Помоги проекту - поделись книгой:
Антонов тщательно готовил восстание. В глухих тамбовских лесах собирались остатки разгромленных белогвардейских отрядов, к ним присоединялись местные кулаки. В тамбовские леса бежали из других мест страны все, кто притаился, кто на время спрятал свою ненависть к Советской власти.
Антоновцы были хорошо вооружены, хорошо обмундированы, обучены военному делу. И вот по сигналу своего атамана отряды мятежников выступили против Советской власти.
В первую очередь бандиты расправились с партийными и советскими работниками и с теми, кто сочувствовал Советской власти. Людей сжигали, закапывали в землю заживо, топили в реках. Над Тамбовщиной запылало зловещее пламя.
Советское правительство послало против антоновцев воинские части под командованием прославленных командиров Красной Армии— Михаила Тухачевского и Иеронима Уборевича, Григория Котовского и Ивана Федько. В ликвидации антоновского восстания участвовал и отряд польских курсантов под командованием Кароля Сверчевского.
Это была необычная война. Бандиты скрывались в глухих лесах, в, казалось бы, непроходимых болотах. Почти в каждой деревне у них были свои люди, предупреждавшие об опасности. Бандиты ловко уходили от преследования, неожиданно нападали на красные отряды и снова уходили в леса, в болота. Требовались огромное напряжение, выдержка, выносливость, военная сметка, чтоб выманить бандитов из их убежищ, окружить и ликвидировать.
И все-таки антоновское восстание было ликвидировано в предельно короткий срок. 40 тысяч оголтелых бандитов, замахнувшихся на Советскую власть, были обезврежены.
Но империалисты не оставили мысли уничтожить Страну Советов. Не удалось в 1918-м, не получилось в 1919-м, провалилось в 1920-м и в 1921-м — что ж, они попробуют через пять лет или через десять, быть может, через двадцать. И к этому надо готовиться. Надо учиться самому, учить других. Надо создавать мощную Красную Армию. И Кароль Сверчевский поступает учиться в военную академию имени Фрунзе.
Конечно, он очень хотел бы вернуться в Польшу. Но сейчас дорога на родину для него была закрыта: Кароль знал — в лучшем случае его там ждет тюрьма. А скорее всего буржуазное правительство Польши постарается уничтожить Кароля — ему очень хорошо известно и имя и дела коммуниста Сверчевского.
И Сверчевский остается на своей второй родине — в Советском Союзе. Через три года он, окончив академию, снова — командир Красной Армии, а через несколько лет — в 1936 году — становится командиром 14-й интернациональной бригады, сражающейся против фашистских мятежников в Испании.
Мятежники давно готовились к выступлению, а республика не ждала нападения — у нее даже не было настоящей армии. Фашисты надеялись быстро захватить всю страну. Но они не учли силу и волю испанского народа, его поддержку трудящимися других стран.
«Они не пройдут!» — сказали испанцы, и десятки тысяч рабочих стали под знамена республики.
«Фашизм не пройдет!» — говорила трудовая Испания, поднимая к виску правую руку с крепко сжатым кулаком.
Мятежники оказались бессильны перед народом. И тогда им на помощь пришли итальянские и германские фашисты. Небо Испании вспороли немецкие «мессершмитты», по испанской земле помчались танки, доставленные из Германии и Италии, загрохотали орудия, изготовленные на заводах Круппа.
Далеко, на краю Европы маленькая Испания. Тысячи километров до нее, десятки преград. Но со всего мира шли, ехали, плыли, летели в Испанию люди, чтоб вступить в первый открытый бой с фашизмом.
Шли французы и итальянцы, немцы и болгары, американцы и словаки, чехи и австрийцы, венгры и румыны.
И как почти двадцать лет назад над Россий, так над Испанией подняли интернационалисты знамена, на которых были слова; «За вашу свободу и нашу!»
Лучшие люди мира приехали в Испанию, чтоб сражаться с фашизмом. Европа уже знала, что такое фашизм. Это тюрьмы и пытки, убийства и издевательства, это войны и уничтожение целых народов. Черная и коричневая чума уже гуляла по Италии и Германии, Фашисты уже подбирались к Австрии и Чехословакии, они уже вынашивали провокационный план нападения на Польшу. На территории Польши еще не было Освенцима и Майданека — эти лагеря смерти появились позже, но многие поляки уже поняли, что такое фашизм, и вступили в первый открытый бой с ним.
Они шли в Испанию. Многие из них шли пешком через всю Германию и Францию — у них не было денег на дорогу. Но пришли, потому что знали; Испания ждет. Они пришли, чтоб стать под знамена польского батальона имени Ярослава Домбровского. Они сражались рядом с итальянским батальоном имени Гарибальди, с французским батальоном «Парижская коммуна», с американским батальоном имени Линкольна, с интернациональным батальоном имени Чапаева, в котором сражались люди 21 национальности.
И как почти двадцать лет назад в России, так теперь в Испании шли бок о бок люди разных национальностей. У них была общая цель — победа. У них был общий враг — фашизм, И вели их в бой прославленные командиры. Одним из них был Кароль Сверчевский. Впрочем, в Испании у него было другое имя — генерал Вальтер. Имя героя гражданской войны Кароля Сверчевского было хорошо известно, и буржуазные правительства многих европейских стран, «не замечавшие» целые немецкие и итальянские дивизии, подняли бы страшный шум, узнав, что в Испанию прибывают добровольцы-интернационалисты.
В потертой кожаной куртке, без каких-либо знаков различия впереди интернациональной бригады шагал генерал Вальтер.
Потом был Мадрид — героическая эпопея, вошедшая в историю под названием «Чудо Мадрида». Интернационалисты вместе с испанскими батальонами остановили и отбросили врага, во много раз превосходившего по численности защитников Мадрида.
Потом были бои под Сарагоссой и Толедо, Гвадалахарой и Барселоной. Сотни городов и деревень прошел генерал Вальтер с созданной им из двух интернациональных бригад и двух испанских полков дивизией.
Но силы оказались слишком неравными — молодая Испанская республика не могла противостоять фашистской армии генерала Франко, итальянским и германским дивизиям, которые перебрасывались в Испанию Муссолини и Гитлером. Испанская республика потерпела поражение.
Генерал Вальтер — Кароль Сверчевский вернулся в Советский Союз. И опять стал командиром Красной Армии,
А через два года фашистские «юнкерсы» и «мессершмитты» вторглись в воздушное пространство СССР; фашистские асы использовали опыт испанской войны — они умели бомбить и обстреливать мирные города, беженцев, санитарные поезда. Знаменитая фашистская дивизия «Кондор», воевавшая в Испании, вместе с другими 160 дивизиями перешла границу нашей страны.
И снова интернационалист Сверчевский — командир дивизии Красной Армии — выходит на бой с фашизмом.
С первых дней Великой Отечественной войны комдив Сверчевский на фронте. С жестокими боями, изматывая противника, отходила дивизия Сверчевского. Тяжело больной комдив вывел бойцов из окружения. Но в госпитале Сверчевский пробыл недолго: скоро он снова в строю — командует военным училищем.
Потом были землянки на берегу Оки. В заснеженном лесу звучала польская речь, раздавались команды, слышались выстрелы. Формировался польский корпус. Командовал им генерал Кароль Сверчевский.
Далеко от Оки до Вислы. Тысяча километров. Тысячи могил. Могил тех, кто отдал жизнь, сражаясь под лозунгом «За вашу свободу и нашу!».
Длинен путь от Оки до Вислы. Но Кароль Сверчевский прошел его. Он пришел в родную Варшаву через тридцать лет, пришел вместе с поляками и русскими — с Советской Армией — великой интернациональной армией освобождения.
Через два года, солнечным мартовским днем 1947 года замечательный интернационалист Кароль Сверчевский погиб от бандитской пули.
АМЕРИКАНЦЫ
Он стоял с непокрытой головой у кремлевской стены уже несколько часов. А люди все шли и шли, неся над головами красные как кровь гробы — 500 гробов, 500 убитых в революционных боях в Москве.
Ветер трепал его волосы, пробирался под короткую меховую куртку, но он, не замечая этого, не отрываясь смотрел на людей, на трепещущие знамена, на огромные кумачовые транспаранты, спускающиеся с зубцов кремлевской стены. «Да здравствует братство рабочих всего мира!» — было написано на одном из них.
Он стоял молча, крепко стиснув челюсти, но губы его невольно шевелились. Может быть, в эти минуты рождались строчки, которые скоро прочтут сотни тысяч людей: «Этот народ строит на земле такое светлое царство, которого не найдешь ни на каком небе, такое царство, за которое умереть — счастье!»
Через три года его похоронили здесь же, на Красной площади, у кремлевской стены. И однажды хмурым октябрьским днем у его могилы остановились красноармейцы, сняли шапки, и один из них сказал: «Хороший был парень! Он пересек весь земной шар из-за нас. Это был один из наших…»
Через три года… Но эти три года…
Весной 1917 года Джон Рид задумал написать автобиографическую книгу, которую назвал «Почти тридцать». Книга не была тогда напечатана, хотя писал ее талантливый, очень талантливый человек. И ему было о чем рассказать: ведь и видано, и передумано, и пережито уже немало…
Он учился в одном из лучших университетов Америки — знаменитом Гарвардском. Оканчивающим этот университет не надо было думать о своем будущем: оно уже предопределялось заранее положением и капиталами родителей — ведь в Гарвардский университет принимались дети только богатых и знатных американцев. Джону Риду — Джеку, как тогда его называли, — тоже не надо было думать о своем будущем, оно обеспечено; он мог сразу, без всякого труда переступить порог «высшего общества». К тому же еще во время учебы Рид проявил себя способным журналистом А хорошему журналисту будут платить, платить много. Будут платить угольные и стальные короли, нефтяные и хлопковые магнаты. Конечно, если журналист станет защищать их интересы.
Но произошло неожиданное: Рид стал их врагом.
Соединенные Штаты — страна контрастов: ослепительной роскоши и ужасающей нищеты, безумных реклам Бродвея и лачуг Гарлема, смертей от обжорства и смертей от голода.
Рид видел все это, думал и писал об этом. Его заметили — перед ним открылись двери крупнейших журналов и издательств. И в это же время в первый, но далеко не в последний раз захлопнулась за ним дверь тюрьмы: он приехал в город Патерсон, где бастовали рабочие, как журналист, он не мог удержаться — сам стал рядом с рабочими.
И так было всегда и всюду. Джон Рид не мог оставаться просто наблюдателем — он превращался в участника событий.
В Мексике восстали крестьяне. В США восстание это представляли как бунт, а их главаря — Вилью — как отпетого бандита. Так писали газеты Соединенных Штатов. Рид едет в Мексику. И американцы узнают правду о восстании, правду о вожде восставших. А мексиканцы воочию убеждаются, что американцы бывают разные: бывают и такие, как этот сероглазый большелобый парень, который умеет стрелять на полном скаку, умеет плясать и петь у костра, умеет писать в седле. Рид становится близким другом Вильи, а его очерки о восстании в Мексике — единственные во всей американской печати правдивые сообщения об этом восстании. Рид становится одним из самых известных журналистов Америки, ему платят огромные деньги. Правда, не за все. За такой очерк, как «Война в Колорадо», он мог бы получить, конечно, баснословную сумму, если бы… если бы не опубликовал его. Да, Рокфеллер заплатил бы сколько угодно, и Рид знал это. Но он знал и другое: сотни людей расстреляны, растоптаны лошадьми, десятки людей сожжены заживо — так Рокфеллер расправился с рабочими своих рудников, с рабочими, которые осмелились потребовать мало-мальски человеческого обращения.
Джон Рид видел это собственными глазами. И он написал об этом.
— Остановись, Джек, дело не стоит того! — говорили ему доброжелатели. Они видели, что тучи сгущаются над головой Рида, что многие газеты и журналы уже не так охотно печатают его. — Остановись, Джек! — повторяли они.
Слушая советы друзей, Рид шагал по комнате — шаги его были большими, уверенными, твердыми; он любил шагать по комнате. И так же шагал он по нью-йоркским окраинам, по дорогам Америки, по странам мира. И те, кто видел, как он шагает, понимали — его нельзя остановить,
С такой же решительностью отправился он в Европу, где уже пылал пожар империалистической бойни, активное участие в которой принимали и Соединенные Штаты.
Италия, Франция, Германия, Бельгия. Горы трупов, эшелоны калек, женщины с безумными глазами, умирающие от голода дети — это увидел Рид в Европе. Он вернулся в Штаты сильно изменившимся, помрачневшим, с твердым намерением принять участие в событиях. Но не в качестве солдата, а в качестве борца с войной.
Газеты ждали от Рида красочных описаний батальных сцен, но не получили этого. То, что привез Рид, не могло быть напечатано. Он выступал против войны!
Газеты и журналы отказались печатать Рида, зато охотно печатали о нем: сотни гнусных выдумок обрушились на его голову — чего-чего только не выдумывали о Риде его коллеги. Они стремились очернить его, чтобы рядовые американцы не верили даже тем небольшим рассказам и очеркам, которые все-таки появлялись в прогрессивной печати.
Но ни травля, ни закрытые двери газет и журналов не заставили Рида умолкнуть. Что ж, есть еще один способ высказаться, рассказать правду — митинги. И он выступает всюду, где возможно. И каждое его выступление — это твердое и решительное «нет!» войне. Рид выступает на митингах рабочих и на митингах студентов, выступает в тюрьмах и в конгрессе.
— Он не патриот! Он не настоящий американец! — вопят ему вслед.
О нет, Рид был настоящим американцем, настоящим патриотом. Его предки приехали в Америку в 1607 году, они сражались за ее независимость, они участвовали в войне Севера и Юга, сражались против рабства негров. Именно потому, что Рид был настоящим патриотом, он заявил в сенатской комиссии:
— Я не стану участвовать в этой войне. Вы можете меня расстрелять, если хотите.
В одной из прогрессивных газет Рид помещает гневную статью против войны. Его вместе с другими прогрессивными журналистами привлекают к суду.
И вот суд…
— Джон Сайлас Рид, родившийся 22 октября 1887 года в Портленде, штат Орегон, обвиняется в государственной измене…
Нет! Джон Сайлас Рид не обвиняется, он сам обвиняет! Он обвиняет тех, кто затеял эту войну, эту никому не нужную страшную бойню! Эту «войну торговцев», жиреющих на крови солдат!
За окнами гремел оркестр — он играл патриотические марши, чтобы накалить атмосферу. Среди публики шныряли личности, нашептывающие что-то, пытающиеся вызвать ненависть к подсудимому, судьи то и дело обрывали, перебивали обвиняемого, не давали ему говорить.
Но ничто не могло заглушить голос Рида, и его слышала вся Америка. Он говорил правду. Только правду! И, как ни старались судьи, как ни гремел оркестр, Рид был оправдан.
И снова в путь. На этот раз в Россию. Он тайно пробирается в Россию через Балканы: Франция отказала Риду в разрешении на въезд. И снова перед ним ужасы войны, картины, еще более страшные, чем раньше.
Американский посол требует, чтобы Рид немедленно покинул Россию, вернулся в Соединенные Штаты. Рид вынужден уехать. Но ненадолго. Не проходит и трех месяцев, как он снова в России. Рид чувствовал — здесь назревают большие события.
В России у власти Временное правительство. Рид пытается понять, что это такое. Он встречается с председателем этого правительства — Керенским, беседует с одним из самых богатых людей в России — Лианозовым, разговаривает с генералами, офицерами, чиновниками. И понимает — это не «наша» революция. «Наша» еще впереди — ее сделают такие, как Ленин и Дзержинский, Луначарский и Свердлов и те безымянные солдаты и матросы, рабочие и студенты, с которыми в эти дни встречался Рид.
Перед началом империалистической войны Риду удалили почку. Он был признан негодным и воинской службе.
— Потеря почки освобождает меня от войны между народами, — сказал Рид, — но не освобождает меня от войны между классами.
И когда революционный Петроград ринулся на штурм Зимнего дворца — последнего пристанища Временного правительства, — среди атакующих появился с откуда-то добытой шашкой Джон Рид.
Он был в Зимнем, когда прозвучали на весь мир слова Антонова-Овсеенко, обращенные к министрам Керенского:
— Именем военно-революционного правительства объявляю вас арестованными…
И он имел право сказать потом:
— Я видел рождение нового мира!
Но он не только видел — он с первых же дней рождения этого нового мира со всей присущей ему страстностью и убежденностью встал на его защиту. Вместе с другим замечательным американским журналистом Альбертом Вильямсом и с теми передовыми иностранцами, которые находились в те дни в Петрограде, Рид начинает издавать газету для солдат воюющих армий. Он знает, что такое война, он умеет найти нужные слова. Кроме работы в газете, Рид переводит на английский язык декреты Советской власти, листовки, издает вместе с Вильямсом газету «Русская революция в картинках». Бее это с самолетов разбрасывается над окопами, переправляется через фронт вместе с пленными. Работая в Бюро международной революционной пропаганды, Рид писал и посылал в Штаты статьи, рассказывающие правду о России, о революции. Но, пожалуй, главной своей задачей он считал подготовку книги
В эти дни Рид встречается с Лениным, разговаривает с Ильичем. Потом Джон говорил:
— Свою жизнь я делю на две части: до встречи с Лениным и после встречи с ним.
В разгар напряженной работы Рид узнает, что в Америке начались массовые аресты, брошены за решетку тысячи людей, арестованы руководители рабочих, готовится суд над сотрудниками прогрессивного журнала, проводящего антивоенную агитацию. И ему, Риду, как одному из сотрудников, грозит тюремное заключение сроком на сорок лет.
Рид немедленно отправляется в Соединенные Штаты. Перед отъездом, 24 января 1918 года, он выступает на III Всероссийском съезде Советов.
— Я клянусь, что буду рассказывать правду и только правду о революции в России… Я клянусь отдать все силы, всего себя делу рабочего класса!
28 апреля 1918 года Рид прибыл в Нью-Йорк. Едва он сошел с корабля, как услышал:
— Джон Рид! Вы нам нужны.
Это первые слова, которые он услышал на родной земле. И первые, кого он встретил здесь, были агенты полиции. Нет, это еще пока не арест, пока только отобраны чемоданы с материалами для будущей книги: листовки и плакаты, газеты и брошюры, которые Рид собирал в революционном Петрограде.
Власти пока не торопятся арестовывать Рида — они знают, что скоро он снова, как и год назад, предстанет перед судом.
Суд действительно состоялся. Но как ни бились власти, как ни старались судьи, им не удалось доказать виновность Рида и его товарищей по редакции. Процесс снова провалился.
От Рида потребовали клятвы, что он прекратит выступления, не будет рассказывать о России. Нет, Рид не может дать этой клятвы, он уже дал клятву на III Всероссийском съезде Советов: Рид поклялся говорить правду, только правду и будет выполнять клятву, чего бы это ему ни стоило.
В первые же дни пребывания в США Рид пишет несколько статей о русской революции. И голос его сквозь вой и улюлюканье взбесившихся «патриотов» слышит трудовая Америка.
Конфискация материалов не дает возможности Риду заняться книгой, которую он задумал еще в России. Но нельзя терять ни минуты: если невозможно писать, можно говорить. И он отправляется в поездку по стране.
Правду о России!
Поезд мчал Рида по стране. А в это время американский крейсер «Олимпия» с солдатами на борту уже подходил к советскому Мурманску.
Первое выступление Рида состоялось 9 мая в Нью-Йорке, затем он выступил в Вашингтоне и Бостоне.
Поделиться книгой: