На экране-подвиг

На маленькую сцену вышел большеголовый круглолобый человек, одетый в форму красноармейца, с обмотками на: ногах. Он щурился от яркого света, скрывая этим свое смущение. От его широкоплечей фигуры веяло силой и здоровьем. Казалось, что, несмотря на естественное волнение, несмотря на присутствие многочисленной аудитории, ему в общем неплохо на сцене, даже как будто уютно, поэтому он и улыбается такой широкой улыбкой.

Щукин прочитал юмористический рассказ «Экзамен по географии». Читал он очень волнуясь, но с тем мягким юмором и с той искренностью, которые сразу завладевают вниманием аудитории.

Когда он закончил чтение, Захава спросил:

— Что вы можете еще прочесть?

— Я хотел прочитать, — последовал ответ, — «Как хороши, как свежи были розы».

В зале раздался новый взрыв хохота. Но экзаменуемый не огорчился. Казалось, он и сам готов был расхохотаться вместе с нами.

— Не подходит? — робко спросил он.

— Да-а… Может быть, у вас есть что-нибудь другое?

— Нет. Мне хотелось бы прочитать это.

И он начал читать тургеневское стихотворение в прозе.

То ли вещь к нему не подходила, то ли Тургенев не звучал в боевые 20-е годы, но мы не могли удержаться от смеха. Захава остановил Щукина и предложил показать импровизированный этюд с участием еще одной ученицы. Тема этюда — ожидание в приемной студии перед экзаменом.

Начался этюд. Мы сразу поверили, что ученик действительно ждет экзамена. Он вел себя жизненно правдиво и просто. Его верное поведение на сцене невольно подчеркивала и оттеняла его юная партнерша, которая все время пыталась «играть», что ей совершенно не удавалось.

Мы с интересом следили за развитием этюда. Ученик тихо, оглядываясь на дверь, чтобы его не услышали, рассказывает, как он пришел в студию записываться на экзамен. Рассказывает со всеми подробностями, талантливо.

— Спасибо, довольно!

Через несколько минут стало известно, что Щукин принят в число воспитанников студии Евгения Вахтангова — Третьей студии МХТ. Тогда ему было двадцать шесть лет.

РАДИ ЧЕГО СУЩЕСТВУЕТ ТЕАТР!

На экзамене Вахтангова не было. Но уже из разговоров и реплик Щукин понял, что Вахтангов не просто режиссер и руководитель студии. О нем говорили не то что с уважением — с восторгом. Вахтанговской репетиции ждали, как свидания с любимым человеком. А он не всегда мог быть в своей студии. Очень уж много было тогда желающих работать с Вахтанговым. Чуть не все драматические студии в Москве звали талантливого режиссера к себе. Голова его была полна идей, энергии хватило бы, наверное, и на сто человек. Вахтангову нравилось работать с разными коллективами. Он щедро отдавал себя всем, кто нуждался в его помощи. Не хватало только одного — часов в сутках. Казалось, Вахтангов никогда не спал. Не верилось, что этот человек тяжело болен. А его одолевала уже смертельная болезнь. Бывало, что Вахтангов приходил на репетиции с высокой температурой. Бывало, что резкая боль выключала его из работы, но он тут же брал себя в руки. Даже из больницы Вахтангов слал письма в студию, старался помочь ученикам.

В своей студии он вел репетиции вечерами и ночами. А если был занят, с молодыми работали его помощники — старшие актеры, режиссеры, педагоги.

Щукин с первого дня, как увидел Вахтангова, не мог уже не любить его. Горящий взгляд, говорящие руки, удивительно пластичные и точные движения, неистощимая энергия, живой ум, фантазия, пламенная речь — все соединилось в одном человеке. Можно ли было не идти за ним?

Вахтангов был суров, требователен, иногда резок. Но всегда справедлив. Все это знали. Ему верили.

Для него самого не было в жизни ничего важнее, чем служить искусству. Вахтангов хотел, чтобы так относились к театру его ученики. Он говорил им: попробуйте отнимите у человека главное — его любимое дело, и тогда все, что это главное дополняет, — удобства жизни, любовь, книги, друзья, весь мир, — все становится ненужным, человек чувствует себя лишним.

Халтурить, кое-как работать в Вахтанговской студии было невозможно. Вахтангов требовал, чтобы актер всегда видел перед собой «лестницу вопросов»:

Ради чего существует искусство?

Ради чего существует театр?

Ради чего существует наша студия?

Ради чего студия ставит эту пьесу?

Ради чего я играю свою роль?

Ради чего я играю этот кусок роли?

Не видя этой «лестницы», актер ничего серьезного на сцене не сделает.

«Если мы хотим заниматься искусством, — говорил Вахтангов студийцам, — мы сами должны стать лучше».

Вахтангов не терпел, когда студийцы нарушали дисциплину, опаздывали на репетиции, грубили друг другу. Он не выносил самодовольства, развязности и лени. Все знали, что у Вахтангова портилось настроение, если он встречал в студии воспитанницу с ярко накрашенными губами или с папиросой во рту.

Он добивался того, чтобы его ученики были доброжелательны друг к другу и деликатны. Он советовал каждому воспитывать в себе чувство юмора. Если будешь относиться с юмором к недостаткам других, это всегда убережет тебя от недоброго отношения к товарищам.

Щукину все требования Вахтангова пришлись по душе. Он с первых дней почувствовал себя как дома в Мансуровском особняке (студия занимала особняк в одном из арбатских переулков) и с большим удовольствием подчинился порядку, который был там установлен. Он не без удивления обнаружил, что студийцы все время играют в веселую игру, которую придумал для них Вахтангов.

Пришел новичок на первую репетицию и видит: в углу комнаты на столике стоит граммофон. Зачем граммофон, когда по авторскому тексту он не нужен? И вдруг один из актеров заспорил с режиссером и пустился в пространные рассуждения. Репетиция сбилась с ритма. Тогда дежурный студиец (в студии каждый день назначались дежурные) пересек комнату, подошел к граммофону, и из трубы послышалось скрипучее бормотанье. Пластинка была испорчена — голос монотонно повторял одни и те же слова. Спорщик спохватился, замолчал — и репетиция могла продолжаться.

Оказалось, что одергивать спорщиков таким путем — святая обязанность дежурного.

Были в распоряжении дежурного и таблички. Заметишь, что кю-то громко, с излишним показным пафосом говорит об искусстве, — спокойно, молча повесь рядом табличку «Служенье муз не терпит суеты». Увидишь, что кто-то из товарищей не в меру веселится и не к месту неудачно острит, невозмутимо пронеси мимо него на шесте шутовской колпак с колокольчиками.

Дежурные проделывали все это с удовольствием, провинившиеся старались не повторять ошибок.

Вахтангов иногда по нескольку дней не появлялся в Мансуровском особняке и все-таки знал все, что там происходит каждый день, каждый час. Знал, кому поставили испорченную пластинку, кому показали шутовской колпак.

Откуда?

В студии был строгий порядок: ежедневно дежурный записывал в специальный журнал все, что делалось, говорилось на репетициях, на занятиях, во время перерывов. Вахтангов открывал журнал — и уже знал, чем занимались студийцы без него, о чем спорили, что придумали, каких заданий не выполнили, — и все это учитывал.

Щукин сразу стал в студии «своим». Всем было ясно, что это актер от природы. Казалось, он без всякой подготовки может сыграть любую роль и всегда не так, как другие, по-своему. И все удивлялись, что Щукин часами без устали мог работать над маленьким учебным этюдом, давать себе новые и новые задания и выполнять их.

Вахтангов с его проницательностью не мог этого не заметить. На одной из первых репетиций Щукин получил от Вахтангова записку: «Щукин, я рад, что Вы не попали в Первую студию. Я рад, что Вы у нас».

Большей награды для начинающего студийца быть не могло.

ВПЕРЕД СМОТРЕВШИЙ

Когда началась Великая Октябрьская революция, Вахтангову шел тридцать пятый год. Он был актером Московского Художественного театра и режиссером драматической студии при этом театре.

От политики, от идей большевиков Вахтангов был до октября 1917 года очень далек. Когда в Москве начались бои, он сидел дома и ждал конца стрельбы. Не горел свет, не работал телефон. Он видел из окна красногвардейцев — в обмотках, с грубыми руками и лицами. Они занимали барские особняки, разрушали все, что напоминало им о хозяевах. Артисту они казались варварами.

Но вот настало затишье, и Вахтангов вышел на улицу. Внимание его привлек рабочий. Он сидел на столбе и чинил электричество.

И тут в сознании артиста произошел молниеносный переворот. Как он сам потом рассказывал, с этого момента все события революции озарились для него новым светом.

«Руки, руки рабочего мне все и открыли. По тому, как работали эти руки, как они брали и клали инструмент, как покойно, уверенно и серьезно они двигались, я увидел, я понял, что рабочий чинит свои провода, что чинит их для себя. Так работать могут только хозяйские руки. В этом смысл революции. Я уверен, я знаю, что рабочий, которому теперь принадлежит государство, который является хозяином в нем, сумеет починить все, что разрушено. И он будет не только «чинить», но и строить. Он будет строить теперь для себя».

И Вахтангов стал мечтать о театре для нового зрителя — для рабочего, который теперь был хозяином страны и строил своими руками новую жизнь.

Что показывать новому зрителю? Нужны ли ему спектакли, которые шли до революции? Да, безусловно, многие нужны — решил для себя Вахтангов. Только надо взглянуть на них по-новому. Ему хотелось поставить «Фауста» Гёте и шекспировского «Гамлета». Можно поставить пушкинского «Бориса Годунова» или «Овечий источник» Лопе де Вега так, что давние события народного бунта предстанут перед зрителем совсем близкими, современными.

Кажется, что революционного может быть в сказке? А ведь в 1905 году оперу Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный» зритель принял как взрыв. В сказке Буря-Богатырь борется с Кащеем, а революционно настроенный зритель увидел народ, поднявшийся против жестокой власти царизма. Премьера вылилась в манифестацию. Власти поняли, что в спектакле — намек на революционные события, и запретили оперу.

Сменился строй, а люди по-прежнему жили, любили, горевали, радовались, страдали. Кто же из писателей лучше, чем великие классики, скажет о любви, горе, надеждах — о том, что в жизни человека вечно? Можно ли оставить прошлому Шекспира, Пушкина, Гёте, Гоголя, Толстого, Чехова? Конечно, нельзя. Все лучшее в нашем искусстве, литературе надо открыть тем, кто прежде этого не знал.

Вахтангов мечтал о грандиозных постановках, о героических народных драмах и трагедиях с массовыми сценами. «Надо взметнуть. Надо сыграть мятежный дух народа», — писал он в дневнике. «…Надо ходить и «слушать» народ».

Немногие артисты в то время хотели и готовы были работать для нового зрителя. Вахтангов, как всегда горячо, убеждал, звал за собой. Он обрадовался решению Советского правительства организовать в Москве новый народный театр. Он согласился руководить этим театром и обдумывал планы постановок.

Это был 1918 год.

Всего год прошел, как свершилась революция. Старые театры переживали пору растерянности. Трудно было перестраиваться и работать для нового зрителя, показывать на сцене ломку старой жизни и рождение новой. Не было еще таких пьес, немногие актеры могли играть новых людей. Были и такие, которых революция пугала, отталкивала.

Вахтангов не ждал, Он брался за старые пьесы, в которых разоблачались пороки прежнего, буржуазного общества, и в разных московских театральных студиях рождались благодаря его таланту яркие, незабываемые спектакли.

В Мансуровской студии, когда там появился Щукин, вахтанговцы готовились к большому чеховскому вечеру.

РЕПЕТИЦИЯ

И вот уже Щукин вместе со всеми репетирует чеховскую «Свадьбу». Задолго до прихода Вахтангова студийцы по режиссерскому плану подготовили сценическую площадку. На переднем плане вдоль рампы поставили свадебный стол и долго и старательно уставляли его блюдами и бутылками. Позади стола укрепили арку; за аркой, на заднем плане — зал для танцев, Когда все было готово, надели костюмы и стали репетировать диалоги, танцы. К приходу Вахтангова успели всю пьесу «прогнать» от начала до конца несколько раз.

Вахтангов пришел совсем поздно, очень усталый. Сел в зале и попросил открыть занавес.

— Вы думаете, это наилучшая планировка? — спросил он режиссера и попросил актеров сесть за стол.

Все быстро расселись по местам лицом к зрителю, по одну сторону стола.

— А как же танцевать кадриль, где? — спросил Вахтангов. — За столом?

И правда, стол занимал всю переднюю часть сцены. Он был сооружен из огромного щита. Танцевать можно было только в глубине сцены. Явно неудачное решение — стол срезал нижнюю часть фигур сидящих и танцующих.

— Таких столов не бывает в природе, — заявил Вахтангов. — Их всегда составляют из нескольких.

Как разделить стол? Вахтангов предложил распилить щит пополам и поставить два стола по бокам сцены. Он снял пиджак и отправился на сцену, усталости как не было.

Разметил красной линией середину щита, и щит унесли распиливать. Вахтангов велел принести еще столы и накрыть их салфетками. Всю посуду по приказу Вахтангова переставили на один столик, ножи, вилки, ложки сложили на другой, бутылки расставили на стульях. Каждому нашлась работа. Всем стало жарко. Только тогда поняли, что рано нарядились в костюмы — не очень-то удобно готовить свадебные столы в бальных платьях и фраках. Пришлось раздеться. Актеры, пока хлопотали, не заметили, как Вахтангов снова оказался в зале и оттуда наблюдал за ними. И вдруг услышали его голос из зала:

— Где пальма? Без пальмы не может быть свадьбы! Кто немедленно изобретет пальму — тому награда… Не знаю еще какая, но придумаю.

Прошло несколько минут, и на сцене появилась пальма: две крепко связанные швабры, с тремя вениками у верхушки. С веников свисали зеленые полоски из гофрированной бумаги. Бочка, в которой «росла» пальма, тоже была убрана зеленой гофрированной бумагой.

Вахтангов остался очень доволен. И продолжал командовать, не давая актерам передышки.

Все думали, что готовятся к репетиции, а Вахтангов, оказывается, уже решил ввести сцену подготовки к свадьбе в спектакль и прикидывал, как сделать это интересней.

И вот он уже сам включается в игру, подсказывает мизансцены, бросает нужные реплики, подхватывает диалог.

Для Жигалова и грека Дымбы Вахтангов предлагает комическую сцену около пальмы. Они прячутся от хозяйки за пальмой и тайком выпивают «по маленькой». Вахтангов показывает, как грек ловко прячет рюмку в рукав и, довольный своей выдумкой, танцует. Щукин — Жигалов тут же включается в игру и, тоже спрятав рюмку в рукав, незаметно для жены быстро наливает из графинчика греку и себе в рукава. Кажется, никто не заметил. Они хитро подмигивают друг другу, смеются, пьют из рукава и, довольные, усаживаются на край кадки.

И тогда только начинают играть сцену по тексту пьесы.

— Пить во всякое время можно, — говорит Щукин — Жигалов. — У вас в Греции тигры есть?

— В Греции все есть, — отвечает Вахтангов — грек и тем же тоном замечает: — А текст надо и в этюде произносить совершенно точно. Как у Чехова написано про тигров?

— А тигры у вас в Греции есть? — отвечает Щукин.

— Ну вот, то-то же…

Неожиданно, как всегда, Вахтангов возвращается в зрительный зал и предлагает всем сесть на стулья в глубине сцены так, как сначала сидели за большим столом: в центре — жених с невестой, по сторонам гости. Крайние стулья уходят за кулисы, и кажется, что гостей на свадьбе гораздо больше, а видны только те, что сидят ближе к жениху и невесте.

Актеры еще не понимают, что Вахтангов придумал, а он уже опять фантазирует:

— Предположите, что вас фотографируют для так называемого семейного снимка.

Актеры тут же начинают прихорашиваться, поправлять прическу, одежду.

А перед ними уже не Вахтангов, а фотограф-южанин со всеми жестами и интонациями одессита.

— Приготовиться. Попрошу замереть и не мигать на аппарат глазами.

И опять актеры с удовольствием включаются в предложенную Вахтанговым игру.

Через несколько минут новая идея: пусть гости поют хором. Ну и что же, что у Чехова этого нет? Актерам очень полезно проделать какие-то общие действия на сцене, чтобы лучше почувствовать обстановку свадебного вечера, настроение всей компании. Петь можно все что угодно. Так ведь и бывает: в большой подвыпившей компании поют кто в лес, кто по дрова.

На сцене затянули сразу несколько песен, и вышло очень естественно, как на свадьбе.

Вахтангов был доволен…

Когда сыграли всю пьесу, Евгений Багратионович, как обычно, созвал всех в зрительный зал. Оказалось, что сервировка стола, сцена с фотографом, застольное пение — это только упражнения. Сцен этих в спектакле не будет. Они понадобились на репетиции для того, чтобы актеры как можно лучше ощутили атмосферу свадебного вечера, «вошли в роль».

Так репетировал Вахтангов.

Щукин в «Свадьбе» пробовал играть и грека Дымбу.

Наивный человек Дымба нравился ему. На службе, на улице, в трамвае Щукин повторял на все лады свои несколько реплик. На репетиции Вахтангов сказал о нем: