Помоги проекту - поделись книгой:
Мистер Додсворт, исходя из данного ответа, преисполнился подозрений, что перед ним республиканец, и оттого вопросы его сделались осторожными:
– Как же вам кажется, а наши губернаторы достаточно ли внимания уделяют столь бурному росту?
– Наши губернаторы? – переспросил его спаситель. – Если вы о министерстве, то единственное, что оно проделывает с блеском, – это позорится. – Мы просим прощения у уважаемого доктора Хотэма, что заставили его выступать как истого тори, мы решительно не знаем его действительных политических предпочтений, как и ничего другого, но нам показалось, что так правильнее. – Нам остается лишь желать, чтобы они вели себя потверже, – наш король, храни его Господь…
– Сэр! – возопил мистер Додсворт.
Доктор же продолжал, не замечая крайнего удивления своего подопечного:
– Король наш, храни его Господь, жалует огромные суммы из своих собственных средств, чтобы помочь своим подданным. И примеру его величества последовали все наши толстосумы – и буржуа, и аристократы.
– Король! – воскликнул Додсворт.
– Именно так, сэр, – радушно улыбнулся доктор. – Король, и я рад вам сообщить, что предрассудки касаемо нашего монарха, каковые столь необоснованно питали англичане, теперь рассеяны – и прежних мыслей держатся лишь немногие. – Тут голос доктора стал строже. – И теперь мы чтим в нем таланты, добродетель, отеческую любовь к подданным. Он достойный правитель, сэр.
– Дорогой сэр, сколь отрадны мне ваши слова, – с чувством заметил Додсворт, и тот крохотный росток монархических убеждений, что прозябал в его сердце, внезапно расцвел пышным цветом. – Я, простите, не совсем понял… все меняется так быстро… Так наш Чарльз… Король Карл, скажем уж прямо… Так теперь это убийство… оно теперь так же отвратительно для всех, оно теперь расценивается как злодеяние, не так ли?
Доктор Хотэм проверил пульс пациента, опасаясь, чтобы внезапная смена темы не взволновала его и не вызвала лихорадки. Пульс был ровным. Мистер Додсворт продолжал:
– Этот несчастный мученик, взирающий на нас с небес… надеюсь, душа его удовлетворена молитвами за него и почтением, с каковым относятся ныне к его блаженной памяти? Прав ли я буду, позволив себе предположить, что сострадание к несчастному монарху и любовь к нему – чувство, общее для всех англичан?.. К слову, а кто теперь правит? Его сын?
– Я уверен, сэр, тут какая-то ошибка… Нет никакого сына… Этот род пресекся, и теперь на троне Ганноверская династия. Презренные Стюарты, изгнанники и бродяги, покинули королевство, и финал последнего из претендентов на английский престол со стороны данной фамилии доказал миру, что в сущности приговор был справедлив.
Таков, скорее всего, был первый урок политики, полученный мистером Додсвортом. Вскоре, к вящему удивлению обоих, они взаимно уяснили настоящее положение дел; некоторое время рассудок и сознание мистера Додсворта были в изрядной опасности, ибо столь долгий транс, в котором ему суждено было пробыть, наложил на них свой отпечаток. Преодолевая Сен-Готард, он оплакивал своего родителя, но теперь его потери были неисчислимо бóльшими: все его друзья и знакомцы, каждый голос, который он когда-либо слышал, умолкли навсегда. Даже английский язык, его родной, непоправимо изменился, как он понял из бесед с доктором Хотэмом. Рушились империи, терпели крах религии, да и его собственное наследство (мысль суетная, но жить-то на что-то надо) кануло в небытие. Его образование, весь багаж знаний, вероятно, необратимо устарели. Что ж, с горькой улыбкой подумал бедняга, остается только пойти по стопам своего отца и заделаться антикваром. Все, что он знал, к чему был привержен, к чему привык с детства, – теперь антиквариат. Интересно, куда девалась солидная библиотека его батюшки – 160 томов ин-фолио, отец так гордился ими, относился к ним почти со священным трепетом… где они теперь? Друг его детства, товарищ по играм, приятель времен молодости, прелестная невеста – он вспоминал о них, и слезы, застывшие давным-давно, стекали по его молодым, но уже антикварным щекам.
Ну что ж, не будем избыточно сентиментальными, ведь за все века ни один возлюбленный не оплакивал ни одну прелестную леди спустя столь долгий срок после ее кончины. Сначала он пребывал в уверенности, что нынешние англичане сильно проигрывают его современникам: эти потомки не такие статные, не такие красивые, да и ума у них поменьше. Но постепенно его первое впечатление изменилось. Все его мировоззрение, сложившееся много лет назад, постепенно таяло, уступая место новым веяниям. И вот он уже одевается по-новому – и в общем даже удовлетворен своим нарядом, кроме разве что моды на шейные платки и жесткие шляпы. Он восхищался материалом своих башмаков и чулков, а швейцарские часы привели его в полный восторг, и он постоянно сверялся с ними, будто не веря, что спустя почти два столетия время все так же течет от часа к часу, и сам он, глядя на маленький циферблат, словно бы вот-вот поймет, как так вышло, что ему не 37, а уже почти двести лет и вокруг него премудрый девятнадцатый век. Его любопытство было ненасытно, при чтении мысли его не поспевали за жадным взглядом, и каждый раз он наталкивался на какой-то факт, для нас с вами обыденный и привычный, но для него он был откровением, уводящим в царство грез и мечтаний. Большую часть дня он так и проводил – в странном сомнамбулическом состоянии, порой напевая какие-нибудь старинные роялистские песенки-дразнилки, позорящие круглоголовых и бичующие Кромвеля, и каждый раз спохватывался и испуганно оглядывался – не слышал ли кто такие дерзости? Но единственный свидетель его политических выпадов – друг-доктор, а тому было глубоко безразлично, напевает ли его подопечный пуританский псалом или острый роялистский памфлет.
Невозможно и представить себе все философские мысли, теории и так далее, которые повлекло бы за собой столь странное воскрешение мистера Додсворта. Как бы нам хотелось хоть словом перемолвиться с этим джентльменом, а еще больше желалось бы нам быть свидетелями того, как меняется его мировоззрение, какое направление принимают теперь его мысли, какие идеи обуревают его. Если это бодрый молодой человек, увлеченный прелестями мира сего и не обремененный высшими целями, он может спокойно отшвырнуть все следы своей прошлой жизни и слиться с общим человеческим потоком. Интересно, каковы бы были его ошибки, какую манеру он бы усвоил, как ориентировался в дальнейшем. Возможно, он смог бы удариться в политику, стать вигом или тори – как ему больше понравится – и даже занять подобающее ему место в часовне Св. Стефана (а ведь он еще помнил, что эта часовня и вправду была часовней). Он мог бы предаться философствованиям и стать неким свидетелем и наблюдателем того, как с течением времени изменяются страсти, мысли и мнения людей, как человечество постепенно становится все сильнее. Каков был бы его вердикт: увидел бы он наступление царства прогресса или его взгляд на развитие людей был бы преисполнен пессимизма? Восхитился бы он нашей промышленностью, веяниями науки, предприимчивостью своих потомков-соотечественников? Встретил бы душу, которая встанет в его глазах вровень со славными тенями прошлого? Как мы предполагаем, человек он умеренный – и оттого вполне способный попасть в струю таких же умеренных обывателей, и, скорее всего, ему бы понравилась тенденция к миролюбию, овладевающая нашими политиками: покинув этот мир в минуты роковые, на острие противоречий, он неминуемо проникся бы сочувствием к нашим министрам, умудрившимся сгладить и примирить столь противоречивые партии. Скорее всего, его характер не слишком бы изменился – и стало быть, он остался бы тем же мистером Додсвортом, каким был в 1647-м: не склонным к излишнему энтузиазму и исповедующим умеренность и разумное отношение к жизни.
Несмотря на то что образование и житейские обстоятельства могут сформировать и облагородить грубый ум, они все же не в силах подарить возвышенность чувств, чистые устремления и живость интеллекта тому, кто от природы туп, одержим низменными страстями и лишен постоянства в своих целях. Развивая эту тему (на секунду забудем о мистере Додсворте), мы часто рассуждали, как бы повел себя тот или иной герой древности в нашем времени; на том наша фантазия не унималась, и мы продолжали размышлять, что было бы, если бы эти легендарные мужи могли возродиться в наши дни, коль скоро, согласно теории, изложенной Вергилием в шестой эклоге «Энеиды», каждые тысячу лет мертвецы возвращаются к жизни и души их наделены теми же чувствами и возможностями, что и раньше, но с них совлечены одежды знания и памяти – и в новом воплощении они должны опять обрести себя, словно бы облечься в прежнее свое великолепие. Пифагор, как нам рассказывали, помнил многие свои перерождения, хотя, скажем прямо, как философ он мог бы с большей пользой применять имевшийся у него опыт прошлых жизней. Монархам, государственным мужам и прочим личностям, чье призвание – играть важную роль на мировой арене, было бы весьма полезно помнить, кем являлись они раньше. Таким образом мы бы могли слегка скорректировать свои представления об аде и рае, поскольку все тайны нашей личности скрывались бы в нашей собственной груди; мы бы ликовали или, наоборот, сгорали со стыда, хваля или порицая себя за то, что натворили в предыдущих жизнях. И поскольку любовь к славе и мечта о доброй и долгой памяти потомков столь же свойственны человеку, как и любовь к жизни, он должен был бы гораздо трепетнее относиться к тому следу, который останется после него на свитках истории. Как знать, возможно, Гай Фокс был бы куда кротче, если бы знал, что когда-то был Марком Антонием, да и Шеридан был бы поспокойнее и не так прельщался нескромной славой, помни он себя Алкивиадом или утонченным герцогом Бекингемом, фаворитом Якова I. Как вознеслась бы душа нашей современной Коринны, если бы ее вдохновляла память о том, что ранее ее звали Сапфо! И если бы сейчас все человечество вспомнило, что каких-то десять веков назад мы были кем-то другим, как бы удивились наши мученики свободомыслия, обнаружив, что при Домициане они подвергались пыткам за веру Христову, в то время как судья, вынесший им приговор, со стыдом обнаружил бы, что именно он отправлял на казнь первых христиан – лишь за то, что те исповедуют веру, которой он и сам сейчас благочестиво придерживается. Ничего, кроме истинного блага и пользы, не принесла бы эта память. Хоть и странно было бы представить себе, как иной приходской викарий хвалился бы тем, что во оны дни держал в руках скипетр, а честный ремесленник или мелкий жулик вдруг понял, что ничего не изменилось в его жизни, хотя он теперь дворянин или директор акционерного общества; но всяко можно представить, что смиренные и кроткие были бы превознесены за свои прошлые подвиги, а гордые и важные устыдились бы своего нынешнего честолюбия, ибо все их почести и награды – лишь детские игрушки, а в прошлом-то им гордиться было нечем. Будь жанр философского романа в моде, можно было бы написать прекрасную книгу, как одна и та же душа предстает перед нами в самых разных периодах мировой истории.
Но вернемся к нашему мистеру Додсворту – и почтим его еще несколькими словами, прежде чем попрощаться с ним. Мы умоляем его более не скрываться во тьме безвестности, а коль скоро широкая огласка ему претит, то нижайше просим хотя бы связаться с нами. Тысячи вопросов терзают нас – и хорошо бы получить на них ответ. Если он опасается, что его старомодные привычки и несовременный облик навлекут на него насмешки, мы горячо желаем его уверить, что для нас суетная внешность не имеет ни малейшего значения, а ценен лишь богатый внутренний мир благородной личности.
Конечно, все эти призывы имеют смысл в том случае, если мистер Додсворт еще жив. Быть может, он уже покинул нас; быть может, он открыл глаза лишь для того, чтобы смежить их навеки; быть может, его бренная плоть оказалась не в силах приспособиться к нашему времени. И после своего чудесного воскрешения, вздрогнув и обнаружив себя на полпути между жизнью и смертью, не сумев установить связь между своей душой и нынешним миром, он послал солнцу последнее «прости». К могиле его провожали удивленные поселяне и спаситель-доктор, и, возможно, теперь он почивает в той же долине, в которой провел до сего момента столько лет. Возможно, доктор Хотэм почтил его дважды почивший прах скромной могильной плитой, на которой начертано:
Памяти Р. Додсворта, англичанина.
Рожден 1 апреля 1617
Почил 16 июля 18…
Всех лет ему было 187
Если бы эта надпись сохранилась во время каких-то ужасных потрясений, означающих конец прежнего и начало нового мира, сколько бы научных изысканий и ловких спекуляций появилось на основании неопровержимых фактов того, что исчезнувшая с лица земли раса обладала таким солидным долголетием!
Ученый муж
Однажды на Стрэнде я встретил своего знакомого, которого не видел уже несколько лет. Мы прошли вместе до Чаринг-Кросс, пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. А на следующее утро я рассказал об этой встрече нашему общему другу и впервые услышал, что тот человек, оказывается, умер шесть месяцев назад.
Естественно, я предположил, что просто перепутал людей, – обычная ошибка для человека с такой плохой памятью на лица, как у меня. Но вот что было по-настоящему удивительно во всем этом: пока мы шли с этим человеком, мы беседовали, и ни разу его ответы не заставили меня усомниться в том, что я говорю со своим старым другом.
Как только я закончил, Джефсон, слушавший меня очень внимательно, спросил, верю ли я в спиритуализм настоящий.
– Это весьма обширный вопрос, – ответил я. – Что ты имеешь в виду, говоря «настоящий»?
– Ну, веришь ли ты в то, что духи мертвецов могут не просто возвращаться к живым по своему желанию, но и взаимодействовать с людьми? Позволь привести пример. Один мой знакомый спиритуалист, здравомыслящий и ни разу не выдумщик, рассказал мне о том, что стол, через который он часто разговаривал со своим покойным другом, однажды ночью сам по себе сдвинулся с места и прижал его к стене. Ну что, может ли кто-то из вас поверить в это или нет?
– Я могу, – отозвался Браун. – Но прежде, чем я приму это как правду, я бы хотел познакомиться с твоим другом, что рассказал эту историю. Говоря проще, – продолжил он, – мне кажется, что разница между тем, что называется обычным, и сверхъестественным – это просто степень частотности происшествий. Учитывая, что есть вещи, не признавать которые просто глупо, нелогичным будет и не верить тому, что невозможно опровергнуть.
– Со своей же стороны, – подхватил Мак-Шонасси, – я могу поверить в способность наших призрачных друзей взаимодействовать с нами куда охотнее, чем в то, что они желают этим заниматься.
– Ты имеешь в виду, – переспросил Джефсон, – что не можешь понять, почему дух, не обремененный излишней вежливостью и социальной ответственностью, хочет проводить вечера за детскими разговорами в комнате, полной до ужаса скучных людей?
– Именно это я понять и не могу, да, – подтвердил Мак-Шонасси.
– Я тоже, буду честен, – сказал Джефсон. – Но думал я совсем о другом. Скажем, человек умер, не сделав того, чего хотел всем сердцем. Как думаете, его душа может вернуться сюда и закончить начатое?
– Ну, – ответил Мак-Шонасси, – если кто-то сможет доказать, что призракам не наплевать на происходящее в нашем мире, то куда правдоподобнее будет выглядеть вариант, при котором душа вернется сюда, чтобы закончить свои дела, как ты и предположил, а не для того, чтобы заняться всякими розыгрышами вроде пугания нервных девиц воем и лязганьем. Но к чему ты клонишь вообще?
– А к тому… – произнес Джефсон и, развернув стул спинкой вперед, уселся на него верхом, положив руки на спинку. – Этим утром старый французский доктор рассказал мне одну историю. Фактов там немного, и они весьма просты. Все, что известно, можно прочитать в парижских полицейских рапортах шестидесятидвухлетней давности. Однако самая важная часть дела неизвестна и никогда известна не будет.
История эта начинается с того, что один мужчина сильно насолил другому. Чем именно, не знаю. Однако я склоняюсь к мысли о том, что в истории была замешана дама. Думается мне, что тот, кому насолили, испытывал к тому, кто ему насолил, пылкую ненависть, которая нечасто поджигает мозг мужчины, если только пламя это не раздуто женским дыханием.
В любом случае, это просто предположение, да и речь не о том. Обидчик сбежал, и обиженный пустился в погоню. Это была гонка что надо: у первого мужчины было преимущество в день, дорогой был весь мир, а ставкой – его жизнь.
В те дни мало кто путешествовал, так что найти след беглеца было сравнительно просто. Первый мужчина, не зная, как далеко или близко находился преследователь, иногда останавливался отдохнуть на какое-то время, надеясь на то, что его след потерялся. Второй мужчина, всегда зная, насколько далеко был первый, никогда не останавливался. Таким образом, мужчина, подгоняемый ненавистью, приближался к мужчине, подгоняемому страхом.
В одном городе ответом на неизменный вопрос было: «Вчера в семь часов вечера, мсье».
«Семь – ага, он в восемнадцати часах… Дайте что-нибудь перекусить побыстрее, пока лошадей запрягают».
В следующем городе разница между ними составила уже шестнадцать часов.
Проезжая мимо одинокого шале, преследователь высунул голову из окна кареты.
«Как давно тут проезжала карета с высоким светловолосым мужчиной?»
«Сегодня рано утром, мсье».
«Благодарю, – ответил он и обратился к кучеру: – Гони во весь опор, сто франков за лошадь, если преодолеешь перевал до рассвета».
«А если лошадь падет, мсье?»
«Заплачу вдвое».
Однажды мужчина, подгоняемый страхом, поднял голову и увидел открывающиеся двери кафедрального собора. Он вошел и преклонил колени, чтобы помолиться. Он молился долго и усердно за всех, кто пребывает в отчаянии, хватаясь за соломинку веры. Он молился, умоляя простить ему грех, который он совершил, и, что еще важнее, он умолял Бога остановить это преследование и позволить ему жить спокойно, без вечной погони. Не так далеко от него, буквально напротив, стоял на коленях и молился его злейший враг.
Преследователь благодарил Господа за благополучное окончание его утомительной погони, так что когда первый мужчина поднял голову, то встретился взглядом со своим врагом, который смотрел на него с издевательской улыбкой.
Первый не предпринял попыток встать, замороженный взглядом оппонента, который был полон радости. Второй же медленно поднялся и мягко пошел к своей жертве, аккуратно убирая стулья на своем пути.
А затем, когда обиженный уже стоял перед обидчиком, радуясь, что наконец настал час расплаты, внезапно раздался звон колоколов, и в тот же момент, за секунду до осуществления задуманного, мститель упал – его сердце остановилось.
Так он там и остался.
А преследуемый обидчик потерял сознание, полный благодарности Богу.
Что случилось с телом того мужчины, неизвестно. Незнакомец, чужак, умерший в кафедральном соборе, – некому было его опознать, некому забрать тело и предать погребению.
Прошло много лет, и тот мужчина, который остался в живых, стал добропорядочным гражданином и получил весьма широкую известность в мире науки.
В его лаборатории было много полезных и нужных для его исследований вещей, среди которых в углу стоял человеческий скелет. Это был весьма старый, часто ремонтируемый скелет, и однажды он ожидаемо развалился.
Поэтому пришлось покупать новый.
Ученый пришел к нужному человеку – он знал, куда идти с такой бедой; то был маленький старик с лицом, похожим на пергамент, который держал ютившуюся в тени башен Нотр-Дама грязную лавку, в которой никогда ничего не продавалось.
Старик с пергаментным лицом имел в своем распоряжении именно то, что искал мсье: красивый и пропорциональный «образец». Он должен был быть доставлен и установлен в лаборатории мсье в тот же полдень.
Поставщик был верен своему слову: когда ученый зашел к себе в лабораторию тем же вечером, новый скелет уже стоял на месте.
Мсье сел в свое кресло с высокой спинкой и попытался собраться с мыслями. Но мысли мсье отказывались ему подчиняться, все время норовили убежать от него, а бежали они всегда в одном направлении.
Мсье открыл большой том и углубился в чтение. Он читал о том, как один человек насолил другому и сбежал, преследуемый вторым. Осознав, что он читает, мужчина гневно захлопнул книгу и подошел к окну, чтобы отвлечься. Он увидел пронзаемый заходящим солнцем неф кафедрального собора и лежащего на камнях мертвеца с издевательской улыбкой на лице.
Обозвав себя дураком, мсье с усмешкой отвернулся от окна. Но смеялся он недолго, так как внезапно ему почудилось, что вместе с ним смеется кто-то еще. Замерев от ужаса, он прислушивался к смеху какое-то время, затем робко глянул в угол, из которого, как ему показалось, доносился этот звук. Но там громоздились лишь белые кости да скалился череп.
Мсье утер пот с лица и поскорее выбежал вон.
Пару дней он не заходил в комнату. На третий день, убедив себя, что боязнь его сродни страхам нервной барышни, он открыл дверь и вошел внутрь. Чтобы пристыдить себя, он взял в руки светильник и пошел в угол осмотреть скелет. Набор костей, купленный за три сотни франков. Что за ребячество – испугаться этого чучела!
Он поднес светильник к улыбающемуся черепу. Пламя колыхнулось, словно от чужого дыхания.
Ученый логически объяснил самому себе, что стены у здания старые и все в трещинах, так что ветер может проникнуть куда угодно. Он повторял это про себя, пока пятился, не сводя глаз со скелета. Дойдя до письменного стола, он сел в кресло, сжимая подлокотники так, что побелели пальцы.
Мсье попробовал поработать, но пустые глазницы на ухмыляющемся черепе притягивали все его внимание. Он встал, подавляя в себе желание с воплем выбежать из комнаты. Боязливо оглядываясь по сторонам, он увидел высокую ширму рядом с дверью, подтащил ее к себе и поставил перед столом, лишь бы только не видеть скелет и лишь бы скелет не видел его. Затем он снова сел работать. Какое-то время он заставлял себя смотреть в книгу, но в конце концов сдался и, будучи больше не в силах контролировать себя, позволил взгляду метнуться туда, куда его так тянуло.
Может, это была галлюцинация. Может, он поставил ширму таким образом, что подобная иллюзия смогла возникнуть. Так или иначе, ученый увидел, как костяная рука тянется к ширме, и с громким криком лишился чувств.
Его домашние вбежали к нему, подняли и положили в кровать. Как только он очнулся, первым делом спросил, где они застали скелет: где тот находился, когда они вошли в кабинет? И когда они ответили ему, что скелет стоял там же, где и всегда, им пришлось пойти и проверить, поддавшись его неистовым уговорам; они вернулись, пряча улыбки, и тут уж ученый выслушал и про переутомление, и про то, что ему нужно больше отдыхать и поменять режим работы, с чем он вынужден был согласиться.
Итак, в течение многих месяцев дверь в кабинет-лабораторию была закрыта. А потом наступил холодный осенний вечер, когда ученый открыл дверь и закрыл ее за своей спиной.
Он зажег светильник, собрал инструменты и книги, сел за стол в свое кресло с высокой спинкой. И прежний страх вернулся к нему.
Но в этот раз мужчина был намерен перебороть себя. Его нервы теперь были крепче, а разум – яснее; он намеревался преодолеть свой беспочвенный страх. Он подошел к двери, запер ее, а ключ отшвырнул в другой конец комнаты, где он с гулким стуком упал между склянок и бутылок.
Позже его старая домработница постучала в дверь и пожелала ему доброй ночи, как и обычно. Не получив ответа, женщина встревожилась и постучала громче, повторив свое пожелание; после сравнительно долгого ожидания в ответ прозвучало «спокойной ночи».
В тот момент она не придала этому большого значения, но впоследствии, вспоминая этот случай, говорила, что голос, ответивший ей, был скрипучим и механическим, подобным «голосу ожившей статуи».
На следующее утро дверь все еще была заперта, но это было обычным делом для человека науки – работать всю ночь и половину следующего дня, так что никто этому не удивился. Но с наступлением вечера, когда ученый так и не покинул свою лабораторию, его прислуга заволновалась и собралась перед дверью, памятуя о том, что произошло с ним в прошлый раз.
Они прислушались, но никаких звуков из комнаты не доносилось. Они подергали дверь, начали звать его и стучать по деревянной панели. Но звуков из комнаты так и не последовало.
Встревожившись, они решили выломать дверь, и после многих ударов та поддалась, и они ввалились в комнату.
Ученый сидел прямо в своем кресле с высокой спинкой. Сперва все подумали, что он умер во сне. Но когда они подошли ближе и свет упал на их хозяина, все увидели четкие следы костлявых пальцев на его шее, а застывший взгляд был полон ужаса, какой редко увидишь в человеческих глазах.
…Браун был первым, кто нарушил нависшую тишину. Он спросил, нет ли у меня бренди, сказав, что сегодня перед сном ему определенно понадобится глоточек. В этом одна из главных особенностей историй от Джефсона: после них почему-то всегда хочется бренди.
Тысяча смертей
Я находился в воде примерно час, замерзший, уставший и с жуткой болью в правой икре, – мне казалось, что пришел мой смертный час. Безрезультатно борясь с сильным отливом, я увидел сводящую с ума вереницу прибрежных огней, проскользнувших мимо меня, но теперь отказался от попыток перебороть поток воды и остался наедине с горькими мыслями о загубленной карьере.
Мне повезло родиться в зажиточной семье англичан, но их банковские счета многократно превосходили любовь к детям и познания в воспитании. Родившись с серебряной ложкой во рту, я все равно не знал домашнего уюта. Мой отец, весьма начитанный человек и признанный антиквар, почти не думал о семье и все время пропадал в своем кабинете, в то время как моя мать, женщина скорее хорошенькая, чем умная, упивалась лестью общества, в котором беспрестанно вращалась. Я прошел через обычную школьную и студенческую жизнь мальчика из английской буржуазии, но по мере того, как годы приносили мне все больше сил и страстей, родители вдруг осознали, что я обладаю бессмертной душой, и попытались как-то вогнать меня в рамки. Но они поздно спохватились. Я решился на самую безумную глупость в своей жизни, близкие от меня отвернулись, общество, которое я так долго возмущал, меня решительно отвергло – и с тысячей фунтов в кармане я первым классом отправился в Австралию. Деньгами меня снабдил отец, дав понять, что это последнее, что я от него увижу.
С этого момента вся моя жизнь была одним долгим скитанием – с востока на запад, от Арктики до Антарктики. К тридцати годам я стал умелым и ловким моряком – и теперь в самом расцвете сил я вот-вот пойду ко дну в бухте Сан-Франциско из-за катастрофически успешной попытки покинуть корабль.
Правую ногу свело судорогой – боль была нешуточной. Легкий бриз волновал море, соленая вода заливала меня с головой, и я, наглотавшись, совсем выбился из сил. Я пытался держаться на плаву, но это уже мало что значило, потому что сознание меня покидало. Я смутно помню, как течение несло меня мимо пирса и как мимо меня проплыл пароход, я еще видел, как горели его фонари. Потом все заволокло тьмой.
Я услышал смутное жужжание каких-то насекомых, и щеки моей коснулся нежный весенний ветерок. Через некоторое время в жужжании и ветерке определился некоторый ритм, и мое тело подчинилось и ответило этим пульсациям. Я парил в ласковых волнах летнего моря, то взмывая, то падая с его волнами в полном блаженстве. Жужжание нарастало, ритм усиливался, волны постепенно становились все яростнее – и вот меня уже швыряло из стороны в сторону, а вокруг кипел шторм. Я забился в дикой агонии. В моей голове бесились ослепительные искры, в ушах ревела вода. Потом что-то щелкнуло – и я проснулся.
Я был главным действующим лицом весьма интересной сцены. С первого взгляда мне стало ясно: я нахожусь на чьей-то яхте, лежу на полу и в весьма неудобной позе. За руки меня держали странные темнокожие существа, двигая ими вверх-вниз, как рычагами помпы. Я встречал довольно много экзотических рас и народностей, но определить, откуда родом эти двое, не взялся бы. К моей голове был прикреплен какой-то механизм, соединявший органы дыхания с аппаратом, о котором я расскажу чуть позже. Ноздри мои были заткнуты, и дышать приходилось через рот. Чуть скосив глаза, я приметил две трубки – что-то вроде тоненьких шлангов, но не вполне они, – которые под острым углом торчали у меня изо рта в разные стороны. Первая трубка, что покороче, лежала подле меня, а вторая, предлинная, свивалась на полу кольцами. Она была присоединена к аппарату, который я обещал вам описать.
До того момента, как жизнь моя покатилась под откос, я немножко баловался наукой и, имея некоторый опыт общения с лабораторной техникой, не мог не оценить эту машину. Аппарат, по большей части стеклянный, был собран довольно грубо – ясно, что это экспериментальный экземпляр. Емкость с водой была помещена в воздушную капсулу, к которой крепилась вертикальная труба, увенчанная шаром. В центре я заметил вакуумный измеритель, жидкость в трубе качалась вверх и вниз, через шланг посылая в меня воздух. Этот механизм и двое ассистентов, которые так немилосердно обращались с моими руками, стали идеальным аппаратом искусственного дыхания. Грудь моя поднималась и опускалась, легкие расширялись и сжимались до тех пор, пока мой собственный организм не принял на себя эти обязанности.
Когда я открыл глаза в следующий раз, мои ноздри, рот и голова были свободны. Подкрепившись добрым глотком бренди, я неуклюже поднялся, чтобы выказать живейшую благодарность моему спасителю, и… передо мной был мой родной отец. Но годы, проведенные в бесчисленных опасностях, научили меня держать себя в руках, и я решил подождать, узнает ли он меня. Нет, не узнал. Он видел перед собой какого-то беглого моряка – и отнесся ко мне соответственно.
Оставив меня на попечении своих темнокожих помощников, он с головой углубился в заметки, касающиеся, судя по всему, моего оживления. Пока я ел поданный мне обед (весьма вкусный), на палубе началась какая-то суматоха, и по доносящимся до меня голосам матросов и грохоту снастей я понял, что мы снимаемся с якоря. Вот это да! Отправиться в путешествие по Тихому океану с моим дорогим папашей… Жаль, что я так веселился, даже не задумавшись, не слишком ли дорого обойдется мне этот смех. Эх, знай я заранее, что меня ждет, – с радостью бы бросился обратно в те самые грязные воды, из которых меня только что спасли. Смерть была бы лучше.
Меня не выпускали на палубу до тех пор, пока мы не миновали Фараллоновы острова и не отпустили лоцмана. Я оценил эту предусмотрительность отца и поблагодарил его от всего сердца, как сделал бы любой моряк. Откуда мне было знать, что у него были свои причины скрывать мое присутствие на борту от всех, кроме команды? Он вкратце поведал о том, как его парни спасли мне жизнь, уверяя притом, что мое появление пришлось ему очень кстати. Он сконструировал некий аппарат, чтобы доказать один конкретный биологический феномен, и ему не терпелось применить его на практике.
– Ну что ж, ты, безусловно, подтвердил мои догадки относительно данного феномена, – сказал он, но потом вздохнул. – Правда, лишь в таком несложном деле, как утопление.
Он предложил мне вступить в его команду – и даже посулил оплату на два фунта больше, чем на прежнем месте; я расценил это как чистую благотворительность, потому что команда его была укомплектована и особой нужды во мне не было. Но, вопреки моим ожиданиям, моряком мне работать не пришлось – напротив, меня поместили в комфортабельную каюту, а ел я за капитанским столом. Отец явно счел меня не простым матросом, и я решил ухватиться за этот шанс и завоевать его расположение. Я наплел себе какую-то биографию, которая объяснила бы мою образованность и то, как я дошел до жизни такой. Я немедленно выказал свой живейший интерес к науке, и он должным образом оценил мою любознательность и проявленные способности. Я стал его ассистентом (что повлекло увеличение моего жалования) и весьма скоро, слушая его речи и объяснения, воспылал таким же энтузиазмом, как и он сам.
Дни быстро сменяли друг друга, я был крайне увлечен новым занятием и часами пополнял свои познания в обширной отцовской библиотеке или помогал ему в лаборатории, выслушивая далеко идущие планы. Нам пришлось отказаться от множества прелюбопытнейших экспериментов, поскольку утлая скорлупка, отданная на волю волн, была не лучшим местом для сверхточной научной деятельности. Но он пообещал мне множество прекрасных часов в прекрасно оборудованной лаборатории, к которой мы и плыли. Он получил права на владение неким островком в Южном море, даже не отмеченным на карте, и превратил его в настоящий рай для ученых.
Прошло не так уж много времени, прежде чем я понял, что этот остров – какой-то бедлам. Но перед тем, как описать тот ад, в который я попал, надо хотя бы в общих чертах обрисовать причины, приведшие меня к столь странному опыту, который вообще-то человек испытать не должен.
На склоне лет мой отец перестал возиться с антиквариатом и прочими побрякушками и увлекся куда более интересными вещами, отчасти касающимися биологии. С юности обладая характером весьма педантичным, он довольно быстро ознакомился со всеми достижениями интересующей его науки и вскоре обнаружил те области, которые до него никем не были исследованы. Он намеревался вплотную заняться освоением неизведанной территории – и именно в тот момент и наткнулся на меня. Будучи человеком незаурядного ума (без ложной скромности говорю о себе), я довольно быстро освоился с его методами научной работы и способом мышления и стал почти таким же безумным, как и он. Но речь не о безумии как таковом. Изумительные результаты, полученные нами, служат подтверждением трезвости его рассудка. Я могу сказать, пожалуй, что он был самым необыкновенным образцом хладнокровной жестокости, с каким мне приходилось встречаться.
Освоив психологию и физиологию, он не остановился на этом и вскоре оказался на краю новой области научных исследований, для изучения которой ему пришлось заняться высшей органической химией, патологией, токсикологией и всем прочим, что могло дать ему материалы для построения собственных гипотез. Начав с предположения, что прекращение функций жизнедеятельности вызвано деформацией клеток (нарушением строения протоплазмы), он выделял нужные ему вещества и проводил над ними бесчисленные опыты. Поскольку временное нарушение жизнедеятельности приводило к коме, а перманентное – к гибели живого организма, моему отцу пришло в голову, что искусственным путем коагуляцию протоплазмы можно не только предотвратить, но и запустить в обратную сторону. Проще говоря, мой отец предположил, что если смерть не сопровождалась необратимыми разрушениями органов, то путем определенных манипуляций научного толка жизнь можно вернуть в тело. В этом и заключалась его теория: разработать метод, согласно которому жизнь, уже, казалось бы, ускользнувшая, могла быть возвращена в мертвое тело. Конечно, он понимал, что все усилия будут тщетными, если у трупа уже наличествуют признаки разложения. Он нуждался в совершенно свежих мертвецах – не позднее суток с момента смерти, а лучше – не позже пары часов. В моем случае его теория хоть и грубо, но была подтверждена. Я действительно утонул и действительно умер к тому моменту, как меня извлекли из вод бухты Сан-Франциско, но жизнь мне была возвращена при помощи «воздушно-терапевтического аппарата», как называл его отец.
Поделиться книгой: