Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец мальчик отыскал убежище от всевидящего ока бабушки. Он забрался на крышу ренскового погреба, где хранятся вина. Если лечь на живот и не поднимать головы, тебя никто не заметит. А ты видишь все. Вот булыжная мостовая. По ней едет загорелый «дядько» в тряской телеге, запряженной волами. У дядьки трясутся щеки. Он везет пикули — самые маленькие огурцы. Они так малы, что в спичечную коробку поместятся штуки три. А вот воз с корнишонами. Эти чуть побольше. Огурцы едут к бабушке на засолзавод. А отсюда знаменитые нежинские огурцы разъедутся по всей России и даже за границу.
Было время огурцов. Даже ночью просыпаешься от огурцов: с плантаций возвращаются молодые поденщицы и поют.
— Сережа! Сереженька!
Бабушка необыкновенно подвижна, несмотря на свою полноту. Она успевает всюду. Успевает даже вовремя поднести стаканчик всеми уважаемому бондарю Михаилу Иванычу, который умеет делать такие бочонки, что не заметишь стыка между клепками. Вот, поговорив о турецком перце, который вначале нужно завернуть в зелень, она уже возится у георгинов. Георгины — это ее гордость.
— Сережа-а!
Бабушка происходила из греков, приглашенных в Нежин еще Богданом Хмельницким для развития торговли. И в молодости была первой красавицей. Сережа не верил этим разговорам. Бабушка есть бабушка. Вот мама — это совсем другое дело; она не скажет: «Положи нож на место». Она, если надо, поможет и выкрасить нос кошке. Вот только нет ее. Она в Киеве.
И вдруг все изменилось. Приехала мама. Сережа старался вести себя хорошо. Он думал, что стоит хорошо себя вести, и она не уедет. По крайней мере, так говорила бабушка, объясняя необходимость ее учебы на высших женских курсах плохим поведением Сережи. Он ходил за матерью по пятам. Она привезла деревянную саблю.
— Мама, может, ты не уедешь в Киев? — спросил он с надеждой. — Я себя хорошо веду. Мне скучно жить только с бабушкой.
Мария Николаевна руками развела: как объяснить такому малышу, что «надо» есть надо.
Наступили сумерки. Темнота закоулков медленно растекалась на открытые места. На востоке свежо и чисто засияла первая звезда. С трудом продравшись сквозь густую листву деревьев, вышла луна.
— Мама, глянь, как звездочки роятся — точно свечки! — сказал Сережа. В его глазах было столько счастья.
Наконец и бабушка присела. Но нет, она тут же подхватилась.
— Пойду соберу Сережины игрушки, — сказала она.
— А Сережа сам?
— В саду темно. Он боится темноты.
— Как? Ты боишься темноты?
Глаза мальчика округлились. Он представил громадный сад, залитый лунным светом. И стоит большой, темный кто-то, прячется от месяца и глазищами глядит из-за дерева. Хлоп-хлоп глазищами. И бочки Михаила Иваныча белеют, а за бочками тоже кто-то прячется.
— Н-нет, не боюсь, — сказал он неуверенно.
— Мужчина не должен ничего бояться. Ведь ты мужчина?
— Да, — сказал он и потупился.
— Если ты чего-то испугался, то не беги, а выходи навстречу. И ты увидишь просто куст или дерево. Ты ведь не боишься деревьев?
— Нет, мама.
— Страх бывает оттого, что сердце стучит громко. Тогда ты скажи сердцу своему так: «Не стучи сильно. Помедленнее. Я тебе приказываю стучать медленно». И страх тут же пройдет.
— Да, мама.
— Ты все понял? Так ты сходишь за своими игрушками?
Мальчик задумался.
— Я возьму саблю. Ладно?
— Возьми. И помни, что все страхи — это выдумки.
— «Выдумки», — машинально повторил мальчик и ступил с освещенной веранды на выложенную камнем дорожку. В его руке была сабля. Он осторожно двигался вперед. Теперь дорожку освещала только луна, и поперек дорожки лежали тени. Он инстинктивно поднимал ноги выше, чем следует, как будто об эти тени можно споткнуться. Слова матери вылетели из головы, и он знал сейчас только одно: надо пройти…
Через минуту он вернулся. В его руках были игрушки. Он дышал, как будто за ним гнались.
— Теперь ты ничего не боишься? — спросила Мария Николаевна.
— Ничего.
Во время утреннего чая бабушка схватилась за сердце.
— Мама, что с вами? — спросила Мария Николаевна.
Та молча протянула руку. Георгины лежали на земле с перебитыми стеблями.
— Что это? — проговорила она слабым голосом, и ее взгляд упал на Сережину саблю.
Мария Николаевна тоже увидела саблю и еле заметно улыбнулась.
— Не ругайте его. Он победил страх. Победителей не судят.
Мария Николаевна была очень молода. Она любила книги Купера, Майн Рида, Стивенсона и Джека Лондона и хотела, чтоб ее сын был похож на героев этих книг.
В этот день дом был полон цветов.
ЧТО СТОИТ ЧЕЛОВЕК?
Была война. Дела Николая Яковлевича пошли из рук вон плохо. Появились конкуренты с машинами. Попробуй угонись за этими капиталистами со своим кустарным «засолзаводом».
Решили продать дом, лавку и перебраться в Киев. Война приучает людей быстро принимать решения и не держаться насиженных мест. Семья Москаленко перебралась в Киев, поселились на тихой улочке — Некрасовской.
Николай Яковлевич постарел, с его щек сошел провинциальный загар, он проводил свои дни за чтением газет.
«Великий государь! Все русские люди с крепкою бодростью и непреложной верой в светлое будущее несут возложенный богом мировой крест беспримерной войны. Твердо веруя в славную победу над гордым, дерзким и сильным врагом, Епархиальный съезд духовенства, усердно помолившись господу богу о скорой победе над супостатами…..к стопам твоим и твоего царственного сына горячие воодушевляющие всех верноподданнические чувства…»
— Чувства-чувства, — проворчал Николай Яковлевич.
«На Багдадском направлении наши войска после боя заняли сильно укрепленные позиций турок. Во время этого боя наша конница ходила в атаку на турецкие окопы и изрубила несколько батальонов противника».
«За всю весеннюю и летнюю кампании немцы потеряли, включая сюда потери под Верденом, до 1 200 000 чел.».
«Война требует огромных денег (от 25 мил. до 31 мил. в день. Один час войны стоит больше миллиона). Подписывайтесь на новый военный заем!»
«Акционерное общество кино «Арс». «Женщина-вампир». Худож. драма в 6 частях по сценарию Власа Дорошевича».
«Человек, т. е. не всякий, а только немецкий, стоит около 300 марок (150 руб.). Уже давно известно, что немцы никогда не оставляют своих убитых солдат на полях сражений, а перевозят их, часто на очень большие расстояния и сжигают трупы в специальных печах. Вблизи Аахена воспользовались готовыми доменными печками. Тотчас после сражения специальные команды раздевают убитых догола, связывают по четыре трупа проволокой и отправляют в вагонах в места сожжения. Здесь трупы подвергаются сложному сжиганию, в результате которого из них получают большое количество жиров, идущих на изготовление глицерина, столь нужного для производства взрывчатых веществ. Вырученные от сожжения трупов деньги и продукты поступают в пользу государства, которое заносит этого рода поступления в специальный патриотический фонд».
Николай Яковлевич поднял голову и посмотрел на своего внука. Сережа раскрашивал бумажный аэроплан. Он забрался на стул с ногами и, забывшись, высунул язык. Горела зеленая настольная лампа, освещая руки мальчика.
— Человек-человек, — пробормотал Николай Яковлевич. — Что же ты делаешь, человек?
— У-у-у! Бах-бах!
Это Сережа вел военные действия против немцев с Бумажного аэроплана.
Сережа своего отца не знал. Мать об отце не хотела говорить. Она ничего не говорила о нем: ни хорошего, ни плохого. Она считала, что есть вещи, которые детям знать рано. Впрочем, когда он вырос и мог кое-что понимать, она так и не сказала ничего вразумительного об отце.
Павел Яковлевич Королев, отец Сережи, — уроженец Могилевской губернии, сын отставного писаря, в девяносто третьем году окончил Могилевскую духовную семинарию. В девятьсот пятом, окончил в Нежине Историко-филологический институт, бывший Лицей князя Безбородко. Все годы тянулся в лучшие ученики и был лучшим: это давало ему право на получение стипендии.
Он был небольшого роста, с серыми, широко поставленными глазами, прекрасно играл на скрипке.
Иногда с мамой приходил высокий, чуточку сутуловатый человек по фамилии Баланин. Сереже этот человек нравился. Он был серьезен и спокоен. А спокойные люди всегда нравятся детям. Баланин иногда приносил Сереже книжки, иногда они вместе раскрашивали картинки и делали аэропланы. Баланин говорил только дело. Он не задавал глупых вопросов:
— Кого ты больше любишь: дедушку или бабушку?
— Почему у тебя глаза темные? Может, ты их плохо помыл?
Нет, с этим человеком можно было поговорить серьезно, и он много знал. Он работал инженером.
Однажды бабушка сказала Сереже, что теперь мама, Сережа и Баланин — одна семья.
— А вы, бабушка?
Бабушка грустно улыбнулась.
В ОДЕССУ
Баланин был переведен в Одессу. Его назначили начальником портовой электростанции.
До Одессы ехали целую неделю. Поезд часто останавливался, и паровоз давал жалобные гудки. Это означало, что топливо кончается. Пассажиры ломали ближайшие сараи. Но хозяева сараев не всегда глядели на эти набеги спокойно. Иногда открывали огонь из обрезов. Тогда поезд отходил без гудков.
Толчея, ворье, ночная стрельба, запах давно немытых тел.
Мария Николаевна старалась сделать так, чтобы Сережа не видел всего этого безобразия. Но он видел и слышал.
— Гражданин, умоляю, спрячьте ваши портянки!
— Куда ж их деть? Принюхаешься, барышня. Газе-точку пожалуйте, в ее заверну. «Русские ведомости». Так-так-так! За февраль газеточка-то, старенькая газеточка. «Отречение Николая Второго. Манифест. Во дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, господу богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание… В эти решительные дни жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола Государства Российского».
«Вчера на памятнике Александру 111 на Знаменской площади был прицеплен красный флаг…»
— Другую газеточку пожалуйте. Поновее бы. Ага, спасибо.
«За 1 руб. 50 коп. высылаем 4 портрета: Керенского, Чхеидзе, Родзянко и Милюкова (Работа изв, худ. Кальмансона, разм. 10 × 15 в трех тонах…)».
«Нашими миноносцами в западной части Черного моря утоплены две турецкие шхуны, груженные зерном».
«Чхеидзе произнес речь по поводу займа свободы… Раз война идет, нужны деньги, чтобы платить за сено для лошадей, и овес, и эти самые серые шинели…»
— Свобода, одним словом. Во-во! «Гимн свободной России. Вышел в свет гимн на слова Бальмонта «Да здравствует Россия, свободная страна», написанный Гречаниновым».
— Вы долго будете бубнить?
— «Наши войска под натиском противника были отведены на правый берег реки Стохода, причем некоторые части понесли большие потери».
— Выпросил у бога сатана светлую Русь да очервленит ее кровию мученическою…
— «Члены Государственной думы князь Шаховский… князь Мансуров и протоиерей Филоненко закончили объезд армий фронта. Их самоотверженная работа по объединению солдат и офицеров… принесла незаменимую пользу в деле укрепления духа войск».
— Нужен мир!
— Без аннексий и контрибуций! Сейчас каждый хам выучил эти слова. Расписаться не умеет, а «аннексия»! Все большевики! Или скажите, как это «без аннексий», или не морочьте головы несбыточными мечтами. Это германский мир!
— Добро ты, дьявол, вздумал, и нам то любо — христа ради, нашего света, пострадать!
— «Третий день на экономической почве происходит забастовка типографских служащих. Газеты не выходят, кроме органа рабочей партии».
— Чего-то стреляют!
— Пущай стреляют. Господь милостив.
Все имеет конец, даже дорога до Одессы. От вокзала ехали по Пушкинской на извозчике. Солнце светило сквозь прохладную зелень белых акаций и платанов. Подпрыгивал коричневый круп лошади в такт цоканью копыт. По крупу скатывались вниз солнечные блики. Назад плыли дома с чугунными перилами балконов, лепными украшениями, колоннами и пилястрами. Ажурные ворота вели во дворы, выложенные белыми отполированными плитами. На перекрестках голубоватая брусчатка светилась, как солнце, разрезанное на квадратики.
Внимание Сережи привлекали отлитые из чугуна глуповато-свирепые львиные морды в коронах. Эти морды выглядывали из стены. Мальчик задумался, стараясь припомнить, где он их видел. Впрочем, нет, не видел, — это ложное воспоминание.
«Львы-львы», — подумал он и нахмурился. Ему показалось, что со львами что-то связано. Он медленно поворачивал голову, глядя на роскошный «львиный» особняк, и как будто старался запомнить его полукруглые балконы, громадные окна, грифонов, поддерживающих навес над входом. И видный сквозь чугунные ворота и темный тоннель арки залитый солнцем двор.
Деревья неожиданно расступились, и он увидел небо. Откинулся на спинку сиденья и стал глядеть на раздутые парусами облака с глубокой огненной пещерой. В головокружительной высоте летали стрижи. Казалось, что они катятся безо всяких усилий с незиди-мой горы, и свет сдавливает их тельца со всех сторон, Сергей поглядел вниз и не увидел, где кончается небо. Оно переходило в светло-голубую, размытую светом полосу, а земля обрывалась сразу за каменной балюстрадой. Город плавал в небе.
— Что это? — вырвалось у него.
— Море, — сказала Мария Николаевна.
— Море это, — подтвердил извозчик. — А это, значит, город будет. А это деревья.
— Море, — повторил мальчик. — Мо-о-о!
— Что с тобой?
— Ничего.
Поделиться книгой: