, вприпрыжку бежало ей навстречу.

Интересный город: древний, строгий, а в памяти держался девичьей улыбкой.

Это было год назад, а теперь к городу с трех сторон подступали немцы. Девин не стратег, он рядовой радист-краснофлотец, но на третьем месяце войны и ему стало ясно, что судьба Таллина предрешена. Как это ни горько, а придется его оставить, как уже оставили немало других городов. На помощь армейским батальонам посланы были морские бригады, они-то, по флотским слухам, и сдерживали натиск противника. Видимо, им стало невмоготу, коль потребовалась новая бригада.

На утренней поверке лейтенант Жичин спросил, кто хотел бы добровольно пойти в эту бригаду. Девин подумал, что ему сам бог велел отозваться первым, и спокойно шагнул вперед. К нему присоединились еще двое. Лейтенант пытливо оглядел храбрую троицу и остановился на нем, на Девине. Командир не объяснил свой выбор, но Девин был хорошим стрелком, и причину все усмотрели в этом. Что ж, пусть будет так, решил Девин.

Через час подойдет катер, и он отправится на берег, а пока…

Получив разрешение, он поднялся на сигнальный мостик. Отсюда и город хорошо виден, и, конечно, весь корабль. С кораблем он вскоре распрощается, и никто, наверное, не сможет ему сказать, встретятся ли они вновь. Никто, разве только сам он, сам. Сейчас надо полагаться на себя. На свою силу, на смекалку, на уменье без промаха стрелять.

Город раскинулся по берегам двух заливов, разделенных длинным полуостровом, мрачноватый средневековый город. Хорошая голова была у человека, облюбовавшего это место. Думала, надо полагать, о надежной жизни. Башни и крепостные стены появились потом, их вершители не раз, наверное, добрым словом вспоминали ту голову. Над старым городом недвижно висела легкая дымка, почти касаясь верхушки Длинного Германа. Этим смешливым именем эстонцы нарекли высоченную башню, венчавшую замок Тоомаса, самое, пожалуй, примечательное сооружение Вышгорода. Дымка простиралась и на Нижний город, доводившийся Вышгороду близким родственником и соседом. Вглядевшись повнимательнее, Девин различил главную площадь (название ее, как ни старался, вспомнить не мог), нашел приметную башню со шпилем, на котором возвышался Старый Тоомас, и даже, как ему показалось, угадал узкие улочки вокруг площади.

Когда бы не та памятная улыбка, остановившая его быстрый шаг по узкой улице рядом с площадью, Девин сейчас не разглядел бы в городе ничего волнующего, и Таллин был бы для него обыкновенным городом, как сотни других. Все пошло с этой улыбки. Шел он по улице, шел, по обыкновению, быстро, хотя спешки особой и не было, командирское задание он исправно выполнил и часа два-три мог погулять по городу. Мог, но что за гулянье в одиночку? Словом не с кем перекинуться. Он уже направил стопы на свой учебный корабль и вдруг заметил эту загадочную улыбку. Такая в ней была сила, что Девин помимо своей воли замедлил шаг и остановился. Перед ним стояла девушка и с откровенным любопытством разглядывала его. Синие глаза светились веселой девичьей тайной. Девину подумалось, что девушка, наверное, где-нибудь его видела и теперь хотела, чтоб он ее вспомнил.

— Здравствуйте, — сказал он, напрягая память и все больше убеждаясь, что видит ее впервые.

— Стравствуйте, — ответила девушка, усилив свое приветствие легким кивком и изящным книксеном. Книксен был Девину в диковинку, и он слегка смутился.

— Мы с вами где-нибудь встречались? — спросил он.

— Я не снаю. Тумаю, что нет. — Ее мягкий акцент был так мил и так шел к ее мягкому взгляду, к нежному привлекательному лицу, тронутому легким загаром, что Девин не представлял себе, как он теперь с ней расстанется.

— Вы прошлым летом в Ленинграде не были? В Эрмитаже?

— Не-ет… — Она покачала головой. — А вы мошете коворить чуть медленно?

— Конечно, могу! Мне почудилось, что я вас в Эрмитаже видел. И вообще, кажется мне, я знаю вас давно-давно.

— О-о, это хорошо. Это не так, но это все равно хорошо.

Они глядели друг на друга и улыбались. И тот, и другая высокие, ладные, она в белом летнем платье, он в белой форменке с голубым воротником.

— Я уже три лета учусь русскому языку. Как увитела русского моряка, с ратостью потумала: вот случай поковорить по-русски. Только не снала как… Мы веть не снакомы.

— О-о, за этим дело не станет. Меня зовут Андрей. Андрей Девин. — Он весело протянул ей руку.

— А я — Ютта. Ютта Паас.

Он так сжал ей руку, что Ютта невольно ойкнула.

— Больно? Я вроде чуть-чуть и дотронулся.

— Ну и чуть-чуть… — вымолвила она, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. — У вас не рука, а ру-чи-ща.

— Я же не девушка.

— Это, мешту прочим, витно с первого всклята.

Девин заулыбался, расцвел. Всем, всем по душе ему была эта девушка. И стать у нее завидная, и улыбка душевная, и акцент милее не придумаешь. Так бы и стоял около нее, так бы и слушал да любовался.

— Мы стоим стесь, наверное, целый час, как клупые сумасшедшие люти. Не хотите ли посмотреть коротские улицы, площати?

— Конечно, хочу! — воскликнул Девин. — Я же всего второй раз в городе!

— Каким временем вы располагаете?

— Часа два еще есть.

И они пошли. Узкая улочка вывела их на площадь. Ютта заставила его несколько раз повторить название площади, он охотно повторял, а через год никак не мог вспомнить. Зато башню со Старым Тоомасом запомнил хорошо. На площади стояло старинное двухэтажное здание ратуши, широкое, приземистое, сработанное на века. Красоты в нем никакой не было, а вот башня над ним привела Девина в изумление. Она была стройна и изящна, вверх возносилась легко, свободно; казалось, она парила над площадью и вместе со своим шпилем и прикованной к нему фигурой старого воина готова была в любой миг оторваться от земли и взлететь в небо.

— Это Старый Тоомас, — сказала Ютта, кивая на вознесенного вверх металлического воина с флагом в руке и с мечом за поясом. — Наш страж и защитник.

Этой башней и Старым Тоомасом Девин потом любовался не однажды. Вернувшись на корабль, он рассказал своему командиру о встрече с синеглазой Юттой, о ее ласковой улыбке, о бархатном акценте, и командир, приняв близко к сердцу душевное состояние моряка-радиста, старался при первой же возможности отпускать его в город.

В одну из последних встреч, должно быть предчувствуя скорую разлуку, Ютта с тревогой заговорила о войне. По ее словам, она бы не повела об этом речь, когда б разговоры о фашистской угрозе не слышались в городе на каждом шагу. Ей захотелось узнать, что по этому поводу думает русский воин. Девин не собирался расстраивать юную эстонку, успевшую за какую-то неделю прочно поселиться в его сердце, но и лукавить он не мог. Он сказал ей, нахмурившись, что от фашистов можно ожидать самого худшего и что надо себя к этому готовить. В эту минуту они проходили мимо городской ратуши, и Ютта остановила его. Запрокинув голову и подняв глаза на Старого Тоомаса, она тихо промолвила, что одним старым мечом с фашистами, наверное, долго не навоюешь. Девин принялся успокаивать ее. Она долго его слушала, внимая каждому слову, потом улыбнулась и сказала не то в шутку, не то всерьез, что ей теперь не страшно: у нее есть Молодой Андрей и не с мечом старым, а с пушками и танками, с кораблями и самолетами. Она до того ладно это сказала, что Девин и сейчас, год спустя, помнил каждое слово и каждый его оттенок.

Он попросил у дружка-сигнальщика бинокль и еще раз прошелся не спеша по знакомым местам города. Цейсовские стекла так высветлили их и высвежили в его памяти, что на минуту он ощутил себя там, в городе, и ему вроде бы прояснился утренний его шаг вперед, в неведомую морскую бригаду.

Левее Старого Тоомаса из высокого дома валил густой черный дым. Не иначе, как фашистская бомба сработала. Горькие дымы тянулись вверх и в других местах города.

Подошла пора окинуть взором родной корабль. Бинокль был не нужен, и Девин вернул его сигнальщику. С мостика крейсер смотрелся, пожалуй, лучше, чем из любой другой точки, отсюда хорошо были видны все его достоинства и прежде всего сочетание строгого изящества линий с внушительной боевой мощью. Корпус корабля и палубные надстройки, поднятые вверх на прочной металлической треноге, орудийные башни главного калибра и торпедные аппараты, зенитные батареи и крупнокалиберные пулеметы — все было выдержано в самых ладных пропорциях, необходимых для успешного боя. Будь Девин инженером-оружейником или кораблестроителем, он, возможно, придумал бы что-либо получше, но рядовому краснофлотцу-радисту крейсер казался верхом совершенства.

Поднявшись в полукруглый и довольно просторный по корабельным понятиям пост наблюдения за подлодками, он обвел взглядом большой таллинский рейд, вместивший десятки разнокалиберных транспортов и боевых кораблей. С грустью подумал, что все они скоро возьмут курс на восток.

— Посиди, Андрюха, — пригласил его бойкий сормович Костя Кривопалов, кивнув на высокий круглый табурет, — в ногах правды немного да и табуреты такие встречаются лишь в роскошных барах. Понял? Или, скажешь, бывал в этих барах и знаешь их наперечет?

— Нет, не знаю. Зашел к тебе поучиться, — съязвил Девин.

— Вот это ты сделал правильно, — сказал Костя, не моргнув глазом. — Года два назад в Сингапуре сидели мы с Колей Матушкиным на таких же вот круглых подзадниках в одном барственном заведении, потягивали холодное пивцо с подсоленными орешками…

— Во-первых, не с орешками, — перебил его Коля Матушкин, — а с воблой, во-вторых, не в Сингапуре, а в Петергофе, в-третьих, не в баре, а в буфете городского парка, в-четвертых, не сидели мы, а стояли, оглядываясь по сторонам, боялись, как бы не нарваться на патруль, а в-пятых…

— Некогда мне, братцы! — взмолился Девин. — Хорошо с вами, но некогда. Через полчаса отправляюсь на берег, в морскую бригаду.

Разбитной сормович не удивился словам Девина — за несколько недель войны он отучился чему-либо удивляться, — но взгляд на радисте задержал дольше обычного.

— Тем паче присядь, — сказал он тихо.

Девин на минуту присел и спешно с ними распрощался. Обошел палубу, потрогал башенную броню, спустился в радиорубку. Верные друзья-товарищи проводили его молча, а чувства свои вложили в крепкие рукопожатия. Лишь лейтенант Жичин, его командир, дойдя вместе с ним до трапа, обнял его и сказал на прощанье:

— Мы тебя ждем, Андрей. До скорого возвращения.