Новая фантастика 2021. Антология № 5

То, по чьим следам они шли, встречается им в подземном проходе, совсем недалеко от Края Света. Снег к этому времени сменяется чёрными пятнами земли и бледно-жёлтыми полосами пожухлой травы, и Кристиан старательно пытается скрыть от неё, насколько он этому рад. Она чуть поддразнивает его, когда они спускаются по тропинке, направляясь к пещере, второй выход которой – по другую сторону преграждающих им дорогу скал.

Там они и встречают это – встречают его, поправляет она себя.

– Бьянка, – одними губами произносит Кристиан. Меч оказывается у него в руках быстрее, чем она успевает открыть рот. – Стой за мной.

От Зверя, поднимающегося на задние лапы, разит застарелым проклятьем. Разит так сильно, что она даже не может определить, кем он был, прежде чем чары поглотили, извратили его. Животным ли, человеком ли? Или, может, таким же, как она?

Она не находит в себе сочувствия. Кем бы он ни был, излечить его уже невозможно. Всё, что от него осталось, – искорёженная, повреждённая оболочка, наполненная яростью и болью, за которыми больше не видно разума.

Потому вовсе не сочувствие к Зверю заставляет её вмешаться, но Кристиан. Кристиан, который не отступает, держит меч крепко, несмотря на то, что его рукав уже окрасился кровью.

Кристиан, который может умереть здесь и сейчас, стать ещё одной жертвой, как Зверь, как зайцы, как тот человек, чьи кости на одном из привалов ей пришлось закопать во снег, чтобы Кристиан не заметил, и печаль не заявила свои права на его сердце.

Её народ всегда ограничивал общение со смертными равноценным обменом, но сейчас она – возможно – единственная, кто остался. Кому, как не ей, назначать плату за свою помощь, кому, как не ей, считать или не считать её достаточной?

«Стой за мной», сказал ей Кристиан. «За мной» означало подальше от Зверя, чтобы он не ранил её даже случайно. «За мной» означало поближе к выходу, чтобы она могла убежать, если Кристиан проиграет.

Её сёстры сочли бы эти слова слишком дешёвыми, оценили бы своё вмешательство выше, но она недаром считалась среди них самой милосердной. Её супруг однажды предположил, что её зимы так суровы лишь для того, чтобы уравновесить её собственную мягкость.

Мысль о нём привычно оглаживает виски летним ветерком, и она взмахивает рукой.

Она не воин: всегда находился кто-то, вступающий в бой вместо неё. Отец, братья и сёстры, супруг – никто из них не желал, чтобы ей пришлось сражаться самой. Но её лёд опаснее стали и железа и недаром внушал страх тем, кто видел, с какой лёгкостью она подчиняет его своей воле. Как легко формирует стрелы и копья всего лишь из влаги, скопившейся в воздухе.

Зверь, вместо того чтобы нанести новый удар, низко рычит и заваливается набок.

Она осторожна, оттого атакует незаметно, исподтишка. Но у проклятых всегда был дар чувствовать, кто именно принёс им избавление, потому Зверь в свои последние минуты смотрит на неё, и в его глазах горит и медленно затухает огонь. Она никогда не ладила с пламенем, оттого не знает: благодарность это или ненависть.

Неважно. Значение имеет лишь то, как тяжело Кристиан опускает меч, опирается на него. Чуть покачивается, но остаётся стоять, не падает на колени. Она всё равно подходит ближе, готовая подхватить, и он поднимает голову на звук её шагов.

– Я победил, – шепчет Кристиан. Он дышит тяжело и часто, но в голосе его – пока ещё недоверчивое торжество. – Бьянка. Я победил.

Тело Зверя лежит у его ног бесформенной грудой. Тонкая, острая полоска льда у него в сердце уже начала таять. Через пару минут от неё и вовсе ничего не останется.

Их сделка определяет то, что они скажут друг другу, но не то, о чём промолчат.

– Да, – отвечает она. Это не ложь, потому что он не задавал вопроса. – Поздравляю?

Кристиан улыбается так ярко, что больше она ничего не добавляет.

* * *

Старший сын сообщает ей о том, что уйдёт, вечером, за поздним ужином. У него упрямый взгляд, за которым прячется неуверенность, но она не пытается его удержать: выросшие лисята покидают родные норы, медные карпы уходят вверх по течению, когда их чешуя затвердевает, тонкошеие орлиные птенцы встают на крыло и улетают из гнезда, чтобы свить своё. Так что она открывает перед ним ларцы с золотыми монетами, шкатулки с серебряными кольцами и бронзовыми фибулами. Но он берёт лишь старый меч да огниво. Его путь лежит на восток, в те страны, где она сама ни разу не бывала. В те страны, из которых в её леса пришёл его отец.

Он обнимает её на пороге – слегка неловко, будто с возрастом успел забыть, как это делать.

Дочь оставляет её второй. Она готова отдать той все свои платья, все свои украшения, все гребни и ленты, но единственное, что та кладёт в поясную сумку, – немножко соли. Она выбирает юг: в городке у побережья открывает пекарню, и за её хлебом приходят отовсюду, и с герцогской кухни тоже.

Мешочек соли всегда висит у неё над порогом – вместе с веточкой можжевельника, чтобы никто из бесконечности её тётушек и дядюшек не заявился в гости без приглашения.

У их младшего сына сердце мягкое, точно цветы вербы. Когда уходит он, она предлагает ему отрезы атласа и бархата, нежнейшие шелка, драгоценные камни и перламутр. Вместо этого он забирает с собой их кота, что с каждой сменившейся луной засыпает всё ближе к очагу, – сын опасается, что рано или поздно тот опалит шерсть. Он добывает себе меч сам, но за сердце вдовствующей королевы сражается не им, а лестью, что тоньше нитей паутины, и побеждает.

На свадьбу приглашают всех горожан. У кота – почётное место, и ему, кроме плошки свежайшей рыбы, подносят масляную розочку с торта.

Так они покидают её дом, но не покидают её саму: письма, пахнущие иноземными травами, сладостями и тестом, королевским сургучом и дорогими чернилами, копятся на её столе. Улыбка каждый раз самовольно пробирается на её лицо, когда она пишет ответы, пусть даже писать ей особо не о чем: корабль, которого она ждёт, не спешит с возвращением.

Спустя столько лет она не помнит, чьи письма перестали приходить первыми.

* * *

Она настаивает на том, чтобы обработать рану у него на плече. У неё нет с собой нужных трав – те, что лежали в её поясных кошелях, давно превратились в пыль, – но в пещере мелкими кустиками растёт голубой мох, и он вполне подойдёт.

Кристиан позволяет ей нанести мазь, перевязать потуже. Для этого он снимает рубашку, и она с удивлением обнаруживает у него старый шрам около локтя. Не в силах сдержать любопытство, она проводит по нему пальцами, и Кристиан ёжится – не то от щекотки, не то от холода, – а затем смеётся:

– А, это! Ничего великого, упал в детстве с яблони.

За простыми словами прячется красивая картинка: принцесса хочет самое красное, самое спелое яблоко с верхней ветки, и её принц безо всяких сомнений лезет за ним.

Ей хочется спросить, узнать, плакала ли принцесса после или сдерживала слёзы и перевязывала своего принца точно так же, как приходится ей сейчас, но её останавливает неожиданная тяжесть в его голосе.

Она позволяет себе притвориться, что не услышала её, – хотя бы на этот вечер.

– Бьянка, – утром Кристиан перепроверяет ремни сумки по второму разу, когда начинает этот разговор. – Ты упоминала, что раньше на Краю Света была пристань?

– Всё так, – отзывается она, не в её силах остановить его, не дать ему догадаться, не дать ему задать следующий вопрос. В конце концов, они заключили сделку – и она обязана придерживаться условий.

– Рос ли вокруг неё виноград? – торопливо спрашивает Кристиан. – Что способен избавлять от проклятий?

– Тогда это был обычный виноград, – отвечает она. И продолжает прежде, чем блеск надежды в его глазах истает безвозвратно: – Я кое-что обещала тебе. Пришло время исполнить обещание.

Люди успели позабыть об этом, но она, наблюдавшая рождения и падения королевств и империй, знает: не все чары действуют на то, к чему они привязаны. Как проклятый предмет приносит беды не себе, а обладателю, так и проклятый человек может не чувствовать действия колдовства, пока оно не обратится против его близких.

Она рассказывает об этом прямо, без прикрас. Если бы её речь была красками живописца, новая картина вышла бы отвратительной, мерзкой, из тех, которые не повесишь в зале или спальне, чтобы она не навевала кошмары. Вот, что было бы на ней изображено: принц сидит у постели принцессы, читает ей вслух.

Чёрные осы проклятья, невидимые для них обоих, переползают с него на неё и жалят, жалят, жалят. Его чувства к ней создают мост для них, дорожку с указателями из капель ягодного сиропа.

Она знает, как снимаются такого рода проклятья: магия бессильна против одной-единственной вещи на земле – и не против любви, как твердят легенды, а против смерти. Но Кристиан – возлюбленный, принц, герой; разве он сможет войти в замок принцессы в сапогах, испачканных пеплом? Поцеловать её губами, на которых остались следы лжи и гневных выкриков, прикоснуться руками, по плечо измаранными кровью?

Она примеряет на себя его роль – и отказывается от неё раньше, чем успевает задать себе вопрос.

У Кристиана такой вид, как будто она его ударила. Возможно, сделав так, она бы причинила ему меньше боли – но не это её цель. В их сделке Кристиану достаётся истина, и только от него зависит, как он с ней поступит.

– Я, – говорит он наконец, – всё равно принесу ей виноград. Не сам, отправлю слугу, ведь так проклятье её не коснётся?

Она слышит несказанное: он напишет ей письмо, он попросит слугу узнать, когда молодой госпоже стало лучше – не сразу ли после его отъезда?

– Не коснётся, – подтверждает она.

Кристиан коротко кивает и отворачивается. Он пока не в силах поблагодарить её, и она не злится, пока идёт за ним след в след, молча. Но ей грустно – самую капельку, словно она, не заметив, спугнула с листа ольхи мотылька, словно нашла на чердаке разбитое зеркало, в которое никто так и не посмотрелся.

Словно подошла к костру, осторожно, как волчонок, – а тот затрещал обиженно да погас.

* * *

Сумка зачарована: любой фрукт в ней останется таким же свежим, как в тот день, когда его туда положили. Такими пользуются купцы, везущие с востока пряные дыни и терпкую хурму, с юга – солнечные цитрусы, с запада – груши и вишни.

Она смотрит, как Кристиан аккуратно срезает гроздья и укладывает их внутрь, а после подходит и начинает помогать. Ножи Кристиана из железа, но ей не составляет труда создать себе свой, холоднее и острее.

Так они работают бок о бок. Море плещется у их ног, и в молчании медленно исчезают так и не ставшие ураганом сквозняки зарождающейся обиды. Море же её и отвлекает: когда она поднимает голову от винограда, взгляд её непременно возвращается к горизонту.

Но всякий раз горизонт этот пуст – как и много-много лет назад.

Когда сумка заполняется, Кристиан поднимает ту на здоровое плечо и окликает:

– Бьянка?

Она качает головой, но подходит ближе, вкладывает ему в ладонь талисман. За время пути она так напитала его колдовством, что оно не рассеется и за сотню лет.

– Это ключ от Врат к Тропам, – объясняет она.

Кристиан сжимает его так, что сломал бы, не будь тот из камня и льда. Он не хуже её понимает значение этого ключа. Она обещала провести его до Края Света – но ничего не сказала о дороге обратно.

– Я останусь здесь, – всё-таки заявляет она вслух на всякий случай. Людской разум всё ещё загадка для неё.

Он сжимает губы в тонкую линию. Так он кажется ещё младше, чем на самом деле.

– Ты могла бы, – предлагает он, – пойти со мной.

Она могла бы – свет, что истина так и не потушила в нём до конца, сродни огню, и он смог бы ненадолго растопить её вечную мерзлоту. Но человеческий век недолог, напоминает она себе. Разве тогда, давным-давно, она между одиночеством и непрерывной чередой расставаний не выбрала отказаться от выбора вовсе? Заснуть и ждать, пока супруг не разбудит её, пока звук его голоса не наполнит её жизнью, подобно весне, наполняющей соком почки на деревьях?

Сейчас она не уверена, было ли это на самом деле её решением. Сёстры навещали её, и с каждым разом платья их становились всё тяжелее и плотнее, и кому, как не им, было знать, что слова похожи на семена, жаждущие оказаться во тьме земли, в плодородной почве. Но, так или иначе, однажды она уже не вынесла бесконечную бессмысленность мира, порождённую отсутствием её супруга, и не думает, что что-то изменится теперь.

– Я останусь ждать здесь, – повторяет она. – Когда мой супруг вернётся, мы сделаем вино из местного винограда, и оно будет слаще мёда, алее крови.

На миг ей хочется, чтобы Кристиан сорвался, нарушил условия их сделки, сказал что-нибудь, что она не желала слышать. Чтобы с этого забытого богами мыса, с Края Света, в зелёные долины и густые леса пришли вьюги и снежные ветра. Чтобы девушка, так и не дождавшаяся винограда, смотрела в окно на белые сугробы и прозрачные сосульки.

– Он вернётся, – говорит Кристиан вместо этого. – И когда он тебя разбудит, приезжайте к нам.

На лице его странное выражение. Возможно, теперь он лучше понимает того странника, что солгал ему. Возможно, теперь он лучше понимает её, открывшую ему правду.

Он умён, этот мальчик, Кристиан, умён и осторожен. По своей воле – будь у него возможность, будь у него выбор – он никогда не оставил бы своих любимых томиться в тоске по нему. Она позавидовала бы его принцессе, если бы – нет, не проклятье; если бы то, что она любила в своём супруге, не было тем же, из-за чего тот её оставил.

Но всё же – она так благодарна Кристиану, что даже слова, чью ценность её народ всегда равнял с золотом, не в силах этого выразить.

Она привстаёт на цыпочки, чтобы поцеловать его в лоб на прощание: как брата, как отца, как детей, когда они покидали её насовсем, оставляя ей взамен каменные плиты, медленно покрывающиеся мхом. Кристиан моргает – и слёзы, прочерчивающие солёные дорожки на его щеках, застывают льдинками и падают, и разбиваются.

– А теперь иди, – велит она ему.

Много лет прошло с тех пор, когда она даровала своё благословение, но может быть ей – как и страннику, что отправил его сюда, – немного жаль: его или его принцессу, неважно. Пусть его не тронет зима, думает она, пусть лёд и мороз станут ему союзниками, а не врагами. И тогда, когда он убедится в правде, что она ему подарила, пусть они остудят его гнев, охладят его боль.

Кристиан сжимает кулаки крепче, но не пытается удержать её, когда она отступает. Поправляет сумку, наполненную виноградом, закрепляет меч на поясе и лишь бросает на неё взгляд, прежде чем отправиться обратно по их же следам.

Она следит за ним, пока он не скрывается в тумане. С каждым его шагом её воспоминания о тепле исчезают, растворяются: Кристиан словно забирает их с собой. Она не пытается удержать их – нет смысла в подделке. Тот, кто может согреть её, ещё не вернулся из своего плавания.

Мысль об этом заставляет её поспешить. Её новая вечность, новое ожидание кажутся такими заманчивыми, что она сбрасывает башмаки, ступает на мокрые камни. Те сразу же покрываются инеем, и не успевает она дойти до линии прибоя, как волны леденеют, замирают в неподвижности.

Пусть будет так, думает она с нежностью. Пусть с его корабля увидят лёд у берега и скажут ему, и он поймёт, что я жду его. И пусть он не пожелает длить нашу разлуку, пусть спустит шлюпку и на ней доплывёт – а после пойдёт пешком, быстро-быстро, потому что её лёд будет таять и трескаться под его ногами.

И тогда – думает она, опускаясь вниз, кладя голову на сложенные руки, засыпая, – я расскажу ему. Про наших детей, про детей наших детей, про Кристиана и ту, чьё имя я не знаю. И я сделаю это сказкой – лучшей из всех, единственной из всех, сказкой сказок, – и она будет непременно с хорошим концом, как все, что начинаются с поцелуя, с принца и принцессы, с встречи под омелой на ветке дуба.

Но прежде чем её разум падает в блаженную бездну пустоты, в сон настолько глубокий, что века пролетают в нём подобно дням, ей снится – мимолётным видением, единомоментным проблеском – прошлое, будущее и настоящее, переплетённые так крепко, что даже она не отделит их друг от друга. Ей снится воин, входящий на палубу корабля, блики солнца в дубовой листве её родины, ей снится мальчик, идущий назад сквозь метель, что более не способна ему навредить, и этот же мальчик, повзрослевший, с инеем на висках и новыми шрамами, заработанными почётнее, нежели падением с дерева.

И ещё ей снится: в высоком замке девушка комкает письмо, а затем, опомнившись, бережно расправляет его и перечитывает, перечитывает, перечитывает, пока у неё не заболят глаза. Её утешают лекари, прибегают к постели братья и сёстры, её отец радуется, что она идёт на поправку, и она касается их рук ласково, но не отводит взгляда от окна, обращённого на север.

И ещё: девушке этой подносят вино, сделанное из винограда с Края Света, и она благодарит, улыбается, отпивает и, зажмурившись, сглатывает с усилием – оно горчит.

Веди меня. Катя Весёлая

Старый фургон раскачивался, скрипел, и казалось, больше ничего и нет в этом белом мире: только обтянутые кожей дуги, лошадиные крупы и вата, которую кто-то рвёт клочьями и кидает в небо.

Лошадьми, как всегда, правил Мако. Надвинув шляпу на самые глаза, плотнее закрутившись в одеяло, он сидел на облучке, попыхивая трубкой. Цвет его прищуренных глаз был такой же седой, как и небо над их головами. Тиму вовсе не нужно было заглядывать старику в лицо, чтобы знать это. В редкие минуты, когда Мако открывал рот, он произносил не более пары слов, и лишь однажды горячее пиво сподвигло его на целую речь: старик сделал глоток, сплюнул и признался, что живёт на этом свете дольше, чем кто-либо мог бы себе позволить, но ещё никогда не пил такого дрянного пойла.

Тим с тоской глянул на горизонт – не покажутся ли огни посёлка. Это старости достаточно воспоминаний, чтобы перебирать их в мыслях. Юность жаждет новых открытий, событий, знакомств. Но кругом была одна и та же унылая картина. Тогда он смахнул снег с меховой куртки, отодвинулся вглубь фургона, куда не доставали назойливые ветряные пальцы, и выкатил из рукава стеклянный шар. Когда-то он очень любил такие штуки. С оленями, ёлками, домиками. Ребёнком он верил, что если разбить шар, – случится чудо. Дети вообще легко верят во всякие небылицы. Шар, похожий на этот, подарил ему отец перед тем, как уехать. Несколько домиков, конюшня, а по кругу катятся сани, запряжённые парой лошадей. Тим очень дорожил подарком. Ему казалось, что если долго вглядываться, то сани повернут к дому, и в крохотном окошке загорится свет, а потом отворится дверца… Но время шло, отец не возвращался. Последнее письмо от него пришло в декабре, на его, Тима, день рождения. Мать, пряча покрасневшие глаза, сказала, что отец поздравляет его. У него всё хорошо, только из-за сильных буранов замело дороги, потому приехать он пока не может.

Тим любил снег. Тогда ещё любил. И не понимал, что мешало отцу добраться до железнодорожной станции на лыжах.

В тот бесснежный год, когда так хотелось чуда, Тим взобрался на стул и со всей силы грохнул своё сокровище об пол. Вернувшаяся с работы мать устроила ему нагоняй и не взяла с собой на площадь, где весь их маленький городок собирался каждый год, чтобы у сверкающей огнями елки поздравить друг друга с праздником и обменяться скромными подарками. Всё это было сущей ерундой в сравнении с тем, что чуда так и не случилось, – мостовая блестела от луж, а палисадник украшала прошлогодняя травяная щетина с проплешинами голой земли.

Отец так и не вернулся.

И вот теперь, когда время потеряло своё значение, а зима стала символом вечности, Тим понимал, что можно не любить снег. Понимал и до боли в глазах вглядывался в стеклянный шар, в котором дома теснили друг друга, а улицы были прямые, как стрела. Мир, который отсюда казался сказкой – или глупым далёким сном.

Он спрятал шар в рукаве, прислонился к сундуку и закрыл глаза, позволяя дороге убаюкать себя.

* * *

Когда ему исполнилось двенадцать, мать сказала, что он уже большой, а она хочет жить, поэтому снова собирается замуж. Он так разозлился, что ушёл из дома. В тот вечер была жуткая метель.

Поначалу хотел сесть на поезд и уехать на север к отцу, но денег на билет не хватило, и он просто пошёл вдоль путей. Шёл, пока злость гнала вперёд, а потом упал и лежал так, в надежде, что мать опомнится, кинется его искать…

– Вставай.

Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним бородатое лицо под большой мягкой шляпой.

– Чей ты?