От прощания до встречи

Василий Шкаев

ОТ ПРОЩАНИЯ ДО ВСТРЕЧИ

_{повести и рассказы}

ЛЕДОВАЯ БАЛЛАДА

Рассказ

О морях и о дальних странах Федор Жичин начал мечтать задолго до училища. В юношеских мечтах он избороздил всю Балтику, из конца в конец — от Босфора до Гибралтара — прошел Мраморное, Эгейское и Средиземное моря, боролся с коварным Бискайским заливом, поглотившим тысячи флотских душ. Не однажды заходил он в порты Индии и Японии, Норвегии и Англии.

О чем он никогда не гадал и не думал — это о пехоте. Понимал, что роль ее на войне серьезная, но у него было другое призвание. И вдруг ни с того ни с сего — пехота. Не совсем обычная, морская, но все-таки пехота. И самое удивительное — Жичин нисколько не жалел, даже рад был этому обстоятельству. Да и некогда было жалеть: началась война.

…На дворе стоял март, а мороз завернул тридцатиградусный. Выпустит жгучее жало — дюжина бойцов выходит из строя. Никто еще в глаза не видел противника, а тридцати штыков недосчитывались. Кто-то ноги обморозил, кто-то руки. Так пойдет дело — можно без единого выстрела растерять весь отряд. Эти мысли следовали за Жичиным неотступно и с каждым шагом, с каждым взмахом палок становились навязчивее и тяжелее.

Он шел в третью роту. В походе отряд растягивался на добрый десяток километров, и, чтобы попасть из одной роты в другую, надо было шагать да шагать. Вот он и шагал. Лыжи скользили легко, со свистом, а на душе все равно скребли кошки. Навстречу поднималось солнце, бесконечно белый залив был так ослепителен, что временами темнело в глазах.

Солнце теперь будет мешать целый день. К вечеру глаза покраснеют и наслезятся, как от едкого дыма, а в голове до самого утра будет стоять колокольный звон. Жичин знал это по вчерашнему дню и по ушедшей ночи.

Весь день вчера слепило глаза, щекотало в носу, и весь день хотелось пить, как в знойной пустыне. Солдатский заплечный груз, нелегкий сам по себе, тяжелел час от часу; то и дело прошибал пот. А к вечеру ударил мороз. Белые маскировочные халаты вздулись колоколом, и казалось, чуть стукни — зазвенят на всю Балтику. Идти в таком колоколе было очень неудобно.

Истинное же мучение началось, когда стемнело. По ночам люди обыкновенно спят, даже на войне, а отряду до рассвета надо было во что бы то ни стало дойти до острова и с ходу атаковать его. Вот тут-то и столкнулись с противником, которого явно недооценили. Это были торосы. Обыкновенные ледяные торосы. Из-за войны корабли бороздили Балтику до самой зимы, и весь лед в Финском заливе был исколот и переколот, ледяные глыбы самых невероятных очертаний возвышались на каждом шагу. Днем их легко обойти, а ночью… Нежданно негаданно лыжи натыкаются вдруг на скалу, и летит на нее человек прямо носом. Поломанных лыж и разбитых носов было едва ли не столько, сколько встречалось на пути этих ледяных чудовищ.

На рассвете, подстелив лыжи, вздремнули. Час-полтора, не больше. Продрогли насквозь. Лучше б не ложиться. А когда подсчитали потери от мороза и от торосов, поистине прослезились. Надо было тотчас же что-то придумывать. Жичин, конечно, догадывался, что мысли такие тревожат не одного его, но легче от этого не становилось.

На подходе к третьей роте ему встретились политрук Прокофьев и капитан Матюшенко. Он знал их раньше, оба были из одного с ним училища, а с Прокофьевым они вместе получали назначение в отряд. Бригадный комиссар из Пубалта[1] долго расспрашивал их про училище и раза два, как бы невзначай, поинтересовался, умеют ли они ходить на лыжах. По правде сказать, лыжники они были не ахти какие, но уже смекнули что к чему и, не сговариваясь, выдали себя чуть ли не за чемпионов. Неизвестно, поверил ли комиссар или не поверил, только к концу беседы объявил, что оба назначены в Особый лыжный отряд балтийских моряков: Прокофьев — секретарем партийного бюро, а Жичин — комсомольским секретарем.

Жичин был в восторге. Прокофьев тоже. Какая-то сила мгновенно подняла их и бросила друг к другу. Они вели себя непозволительно, комиссар вправе был наказать их, но в ту же минуту вышел из-за стола и обнял их. Он сказал, что ничего иного от таких молодцов и не ожидал.

Что ж, там, в Кронштадте, они и впрямь были молодцами, особенно Прокофьев. Он держался свободно и просто, хотя всегда был собран, подтянут. Редко кому давалось это сочетание, считавшееся флотским шиком, — собранность и непринужденность. И статен он был на редкость, и китель на нем сидел отменно. Самые отпетые флотские форсуны заглядывались на Прокофьева и в душе завидовали ему.

Он и сейчас ладен, политрук Прокофьев, хотя на нем, как на всех, неуклюжие ватные штаны, такая же телогрейка и грязный, измятый маскировочный халат.

А вот молодцами их сейчас не назовешь. У молодцов все комсомольцы были бы в целости и сохранности.

Эти мысли, должно быть, написаны были у Жичина на лице, потому что капитан Матюшенко, едва с ним поравнявшись, обернулся к Прокофьеву и заворчал потихоньку, но так, чтобы слышно было и ему:

— Что-то наша комсомолия нос повесила. Ни дать ни взять — старички. Завтра утром бой предстоит, а с таким запалом и назад немудрено повернуть. Прямым ходом в Кронштадт. А что? Возьмут да и обгонят беспартийных.

Он скосил на Жичина глаза и едва заметно улыбнулся.

— Вполне возможно, товарищ капитан, — ответил Жичин. В трудную минуту он решил призвать на выручку свой юмор. Так же, по всей видимости, как и Матюшенко. — При таком вожаке все возможно, — добавил он.

Собеседники по достоинству оценили его ответ и прекрасно поняли его первопричину — удрученное состояние.

— На двенадцать часов назначено партийное бюро, — мягко сказал Прокофьев. — Приходите-ка, мил человек, там и поговорим обо всем. Можно бы и сейчас, да нам с начальником штаба, — он кивнул на капитана Матюшенко, — срочное задание дано, и мы до двенадцати — кровь из носу — должны его выполнить.

— Большой привал разве в двенадцать? — спросил Жичин.

— Большого привала нынче не будет, — спокойно ответил Прокофьев. — На ходу, мил человек. Сейчас все будет делаться на ходу. Разве не видишь: иного пути нет.

Жичину об этом как-то не подумалось, и он должен был признаться себе в этом. Он, конечно, признался бы и Прокофьеву, но тот, лихо оттолкнувшись палками, уже догонял капитана Матюшенко.

Заседание бюро началось в двенадцать. Минута в минуту. Только вряд ли его можно было назвать заседанием. Никто не сидел, даже не стоял никто — все двигались. Члены бюро и парторги рот шли рядом с Прокофьевым, приглашенные — чуть сзади.

Впереди двигались штаб и вторая рота, по флангам — первая и четвертая роты. Замыкали походный строй взвод связи и третья рота.

— Если бы у нас было время, — начал Прокофьев, — можно было б порассуждать о необычайности нашего заседания. Но времени нет. Завтра утром прямо с ходу в бой. Предлагаю приступить к делу. Нет возражений? Товарищ Савельев! — крикнул он, обернувшись назад.

От группы приглашенных отделился худой длинный боец и в два рывка поравнялся с Прокофьевым.

— Партийному бюро рекомендовали вашу память. Говорят, что вы всю «Полтаву» наизусть знаете, всего «Онегина».

— Да уж подзабыл кое-что, товарищ политрук.

Прокофьев улыбнулся и сказал, что партийное бюро разрешает коммунисту Савельеву на время забыть и «Онегина» и «Полтаву». А вот то, что будет на бюро, забывать нельзя. Надо внимательно все слушать, запоминать и на первом же большом привале весь разговор обратить в толковый, деловой протокол. Ясно?

— В повестку дня рекомендуются два вопроса, — продолжал Прокофьев. — Первый — прием в партию. Второй — борьба с обмораживанием. Есть другие предложения? Нет. Товарищ Ишутин!

Не повезло Ишутину. Рванулся он, чтоб побыстрее предстать перед партийным бюро, но, как на грех, слетело вдруг крепление, соскочила лыжа, и набиравшему темп заседанию пришлось пережить неприятную паузу. Жичин полагал, что Прокофьев немедленно учинит парню разнос — так, во всяком случае, сделал бы он, Жичин, — но политрук поступил по-другому. Он участливо осведомился, в порядке ли теперь крепление, сам убедился, что для беспокойства нет причин, и лишь после этого продолжил заседание.

— В партийную организацию поступило заявление, — сказал он и полез было в сумку за этим заявлением, потом улыбнулся, махнул рукой. — Сам заявит. Кто рекомендующие?

— Командир отряда, краснофлотец Федюшин и я, — ответил парторг второй роты Резвов.

— Ясно. Пожалуйста, товарищ Ишутин.

— Нам сказали, что завтра бой, — начал Ишутин. — Вообще, может, страшно будет, как знать? А если примут в партию, у меня не будет права… И вообще… У меня отец коммунист, старший брат тоже…

— Все?

— Все, товарищ политрук.

— Вопросы?

Самым въедливым дознавателем оказался парторг второй роты Резвов. Для начала он спокойно поинтересовался, в порядке ли у Ишутина ноги. Он прекрасно знал, что ноги у Ишутина обморожены, и этот вопрос рассердившийся Ишутин не мог расценить иначе, как ехидство. Будь он с Резвовым один на один, он бы по-дружески сказал ему пару крепких слов. Знал это парторг, потому и приберег вопрос для бюро. Пришлось ответить, что ноги не совсем в порядке. Последовал еще вопрос, по каверзности не уступавший первому. Резвов спросил, как это бывалый, опытный краснофлотец умудрился обморозиться, словно был захудалым салажонком. Ничто не могло так задеть Ишутина за живое, как уподобление салажонку. И опять он не мог толком отбрить Резвова, потому что разговор шел официальный. Мрачно, нехотя ответил Ишутин, что проявил халатность. И на этом Резвов не успокоился. Ничего Ишутину не оставалось, как сознаться: ноги обморозил по той причине, что были малы ботинки. Больше ничего добавлять не хотел. За него сказал Резвов. Ботинки Ишутину и вправду стали малы, но лишь… со вчерашнего вечера. Что за чудо с ними вышло? Не мороз ли ужал их? Ишутин может и на мороз взвалить вину, его только слушай. А вины-то, по правде говоря, и не было. Есть во второй роте такой краснофлотец по фамилии Рьян. Форсить мастер, а службу за него другие неси. Вечером вчера как ударил мороз, так Рьян и заплясал. Этот форсун, оказывается, выбрал себе ботинки, которые с одним простым носком едва наденешь. Это чтоб нога выглядела изящно. Остальное ясно без слов: сердобольный Ишутин снял свои ботинки, отдал Рьяну, а его недомерки взял себе. Вот и поплатился. За сердобольность. А кто для отряда нужнее: разгильдяй Рьян или классный пулеметчик Ишутин? Вроде бы и нет вины у комсомольца Ишутина — за собственное добро пострадал, а делу вред.

— Вред мне, а не делу, — возразил Ишутин. — Я был в строю и буду в строю. Вопрос не стоит выеденного яйца, нечего его мусолить.

Пока Ишутин говорил, на него неотрывно смотрели улыбчиво-дотошные глаза Прокофьева. Было видно, что пострадавший пулеметчик по душе пришелся партийному секретарю. Может быть, поэтому и нахмурился Прокофьев при его последних словах: от хорошего человека не хотелось слышать опрометчивых высказываний. Вздохнул Прокофьев и сказал, что очень просто и легко принадлежать только себе. Сам себе голова, сам хозяин, что хочу, то и делаю… Легко, но бесплодно. Пустоцвет. Низшая организация сознания… А коммунист на то и коммунист, чтоб быть в ответе за все дела на земле. И не по долгу — по совести, по сердцу. С такой психологией человек всегда будет держать себя на «товсь». Он не дрогнет перед врагом, хотя, возможно, и будет испытывать страх. Он пересилит страх. Он не обморозит ноги перед важным боем, хотя на дворе может быть трескучий мороз, а на ногах тесная обувь. Не обморозит, потому что будет готов к любой неожиданности. Потому что знает: без него отряд не может воевать в полную силу… Ишутин не такой еще человек, но уже на подступах. Пожалуй, даже на ближних. Принадлежность к партии во многом поможет ему и ко многому обяжет.

Неизвестно как на кого, на Жичина же слова Прокофьева произвели впечатление. Может быть, потому, что он знал наверное: доведись Прокофьеву оказаться на месте Ишутина, он без оглядки сделал бы то же самое, с той лишь разницей, что не обморозил бы ноги. Как ему удалось бы это, Жичину неведомо, знал только, что удалось бы.

Поймав его взгляд, Жичин спросил:

— Не лучше ли мне в роты податься? Надо готовить комсомольское бюро.

Прокофьев скосил на Жичина прищуренные глаза, улыбнулся. Добро так улыбнулся, бесхитростно, до самого донышка.

Жичин замедлил шаг. Милях в полутора позади шел взвод связи. Начинать, конечно, надо с него, потому что совсем неожиданно на Жичина кроме комсомольских дел возложили хлопотные обязанности политрука этого взвода, и он в первую голову был теперь в ответе за связистов. Хотел было остановиться, в ожидании их отдохнуть малость, но передумал: расслабишься, раскиснешь, а до вечера надо во всех ротах побывать и бюро провести. Ой-ой какая нагрузочка, если учесть, что у зимнего вечера ноги побыстрее оленьих: подкатит — не заметишь. Выдержать бы, а передых можно сделать потом, завтра, после боя. Сейчас бы время поразумнее поделить.

Он повернул лыжи, оттолкнулся во всю силу и покатил навстречу связистам. Почувствовал сразу: назад идти труднее. Если бы прямым ходом в Кронштадт, наверное, сподручнее было бы. А тут назад, потом вместе с ними этой же дорогой вперед, в роты…

Лучше не думать об этом. Идти и идти. Мерный шаг так и настраивает на трезвые мысли. Первым делом всех до единого надо опросить: кто как приспособился к морозу, какая нужна помощь. Не забыть, конечно, о душевном настрое. Особо с весельчаками потолковать; они, как никто, могут подходящую погоду среди ребят установить, если постараются.

Все самое хорошее сравнивают с красным солнышком. И верно, что может быть лучше солнца? А балтийцы-лыжники в эти дни только и ждали, чтоб оно скрылось. Поначалу белая бесконечность залива, безмолвная и величественная, пооткрывала им рты. Чудо. Другой мир. В Жичине ликовало все и пело от необозримой красоты, от сознания своей силы. Еще бы: перед глазами запросто расступался океан льда, а Жичину едва стукнуло двадцать. Того и гляди, к облакам взмоет. Не успел он, однако, свыкнуться как следует с гордой ролью хозяина белого безмолвия, как во все его мышцы незаметно вползла усталость. Страшная это штука, когда уходят силы. Они уходят и тащат за собой человека всего без остатка. Вслед за усталостью в каком-то закоулке души он услышал вдруг новую песню. Она только рождалась, но в ней уже угадывался противненький мотив: человек в такой ледовой пустыне-громадине не более маленькой снежинки… Не очень ладная песня. Он тотчас же прогнал ее прочь.

Сейчас ни восторга не было, ни уныния. Было неотложное дело — уберечь бойцов от мороза, настроить их души к бою, — и все его существо сосредоточилось на этом деле. За вчерашний день он постиг важную истину: в боевом походе труден каждый шаг, и каждый шаг, в конце концов, преодолевается. Это и есть, как он уяснил себе, боевое рабочее состояние. Каждый человек приспосабливается к нему по-своему. Жичин приноровился каждое препятствие преодолевать по частям. То есть все свое внимание, все силы сосредоточивал на том шаге, который необходим был в данную минуту. Помогало. Вот и сейчас… К вечеру ударит мороз — будет воевать с морозом, а сейчас, сию минуту, больше всего мешало солнце, и все проклятия — тысяча проклятий — посылались и про себя и вслух светилу. А оно сверкало всеми своими лучами и заставляло блестеть, искриться каждую снежинку в этом необъятном белом океане. Весь поток света тысячью игл неудержимо лез в глаза, и не было от него спасения. Он смежил веки, но острые лучи проникали и сквозь них, вызывая резь и ломоту. Очки, простые темные очки — вот что защитило бы их.

«Козырек», — мелькнуло вдруг в голове. Ну конечно же, козырек. Очков и в помине не было, а козырек великолепно спасал человека от солнца. Как же это он недомозговал вчера до такой простоты? И никто ведь не додумался — вот беда. Тотчас же хотел смастерить козырек, достал уже плотную бумагу из сумки и передумал. «Провозишься самое малое полчаса, — прикидывал он, — а люди зря будут страдать все это время». Сейчас же к людям, без оглядки к людям! Силы как будто прибавились, и до взвода он докатил в один миг.

Каково же было его удивление, когда и у командира, и у старшины, и у многих-многих бойцов он увидел белые козырьки, щеголевато притороченные к шапкам-ушанкам! Вдобавок командир взвода, ревновавший его персону к отрядной комсомолии — «У всех политруки как политруки, а у нас — совместитель», — смерил Жичина насмешливо-сочувствующим взглядом и приказал старшине немедленно прикрепить к его шапке козырек, приличествующий должности. Старшина незамедлительно исполнил приказ. Легче стало глазам с этим нехитрым устройством. Резь, во всяком случае, прошла сразу.

Доброта их растрогала Жичина, и он рассказал старшине и командиру о том, как спешил к ним со своим открытием, а они, куркули и жадюги, успели не только перехватить мудрую идею, но и массовое производство наладить.

— Снять с него козырек! — воскликнул командир. — Пусть налаживает свое производство.

Старшина сделал вид, что со всех ног бросился исполнять приказ, а Жичину тоже, конечно, для виду пришлось увертываться от него. Они молодцы, братья связисты. На шутки откликаются, сами шутят — это ли не признак бодрого духа? Оказывается, они еще с утра и опросили и проверили каждого бойца. Два ротозея все-таки пообморозили себе ноги. Хорошо, что не сильно. Одно оставалось старшине: раскошелить свой потайной запас обуви. Он сделал это с превеликим сожалением. Оглядев же скромные остатки, он твердо-натвердо наказал звать его немедленно, едва у кого начнут зябнуть ноги. Спустя час его позвали. Нога зазябла у его земляка-воронежца. Старшина остановил взвод, поставил незадачливого бойца перед строем, приказал снять ботинок, носок и сунуть замерзшую ногу в снег. Земляк опешил, но старшина настоял на своем. Минутой позже, опустившись на колени, старшина яростно растирал ногу пушистым снегом. До тех пор орудовал руками, пока воронежец не взмолился:

— Хватит, вся нога горит!

Тогда старшина вытащил из сумки сухую мягкую тряпку, вытер ногу и сказал, чтобы быстрее надевал ботинок.

— Ясно теперь, как греть ноги? — спросил он у бойцов.

— Ясно! — громово ответил взвод.

В прищуренных глазах командира притаились довольные, веселые зайчики, готовые по первому же сигналу хозяина заплясать-запрыгать. Хозяин удерживал их, потому что в эту минуту его сигнала ждали четыре десятка глаз. Наконец он махнул рукой, прозвучала команда старшины, и взвод связистов споро зашагал по мартовскому заливу.

— У тебя, поди, дел уйма по твоей пионерской линии, — сказал он, повернув к Жичину голову. — Так ты иди, мы тут со старшиной одни управимся.

Вот это Мурзин, вот это командир! То, что Жичину больше всего сейчас надо. Он крепко пожал Мурзину руку. В третьей роте он уже побывал, теперь в первую.

Стоило немного поднажать, как вновь явилась непрошеная гостья — усталость. Первым делом она вселилась в ноги, потом вероломно атаковала поясницу и сделала попытку захватить остальную территорию его тела.

Коварный противник — усталость.

Жичин знал по вчерашнему опыту, что самое лучшее — это не обращать на нее внимания. Идти и думать о чем-либо интересном, думать и идти. Так и поступил. Сами собой пришли мысли о Мурзине, о связистах. Им хоть бы что: идут веселые, бодрые, друг перед другом стараются. Они из одной части — из школы связи. И командир оттуда, и старшина. Знают один другого, верят друг другу. Великое это дело — взаимное доверие. Без него ни в походе, ни в бою. А все роты — их было четыре — собраны, как говорят, с бору по сосенке: со всего Балтийского флота по одному, по два бойца из подразделения. Не только боевых задатков и привычек — имен и фамилий друг друга не знали. Командирам в этих ротах приходилось особенно туго. Кому что лучше поручить, когда ни фамилия бойца, ни его лицо ничего еще не говорят командиру? Жичин знал это по себе. Отряд был сформирован двое суток назад, и Жичину удалось пока познакомиться лишь с комсоргами да с членами бюро. Не распознать, не в душу их проникнуть, а лишь познакомиться.

«Теперь все надо делать на ходу», — вспомнились ему слова Прокофьева.

Он прав, конечно, как всегда прав, этот въедливый политрук Прокофьев. Иного пути просто нет. Только надо быть отличным лыжником, чтоб поспевать из одной роты в другую. Ведь надо же хотя б по одному разу в день побывать в каждой роте. Обязательно надо. А тут поясница не разгибается… Э-э, худо, братец. Разогну-улась, куда денется?

А как, интересно, Прокофьев себя чувствует? Он с утра побывал уже во всех ротах, успел вместе с начальником штаба выполнить какие-то задания, партийное бюро провести… Устает он или же поясница у него резиновая?

Первую роту Жичин догнал, но если б надо было догонять кого-то еще, он, разумеется, не смог бы: выбился из сил.

По обмороженным ногам эта рота вышла в «рекордсмены». Хочешь не хочешь, а задержаться здесь придется. Он дал командиру роты совет: сходить во взвод связи и попросить у старшины две-три пары больших ботинок или валенок. Тот хотел сию же минуту послать своего старшину, Жичин отговорил его: не такой у связистов старшина, чтоб сделать услугу своему коллеге. Уж если и уступит он небольшую толику, то только в случае, если попросит его об этом командир или политрук. Ротный повернул голову к политруку, засмеялся.

— Есть такие люди, — ответил политрук. — Сейчас же, пожалуй, и махну к нему. Валенки-то нужны позарез.

Он сразу и махнул, а Жичин рассказал ротному, как этот старшина взвода перед строем яростно растирал снегом замерзшую ногу одного бойца-разгильдяя.

— Да он просто молодец, этот ваш старшина, — сказал ротный. — Мне бы такого… — Он вздохнул, повернулся к Жичину и вперил в него серые, чуть улыбнувшиеся глаза. — А растирание мы сейчас тоже продемонстрируем. Перед всей ротой. У меня у самого нога подмерзла.

Продемонстрировал. Не спеша, с толком.

— Как в печке побывала, — громко сказал он, показывая на красную босую ногу.

Для вящей убедительности он решительно опустил ногу в сугроб и не вынимал ее оттуда с минуту. Всю эту минуту Жичин смотрел на строй, на бойцов. Пожалуй, все знали: при обморожении надо растираться снегом. Этому в северных краях учат раньше азбуки. Знать — знали, а вот решиться не могли. И не оттого, что смелости не хватило, — хлопот много: надо ведь остановиться, снять ботинки, растереть ноги, вытереть их, потом надеть носки, ботинки да еще догнать товарищей. Во-о обуза какая. Легче перетерпеть. Ведь, ощутив боль, человек не думает обморозиться всерьез. А сейчас начал сам ротный, все стоят на месте, догонять никого не надо, поснимали ботинки и давай с визгом и смехом растирать друг другу ноги. Ве-се-ло. Как-то само собой вышло все на славу.

— А ты, оказывается, дельный парень, — сказал ротный. — С виду не подумаешь.

Жичину стало неловко.

— Попробуй после такой похвалы задержаться в роте, — ответил он.

Ротный пристально поглядел Жичину в глаза, хотел, видимо, убедиться, не всерьез ли он. А ему после снежных ванн, развеселивших всю роту, и правда нечего было делать здесь. С комсоргом обо всем договорились…

Жичину теперь надо в четвертую. Это недалеко — четверка идет параллельно, — после похвалы ротного как-нибудь дошагает. А как будет вторую догонять — ума не мог приложить. Она теперь, поди, километров на пять вперед ушла. Ладно, надо еще до четверки добраться.

Четвертая рота полюбилась ему из-за комсорга. Диво комсорг был у них — Саша Орленков. «Если б в Пубалте его хоть немного знали, он, а не я был бы сейчас комсомольским секретарем в отряде. И это было бы только справедливо, — думал Жичин. — В самом деле: что я в сравнении с ним? Ну честный, даже принципиальный, ну, может быть, не совсем уж глуп. Дисциплинирован. Все эти свойства должны быть у руководителя. Но должно быть и нечто иное — талант. Особый дар вести за собой своих же товарищей. А где он у меня, этот дар? Меня самого вести надо. Саша Орленков — другое дело. Он сыграл на гармошке — и всех покорил. Сказал два слова, засмеялся — все хохочут. Вокруг него всегда толпа. Где спрятан у него этот чудо-магнит, притягивающий души? Вот бы узнать…

Часто говорят: командир — это голова, политрук — душа подразделения. Это верно. Так, во всяком случае, должно быть. А бывает не всегда. Где уж как сложится. Во взводе связи, к примеру, и душа и голова один человек — лейтенант Мурзин. В отряде — день ото дня больше и больше — головой становится начальник штаба, а душой — политрук Прокофьев. В четвертой — бесспорно, Саша Орленков».

Все устали… Жичин судил по себе, по орленковцам. Спины как палки, не гнутся. Но у Саши Орленкова — два груза за плечами, а он в ус не дует. Играючи идет. Кто-то, должно быть, из сил выбился — выручает. Увидел Жичина, заулыбался.

— Привет верховной власти!

Улыбка невольно передается и Жичину. А вокруг лица сумрачные. Чем-то развеселить бы хлопцев, на уме же, кроме усталости, ничего. Хоть тресни. Саша Орленков и тут не подкачал. Оглядел скучные физиономии, хмыкнул себе под нос, спросил:

— Про Марусю нашу рассказ не слыхали?

Никто ему не ответил. Другой бы после такой молчанки сник либо в бутылку полез, он же только больше раззадорился.

— Это вам не просто Маруся, а командир линкора. Великолепный, скажу я вам, командир. Дело свое знал как бог. Может, даже лучше. Бывало, весь Кронштадт выходил смотреть, как он к стенке швартуется. Представьте себе картину: несется полным задним ходом махина длиной с полверсты, летит, как туча-смерть, — вот-вот в стенку врежется, — и вдруг в секунду, одному ему открывшуюся, командует: «Полный вперед!» Послушные машины в один миг устремляют корабль вперед, а он все еще идет назад, движимый той, первой силой, и у самой стенки, вершок в вершок, легко, плавно замирает. Вздох облегчения вырывается у кронштадтцев, а матросы на линкоре исходят гордостью.

Саша смолк, чтоб перевести дух, и в минутную эту паузу врезался добродушный бас:

— И мастак же травить ты, Сашок. Где ж это видано, чтоб линкор швартовался к стенке?

Орленков раскатисто захохотал. Он смеялся долго и заразительно. Все знали, что линкор к стенке не швартуется: слишком мелко ему у стенки, — и все сделали вид, что не заметили этого изъяна в рассказе. И бас не должен был уличать Орленкова, а он уличил, и это было самое смешное. Жичин оглянулся и увидел, как на усталых лицах ребят медленно стали всплывать улыбки.

— А Марусей прозвали командира по той причине, — продолжал Орленков, вдоволь насмеявшись, — что был у него тонюсенький голосок. Как у девочки. Нельзя сказать, чтоб это было прилично с нашей стороны, но вот Маруся и Маруся. Много разных историй приключилось с ним. Будь у него обыкновенный голос, никто бы этих историй и не заметил. А тут что ни история, то смех. Идет он, к примеру, по верхней палубе к концу аврала. В белоснежных перчатках, на голове такой же белоснежный чепчик. За ним, понятно, вестовой на полусогнутых. Снимает Маруся чепчик да ка-а-ак пустит его по палубе вниз чехлом, как ребятишки бросают по земле отполированные битки. Вестовой стремглав мчит за чепчиком. Приносит, подает, как небывалую драгоценность. И так покрутит фуражку Маруся, и этак. Хорошо, коль чисто выдраили палубу, а если узреет на чехле хоть крошечное пятнышко… «Позовите ко мне старшего помощника!» — крикнет он в гневе, а голос от гнева еще тоньше. Вестовой, конечно, пулей искать помощника, а на палубе то тут, то там вспыхивают смешки. Беззлобные. Вспыхнут и тут же гасятся. Это чтоб — боже упаси — до него не долетело. Не хотели обижать. Прибегает старший помощник.

«У вас на корабле сущий беспорядок, — говорит он старпому, будто сам к этому кораблю вовсе не причастен. — У хозяйки на кухне чище, чем у вас на корабле». Пока старпом объясняет ему, что палубу обязательно будут драить еще раз — новыми щетками, с мылом, — всевидящий взгляд командира замечает матроса в растрепанной, замасленной робе. «А это что? — вопрошает он. — Встретишь в трюме, за разбойника примешь с большой дороги. Отругайте его по всем морским уложениям». И торопливо уходит, затыкая на ходу уши. Знал, что иного матроса проймут только крепкие слова…

Или такой случай. Возвращается эскадра в Кронштадт, все только и думают о береге, как бы лишнее увольнение заполучить. Сигнальщик просемафорил на эсминец какой-то приказ флагмана, оглянулся по сторонам и вновь заработал флажками. Рвали воздух его флажки — так немыслимо быстро передавал он букву за буквой. Казалось, лишь опытный его коллега на эсминце мог прочесть эти слова: «Увольнение пойти не могу — Маруся влепила наряд вне очереди». Но едва успел отмахать последнее слово, как на плечо ему опустилась рука. «Передайте своему дружку на эсминец, — услышал он тонкий голос, — что Маруся влепила вам еще два наряда».

Все, кто только это слышал, грохнули от смеха.