Сибирский юрт после Ермака: Кучум и Кучумовичи в борьбе за реванш

Вадим Винцерович Трепавлов

Сибирский юрт после Ермака

Кучум и Кучумовичи в борьбе за реванш

Где будет в степи стоять кош и

где будет куриться живой огонек,

там будет петься и слава старому

хану Кучюму… и грозным Кучюмовичам.

Д.Н. Мамин-Сибиряк. Сказание о сибирском хане, старом Кучюме (1891)

Введение

Присоединение Западной Сибири к Московскому государству в конце XVI в. подробно исследовано в историографии. Большинство научных грудой посвящено походу Ермака, утверждению победителей в отвоеванном у гагар Сибирском юрте, организации русского правления в новообретенном крае, борьбе казаков и служилых людей с ханом Кучумом и его сыновьями… Татарские участники тех событий изображаются лишь как необходимый фон «покорения Сибири». Внимание исследователей к Кучуму, Кучумовичам и их сторонникам, как правило, несопоставимо с интересом к русским историческим персонажам, которые традиционно находятся в центре повествования и исследования[1].

Мне неизвестны монографические работы, специально посвященные судьбе сибирско-татарских венценосцев после их разгрома Ермаком. Непосредственно о Кучуме написана, видимо, только научно-популярная книга М. Абдирова, а о Кучумовичах — несколько статей[2]. Отдельные же сюжеты, связанные с жизнью хана, его детей и внуков после 1582 г., присутствуют во многих работах о Сибири и сопредельных регионах конца XVI–XVII в., не говоря уже об общих сводах сибирской истории, написанных на протяжении ХVІІІ–ХХ вв.

Совершенно особая тема — это проживание Кучумовичей в Московском государстве. Многие представители этой семьи в конце XVI — первой половине XVII в. были захвачены в плен и увезены на жительство далеко на запад от родных мест, в европейскую часть владений русского «белого царя». Этой темы мы почти не будем касаться. Она требует особого исследования, так как предполагает использование иного круга источников и в общем имеет лишь косвенное отношение к интересующей нас истории Сибирского юрта после Ермака. Судьбы «русской» ветви Кучумовичей с привлечением обширного массива архивных материалов недавно рассмотрены А.В. Беляковым[3].

Исследовавший историю Сибирского ханства А.Г. Нестеров выделил первую треть XVII в. как заключительный, пятый этап истории юрта, когда наследники Кучума пытались восстановить свою власть[4]. Д.Н. Маслюженко также ставит эту проблему: «Существовало ли Сибирское ханство при наследниках Кучума на протяжении первой половины XVII века?.. Сама титулатура (Кучумовичей. — В.Т.) и ее периодическое признание русскими царями скорее говорит о них как о правителях отдельного улуса»[5]. Это одна из немногих в научной литературе версий продолжения истории ханства после Ермака.

Между тем скитания этих наследников по степям и лесам, попытки хоть в какой-то мере вернуть фамильные владения под свою власть, убедить или запугать бывших подданных, чтобы те не платили подати завоевателям, набеги на русские, татарские и башкирские поселения, альянсы с ногаями и калмыками — все это представляет собой загадочную, интересную и поучительную страницу истории России. Борьба свергнутого Кучума, его детей и внуков со сменившими их новыми властителями Сибири продолжалась долгие годы. На протяжении целого столетия во внутренних и приграничных районах государства происходило движение, которое временами напоминало партизанскую войну. Длительность этого явления удивительна, особенно на фоне относительно быстрого подавления — за несколько месяцев или лет — общеизвестных национальных движений в Московском государстве и Российской империи (башкирских, польских и прочих восстаний). Разве что Кавказская война XIX в. может быть поставлена в один ряд с движением Кучумовичей по продолжительности, хотя по степени напряженности и масштабам кровопролития она, конечно, превосходила сибирские события.

Кроме того, движение Кучумовичей являет уникальный случай в геополитическом развитии России на фоне других татарских государств, вошедших в ее состав в ХVІ–XVІІІ вв. Казанское и Астраханское ханства были завоеваны, можно сказать, молниеносно. Астраханский хан бежал, население нижневолжского юрта не оказало никакого сопротивления царским воеводам. Жители бывшего Казанского ханства неоднократно поднимали восстания, но они проходили под руководством выходцев из нединастических кругов и зачастую не татар (три так называемые Черемисские войны 1550–1580-х годов). Сравнительно долгая на этом фоне военно-дипломатическая эпопея с присоединением к Российской империи Крымского юрта в последней четверти XVIII в. завершилась бескровным подчинением ханства и эмиграцией его последних правителей Гиреев.

В Сибири же правящая династия сохранилась, и несколько поколений ее представителей вели неравную борьбу с властями и вооруженными силами Московского государства. И пусть практически с самого начала была очевидна нереальность реваншистских замыслов, но Кучум и его наследники не пожелали молча и безропотно отдавать «неверным» пришельцам свой юрт.

Сведения об их борьбе сохранились главным образом в документации, связанной с управлением сибирскими землями в XVII в., т. е. в ведомстве Сибирского приказа[6]. Значительная часть этих документов в разное время была опубликована. Одним из первых краткую историю движения Кучумовичей представил на страницах своего великого труда «История Сибири» Г.Ф. Миллер[7]. В приложениях он привел множество источников по сибирской истории конца XVI–XVII в. В Российском государственном архиве древних актов (фонд Сибирского приказа и др.) содержится немало материалов по данной теме, пока не введенных в научный оборот. Некоторые из них использованы в настоящем исследовании.

Кроме того, последовательная, хотя весьма лаконичная и порой искаженная панорама движения Ку чума и Кучумовичей предстает из обширного свода сибирских летописей, а также из некоторых литературных памятников той эпохи («повестей», «сказаний»).

Утратив власть, сибирский хан и его потомство в терминологии того времени превратились в казаков. Этим старинным тюркским словом на Востоке первоначально обозначали людей, которые по разным причинам теряли связь со своим родом или общиной и вели жизнь бесприютных скитальцев, зачастую добывая средства для существования грабежами и разбоями. Позднее понятие «казак» приобрело и другие значения, в том числе и в русском языке. Чтобы отличить изгоев-татар от русских служилых казаков, состоявших на государственной~государевой службе, мы будем первых ставить в кавычки. Таким образом, Ермак, его соратники, а также соответствующая категория жителей сибирских городов и острогов — это казаки, а Кучум и Кучумовичи — «казаки»; соответственно их образ жизни в изгнании мы обозначим как казачество (этому слову соответствует казаклык тюркских текстов). В русских источниках XVII в. к ним применяли меткое обозначение бродячие царевичи. Оно с предельной точностью передает и социальное положение, и образ жизни высокородных изгнанников, и изначальное, тюркское значение понятия казак.

Жителей Сибирского юрта и соратников Кучума и Кучумовичей мы иногда будем называть кучумлянами и сибирцами. Оба термина встречаются в источниках. Общность населения юрта в татарском «Родословии сеидов», записанном В.В. Радловым, названа Сибир халкы — сибирским народом[8]. Для этой исторически конкретной общности, на мой взгляд, особое наименование сибирцы подходит больше, чем безликое обобщенное сибиряки.

Хотя мечты о возрождении татарской монархии в Сибири никогда не оставляли ханскую семью, она была поставлена в такие условия, что зачастую приходилось думать не столько о вооруженной борьбе с превосходящими силами воевод, сколько о выживании. Жизнь потомков Кучума в степях Южного Урала, Юго-Западной Сибири и современного Северного Казахстана можно в целом охарактеризовать как прозябание в окружении немногочисленных верных подданных и постоянно меняющихся, приходящих и уходящих временных соратников. Они не смогли бы продержаться в своем «казачьем» состоянии на протяжении нескольких десятилетий, если бы судьба не послала им партнеров и союзников. В качестве таковых эпизодически выступали ногаи, гораздо чаще — башкиры, но настоящим тылом и многолетней опорой Кучумовичей стали новые фигуранты сибирской истории XVII в. — калмыки. Именно в альянсе с этими пришельцами из Монголии свергнутые татарские династы превратились в постоянный раздражающий военный фактор для русских властей.

Потомки Кучума будут титуловаться в нашей книге царевичами, как это стало традиционным в российской историографии; хотя в тюркской языковой среде к ним применялось звание султан[9]. Для местного населения они в основном представляли военную угрозу, так как часто совершали набеги на пограничные уезды. В то же время долговременное присутствие их рядом с российскими владениями служило своеобразным стимулом для подогревания антироссийских настроений в среде объясаченных «иноземцев». Как мы увидим, это стало особенно заметно с 1630-х годов, когда в «покоренной» Западной Сибири окончательно сформировалась система управления и налогообложения и на коренное население были возложены различные обязанности по «государевой службе». Клан Кучумовичей воспринимался недовольными коренными сибиряками как альтернатива московскому «белому царю», как законные, «природные» правители края, лишенные престола завоевателями. Как известно, идеи подобного рода не удалось воплотить в реальные действия. Потомки Кучума, полностью зависимые от калмыцких правителей, оказались не способны на нечто большее, чем намерения и заявления о готовности вернуться к ханствованию над Сибирью.

По правде сказать, название книги было придумано автором еще до ознакомления со всем комплексом источников по теме. После того как из документов конца XVI XVII в. предстала истинная картина событий, пришлось признать, что к реваншу, т. е. к отвоеванию Сибирского ханства у «неверных», по-настоящему и целенаправленно стремился только Кучум. Кроме того, он руководствовался еще одним сильным чувством, на которое справедливо указал один из ведущих современных сибиреведов, Н.И. Никитин, — желанием жестоко отомстить тем татарам, которые перешли в российское подданство[10]. Однако, хотя в историографии за Кучумом закрепилась репутация «врага сильного и опасного, до конца непреклонно боровшегося за свое государство»[11], его активность на этом поприще иссякла к исходу 1580-х годов.

Что же касается его детей и внуков, то их прежде всего заботили необходимость поиска средств к жизни, удержание вокруг себя немногочисленных сторонников и привлечение (иногда насильственное) новых «подданных». Главный повод, по которому о Кучумовичах упоминали на протяжении всего XVII столетия, — это их набеги на русские, татарские и башкирские поселения. Но грабительские нападения по большей части вовсе не были средством отобрать власть у воевод или хотя бы расшатать ее. Сибирские царевичи вынуждены были таким способом, во-первых, добывать себе пропитание, скот и прочие необходимые для жизни ресурсы; во-вторых, доказывать свои лидерские способности окружавшим их соратникам, водить их в походы, давать возможность захватить трофеи и ясырь (пленных). Важным побудительным мотивом в их воинственной политике, как и у Кучума, было желание отомстить русским за его свержение и пленение некоторых его сыновей.

Лишь изредка, на фоне усиления мятежных настроений среди народов Западной и Южной Сибири, возникал призрачный шанс на одоление русских, изгнание их из края и возрождение «Кучумова царства». Но все восстания рано или поздно угасали, власти наводили порядок, злоупотребления местных управленцев на время уменьшались, и Кучумовичи снова оказывались без сколько-нибудь заметной поддержки.

По всем этим основаниям я вынужден признать, что подзаголовок книги оказался не вполне соответствующим действительному положению вещей. Но, что называется, для красоты слога я решил все же оставить его.

Основной же заголовок — «Сибирский юрт после Ермака» в общем адекватен исторической ситуации. Хотя в собственном смысле юрта, т. е. фиксированной, закрепленной территории проживания и кочевания, у изгнанного хана и его отпрысков после основания города Тары в 1594 г. тоже не было (до того в течение 12 лет Кучуму еще удавалось удерживать часть своих южных владений)[12]. Они часто перемещались с места на место в зависимости от военной и политической ситуации, возможности прокормления, степени поддержки со стороны покровителей-калмыков и «подданных», число которых постоянно менялось. Однако официально «Сибирское царство» после свержения Кучума продолжало существовать, просто его правителем теперь считался московский царь. (Таким же статусом обладали и другие завоеванные татарские юрты — Казанское и Астраханское «царства».) На протяжении конца XVI–XVII в. определенно просматривается некоторая условная автономия трех восточных «царств» в составе России. Эти территориальные образования дожили до петровских областных реформ начала XVIII в., когда уступили место губернскому и провинциальному делению.

Во время работы над книгой, испытывая палеографические трудности при чтении некоторых архивных документов и сталкиваясь с малознакомыми для меня сюжетами (русское судостроение XVII в., традиционная калмыцкая этнография и др.), я пользовался любезными советами и консультациями квалифицированных историков: Б.А. Азнабаева, Э.П. Бакаевой, И.В. Ерофеевой, Д.В. Лисейцева, А.В. Малова, П.Н. Петрова, Н.М. Рогожина. Специалисты по истории Сибири XVII в. Н.И. Никитин и Е.В. Вершинин любезно согласились просмотреть книгу в рукописи и дали немало цепных рекомендаций по ее содержанию. Особо хотелось бы поблагодарить сотрудников хранения и читального зала Российского государственного архива древних актов, предоставивших мне возможность работать с подлинниками документов.

В Приложении публикуются не издававшиеся ранее документы о посольствах сибирских царевичей в Московское государство 1639 и 1668–1669 гг. из фондов РГАДА «Калмыцкие дела» и «Сибирский приказ».

Март 2012 г.

Глава 1.

Царственное «казачество»

26 октября 1582 г. на Чувашском (Чувашевском) мысу, под стенами своей столицы — города Искера[13], сибирский хан Кучум потерпел сокрушительное, полное поражение от казачьего отряда Ермака. Город был оставлен татарами, и Кучум превратился в скитальца-«казака». С тех пор он в основном обретался в южных районах своего бывшего ханства и вел кочевой образ жизни, присущий многим его подданным — степным скотоводам. Есиповская летопись так и передает этот исход: «из града и с царства своего в поле»[14]. Победу над царственным противником официальные российские власти оценивали именно в категориях кочевого быта, отмечая, что казаки «с Ермаком Сибирь взяли и Кучюма царя с куреня сбили…»[15].

Переход хана к кочеванию прошел относительно безболезненно, ведь это был традиционный, завещанный предками и престижный образ жизни татарской аристократии. К тому же он был привычным и любимым для человека, который вырос в степях, был воспитан в кочевых становищах «бесчисленных ногаев» (см. ниже). Другое дело, что унизительный разгром сказался как на репутации Кучума внутри Сибирского юрта и за его пределами, так и на настроении хана— подавленном, озлобленном, сосредоточенном на отмщении и возмездии «неверным».

Из летописных рассказов о генеральном сражении под Искером известно о решающей роли в победе казаков их огнестрельного оружия. После пищальных залпов и стремительной атаки Ермака началось паническое бегство остяцких князей (как сформулировал Н.М. Карамзин, «князья остяцкие дали тыл»[16]), за которыми устремились с поля боя и татарские воины[17]. Запереться в городе и сесть в осаду было бы рискованным предприятием для татар. На небольшой территории Искерской крепости едва ли могли храниться большие запасы продовольствия, а путь к воде по крутому обрыву в условиях осады был опасен и наверняка был бы перерезан казаками[18]. И Кучум бросился прочь от своей столицы.

Лишившись ханства, он стал изгоем — «юрта своего Сибири отстал» (так передали русские переводчики слова ногайских послов в 1586 г.)[19]. В средневековой терминологии, которая «обслуживала» тюркскую социальную жизнь и татарско-русские отношения, беглый хан парадоксальным образом оказался уподоблен его победителям. Как первый, так и вторые обозначались тюркским словом казак. По отношению к Кучуму оно означало бездомного скитальца, бесприютного изгнанника, о чем уже было сказано во Введении. Московский посол в Персии в апреле 1590 г. излагал ситуацию следующим образом: «Казаки, пришед, Сибирское царство взяли, а царь Кучюм убежал в поле и ныне казакует на поле…»[20]. Восточные правители разделяли подобный взгляд на Кучума. Очередной русский визитер в сефевидской столице Исфахане присутствовал при беседе персидского шаха Аббаса I с хивинским хамом Хаджи-Мухаммедом («царем Азимом») в январе 1594 г.: «А про Кучюма царя сказал Азим царь, что он, бегая, живет лишь казачеством. И шах Азиму царю говорил: то яз и сам ведаю, что Кучюм царь, от государевых людей бегая, живет казачеством»[21]. Так Кучум разделил судьбу многих известных в истории свергнутых правителей, вынужденных сменить царствование на бегство и скитания.

В одной из работ я попытался произвести очень приблизительный (насколько позволяют источники) расчет возраста Кучума и пришел к заключению, что он родился около 1537 г.[22]. В таком случае во время разгрома на Чувашском мысу ему было сорок пять лет. Скорее всего, еще была жива его мать Сылы-ханым (в 1581 г. она совершила хадж[23]), у него рождались дети. В 1598 г. была пленена часть ханского семейства, в том числе двенадцатилетний сын Бибадша, шестилетний Кумыш и пятилетний Мулла (по другим данным, Бибадше было восемь лет, Кумышу — один год)[24].

Жизнь в скитаниях оказалась сопряженной с постоянной нуждой, поисками пропитания и безопасных укрытий. Это особенно проявилось в конце жизни хана, когда он лишился большей части своих сторонников. По Ремезовской летописи, «Кучюм… житию своему скитался и места не обрете, яко обнажен всего дома, своего имения и скота и жителей лишен от живущих сибиряп…»[25]. Это положение выразил один из Кучумовых соратников краткой фразой: «мы все скудны»[26]. Все это сказывалось на состоянии организма немолодого «казака». Известно, что он стал терять зрение, отчего заказывал в Бухаре лекарства для глаз[27]. Легенды рассказывают, что Кучум не только ослеп, но и оглох и вообще настолько одряхлел, что его отпаивали кровью молодых козлят[28]. «Скудость» образа жизни наряду с потрясением от утраты престола, конечно, не способствовали крепкому здоровью.

В скитаниях хана сопровождало многочисленное семейство. Среди его родичей особенно выделялись сын Али[29] и племянник Мухаммед-Кул≈Маметкул[30]. Последний расположился было на реке Вагае «от града Сибири яко поприщ сто», но в результате внезапной ночной атаки казаков попал к ним в плен и был увезен в Москву[31]. Русские послы на переговорах со шведами в 1585 г. хвастливо заявляли, будто в то время людей у Мухаммед-Кула было «болши десяти тысечь» (из которых две тысячи в бою «побили»)[32], что являлось скорее всего многократным преувеличением.

При окончательном разгроме Кучума 1598 г. в русский плен угодили, по разным сведениям, трое или пятеро его сыновей, две или восемь дочерей, шесть, восемь или десять жен. Из «цариц» самой знаменитой стала Сузге, которая, по преданиям, то ли три дня, то ли три недели выдерживала осаду казаков в своей крепости-резиденции Сузгун≈Сузге-Тура на правом берегу Иртыша. Взяв с начальника осаждавших обещание, что казаки не тронут татар, которые покинут крепость, и поклявшись, что сама сдастся в плен, ханша дождалась, пока ее соратники уплывут на судах по Иртышу, и покончила с собой[33]. В 1882 г. К. Голодников осматривал сопку, где некогда стояла Сузге-Тура— «замок ханши Сузге». Находки его оказались весьма скудными: «шлаки кирпичные» да керамика — «черепки глиняных горшков азиатской работы и с некоторою даже претензиею на щеголеватость»[34]. Сейчас это местность под названием Сузгун в 5 км от Тобольска. В 1968 г. холм с городищем был срыт при строительстве железной дороги.

Есиповская летопись рассказывает, что, проиграв сражение за Искер, Кучум бежал «из града и с царства своего в поле, и доиде, и обрете место, и ста ту со оставшими людми» (в Сибирском летописном своде: «со всеми людми, избегшими с ним из царства его Сибири»)[35]. «Поле» — это степь. Но известно, что первоначально хан пытался закрепиться не в степном кочевье, а в одной из крепостей на территории юрта. Первую зиму после поражения он провел в 20 верстах южнее Искера, в маленьком городке на Абалакском мысу Иртыша. «Описание новыя земли, сиречь Сибирского царства» (конец XVII в.) сообщает, что это была «любимая вотчина» хана, в которую он после разгрома на Чувашском мысу отправил из Искера «на велблудах и на конех горою вверх степью по Иртышу» свою семью[36]. Городок был защищен с двух сторон речкой и озером, с третьей — тройными валами[37]. В 1675 г. его руины осмотрел по пути через Сибирь в Китай Н. Спафарий. Из его сочинения предстает «пустой городок Кучюма царя сибирского… и место то самое крепкое… однако ж ныне лежит пусто», только татары регулярно обновляли там мечеть[38]. Абалакский городок был заброшен, т. е. разделил судьбу практически всех сибирско-татарских крепостей после прихода русских.

Примерно на то же место указывает Ремезовская летопись, называя ханским пристанищем местность на Агитской луке Иртыша, которую Кучум вынужден был покинуть из-за угрозы нападения татарского бека Саид-Ахмеда (Сейдяка) б. Бек-Пулада[39] из клана Тайбугидов.

15 декабря 1582 г. именно у Абалакского городка казаки в жестоком бою вторично разбили хана. Р.Г. Скрынников полагал, что именно это поражение оказалось для него решающим, роковым и определило успешный исход всей кампании Ермака[40]. Кучум передвинулся дальше на юг и стал жить «на дорогах на урочищах Вагаю, Куларова и Тархан в крепких местах»[41], т.е. в крепостях Кулары-Кулара (ниже по Иртышу, чем Абалакский городок) и Тархан на Тоболе. В архивных документах XVII в. упоминается также Кучумово городище в районе Ишимского острога[42] — вероятно, татарский городок Ишим-Тамак, стоявший при впадении Ишима в Иртыш. Кроме того, на чертеже, составленном в начале XVIII в. и сохранившемся в «портфелях Миллера», в пределах города Тюмени обозначено «пустое Кучюмово городище»[43]; однако неизвестно, жил ли там хан после бегства из Искера или ранее — может быть, еще до своего воцарения в столице на Иртыше в 1563 г.

Упомянутые у С. Ремезова «дороги», возможно, означают не проезжие пути, а даруги — провинции Сибирского юрта, обычно называемые в литературе волостями. Подобное административное деление на даруги≈«дороги» известно в истории Казанского ханства XV–XVІ вв. и Башкирии ХVІІ–XVІІІ вв. Кроме того, Кучум продолжал контролировать часть кочевых татар. Они, очевидно, обозначаются в источниках как жители улусов[44]. Да и сам Кучум после свержения, особенно после ухода из укрепленных городков в степь в середине 1580-х годов, обретался в кочевых улусах. Именно так понимали его «казачье» проживание русские современники. По Есиповской летописи, после очередного разгрома «царь… Кучюм утече не со многими людми и доиде до улуса своего…», «…убежа не со многими людми и добеже до улуса своего»; царь Федор в переписке с Кучумом упоминал о приезде в Москву посланца «из улусу твоего»[45]. Строгановская летопись пишет о скитаниях хана «в своих улусах, бегая от места на место»[46]. Пренебрежительное выражение «бегая» в устах русских авторов той эпохи означало не быстрое передвижение, а сезонное перемещение, кочевание.

В татарских исторических сказаниях первым местопребыванием хана после исхода из столицы названы подножие некой горы недалеко от Искера и «тайный замок» на каком-то острове Золотой Рог[47]. Другие предания упоминают более далекие области проживания Кучума: верховья Иртыша, устье Тары и неведомый «хребет Кюцэ»[48]. Ему приписывается намерение перебраться в «Бухарию»[49]. Среди башкир бытовала версия о жизни и смерти хана «в Каракалпацкой земле»[50]. Все это явные отголоски, с одной стороны, позднейших скитаний и перемещений ханского семейства и свиты, с другой — тесных связей с узбекскими ханствами Средней Азии.

Однако из различных текстов можно установить, что царственный «казак» со своими спутниками действительно переместился гораздо южнее нижнего Притоболья, где состоялся роковой бой под стенами Искера. В августе 1591 г. тобольский воевода В.В. Кольцов-Масальский напал на Кучума «близ Ишима реки на озере Чиликуле», нанес ему поражение и пленил царевича Абу-л-Xайра б. Кучума с двумя «царицами». Хан отошел «на Калмытской рубежь, на вершины рек Ишима и Нор-Ишима, Оми и Камышлова, между озер, в крепкие места»[51]. Из этого района он собирал ясак с близлежащих волостей Курдак, Соргач, Тава, Отуз, Урус, Тукуз, Аялы, Супра, расположенных в основном на правобережье Иртыша, на пространстве между устьями Тары и Ишима. Официальные документы конца XVI в. и исторические предания единодушно утверждают, будто их население платило половину податей в царскую казну, половину — Кучуму[52]. Так в Сибири появилось двоеданничество (см. ниже).

По Ремезовской летописи, в этом районе хан жил до 1596/97 г.[53]. В середине 1590-х годов источники застают его в местностях по Иртышу выше города Тара, поставленного воеводами в 1594 г. Новая русская крепость с сильным гарнизоном перекрыла «кучумлянам» пути на север. Поэтому ханские кочевья фиксировались с тех пор южнее ее.

Именно к 1594/95 г. (1003 г.х.) хивинский хронист Абу-л-Гази относил взятие русскими «Турана из рук Кучум-хана»[54]. Здесь не обязательно видеть неверную датировку — вместо 1582 г. (сражение под Искером). Как русскими официальными документами, так и присоединенными «иноземцами» включение Сибирского юрта в состав Московского государства связывалось не с именем царя Ивана IV, а с именем его преемника. К примеру, в челобитной «гонебных татар» Табынской волости, переселившихся «с Уфы на Тюмень жити» (1628 г.): «…блаженные памяти при государе царе… Федоре Ивановиче… почала быть Сибирь за ним, государем»[55]. Ту же версию почерпнули в России и западные визитеры: «Федор Иванович после смерти родителя своего… прибавил владения царством Сибирским»[56]. Поход же Ермака воспринимался лишь как самое начало присоединения Сибири.

В 1595 г. Кучум зимовал, «одернувся телегами за Омь рекою», в 20 «днищах» выше по Иртышу от Тары и в 5–6 «днищах небыстрой ходьбы» ниже Черного городка, который он велел построить своему сыну Али южнее впадения Оми в Иртыш[57]. В целом в степях к югу от Тары присутствие его было ощутимо: в воеводской документации 1597 г. отмечается, что «волостьми сибирскими вверх по Иртишу выше нова города (Тары. — В.Т.) владеет Кучюм царь…»[58]. В актовой документации того периода уточняется, что тот Турашскую и Любарскую волости «отвел» от государя[59], т. е. переподчинил себе. Эти волости перечислены в отписке тарского воеводы от сентября 1598 г.: «…велел… Кучюм царь всем волостным лутчим людем, Курпицким и Турашским и Любарским… и Чойским и Куромским жить на Уби…», а сам он кочует-де на Черных водах[60]. Расположение некоторых из этих волостей не выяснено, но ясно, что все они находились в северной части Барабинской степи. Во всяком случае, это можно утверждать относительно волостей Тураш на реке Таре и Кирпик на реке Оми.

Приблизительно то же направление миграции указано в Ремезовской летописи, где есть упоминание о бегстве «царя» в «Каинскую землю»[61], что на среднем течении Оми.

При этом полагаю, что «Чойская» волость — это описка в источнике или неверное прочтение текста. Очевидно, должно читаться «Чатская». В мае 1597 г. царь Федор извещал тарского воеводу С.В. Кузьмина, что, по поступившим в Москву сведениям, Кучум кочует на верхнем Иртыше «выше Чатской волости и Кирпиков». Ранее Кузьмину было велено разузнать, «Кирпикская и Тонская волость и Чаты крепко ли к Хучюму (так. — В. Т.) царю голду ют… и скол ко в Кирпиках и в Тонской волости и в Чатах и в Колмаках людей»[62]. Чаты — это тюркское кочевое население восточной Барабы, примыкающей к Оби в районе современного Новосибирска. Решив отдалиться от опасных русских соседей, Кучум в то время попытался обосноваться вместе с ближайшими соратниками в том районе — «в Чатах на Оби реке на острову»[63]. Как мы увидим в дальнейшем, именно на барабинских чатов он полагался после фатального сражения на Оби в 1598 г.

В некоторых текстах есть упоминания о еще более далеких маршрутах ханских миграций. Сохранилась память о проживании в башкирских землях. В 1623 г. калмыки прикочевали «по Тоболу по реке меж Тюмени и Уфы за 2 днища от Уфинской волости от Коратабыни, где качовывал наперед сего Кучюм-царь»[64]. В этой воеводской отписке под Коратабынью наверняка имелась в виду будущая Каратабынская волость — одна из самых юго-восточных местностей расселения башкир в верховьях Яика и Миасса: «тое ж Каратабинские волости есашные… башкиры были с Кучумом»[65]. Стрельцы в 1595 г. опасались нападения Кучума но дороге из Тары в Уфу[66]. «Обереганьем Казанского уезда башкирцов» от возможной при кочевки Кучума русское правительство оправдывало перед ногаями основание города Уфы в 1586 г.: «А на Уфе на Белой Воложке государь велел город поставить, что беглый из Сибири Кучум, пришед в государеву отчину Казанский уезд, в башкирцы, учел кочевати и ясак со государевых людей з башкирцов почел бы имати»[67]. Татарская историческая традиция приписывала хану после поражения от Ермака бегство к башкирам и смерть в их владениях[68]. Однако в историографии повсеместно признана недостоверность этой фольклорной версии.

Во время ханствования Кучума его владения в башкирских землях простирались гораздо западнее области расселения табынцев. В 1695/96 г. в Сибирском приказе рассматривался земельный спор, когда более 1300 местных башкир-старожилов Арамильской, Белоярской, Камышловской и других слобод (все они — на территории современных Челябинской и Свердловской областей) утверждали, будто «те земли и угодья были сибирского царя Кучюма улусных людей» — до тех пор, когда «Кучюма царя с улусными людьми Ермак Тимофеев с товарыщи побил и Сибирь взял»[69]. Сомнительно, чтобы пределы Сибирского ханства при Кучуме простирались так далеко на запад, но, впрочем, анализ этого вопроса не входит в нашу задачу.

Есть сведения о передвижениях Кучума примерно в 1596 г. к Пегой Орде на средней Оби (север нынешней Томской области)[70] и к озеру Зайсан (Нор-Зайсан) в верховьях Иртыша[71]. Правда, в последнем случае соседство с тамошними ойратами оказалось беспокойным (тарские разведчики донесли о стычке между ними и сибирцами[72]), и Кучум отошел обратно на север. Последнее зафиксированное его местопребывание накануне разгрома 1598 г. — в четырех «днищах» от озера Ик[73], что находится на западе современной Омской области. Вероятно, эти «днища» следует отсчитывать на восток, так как роковое последнее сражение хана с русскими произошло на Оби.

Данные о численности людей, сопровождавших хана в «казачестве», немногочисленны. По предположению Б.О.Долгих, общее число населения, ушедшего в степь с Кучумом, составляло около одной тысячи человек[74]. Очевидно, существовало какое-то ядро из полусотни его приближенных, которые не расставались со своим сюзереном, и меняющееся число «подданных» — плательщиков ясака и ополченцев. Из царской грамоты 1597 г. известно, что с ним было только 50 человек[75]. Но пленные татары, приведенные в Тару в сентябре 1597 г., сказали на допросе, что «с ним… людей его Кучюмова двора человек с 50»[76], т. е. это была численность только «двора» — ближайшего окружения (которое в тех условиях едва ли можно назвать в полном смысле придворным окружением). Остальных же «кучумлян» было вдесятеро больше. Накануне поражения на Оби в 1598 г. было «в собранье… с Кучюмом его людей пятьсот человек»[77]. Кроме того, в его ставке в разное время находилось какое-то количество ногаев, башкир, калмыков и «бухарцев» (среднеазиатских тюрков-сартов[78] и таджиков).

Более всего хан мог полагаться на своих ближайших родственников. Но им, прежде всего его сыновьям, мы посвятим далее отдельный рассказ.

Самым высокопоставленным лицом в Сибирском юрте после хана и, может быть, наряду с беклербеком Мухаммед-Кулом был анонимный вельможа, обозначаемый в источниках не по имени, а по своей должности — «карача», т. е. карачи-бек. Татарские фольклорные сочинения, опубликованные В.В. Радловым и переведенные на русский язык Н.Ф. Катановым, дают именно этот полный титул, с восточнокипчакской вариацией «княжсского»~бекского звания: карача-бий[79]. В историографии его иногда отождествляют с Кадыр Али-беком — татарским хронистом, который в 1602 г. составил в Касимове «Сборник летописей», в основной своей части кратко пересказывающий одноименный труд великого персидского историка Рашид ад-Дина. По аналогии с другими татарскими юртами можно было бы предположить, что карачи-бек стоял во главе определенного эля (племени) в Сибирском ханстве. Если отождествление с Кадыр Али-беком верно, то таким элем могли быть джалаиры — многолюдное племенное сообщество, кланы которого расселялись по всему Дешт-и Кипчаку[80]. Возвышение джалаиров при Кучуме (и Ахмед-Гирее?) было связано, очевидно, с оттеснением Шибанидами от власти прежней династии правящих беков — буркутов Тайбугидов[81] в 1560-х годах.

В государственной структуре юрта карачи-бек занимал место подле трона. С.Ремезов характеризовал его как «думнаго Кучюмова боярина», Строгановская летопись — как «думчего царева», Н. Витзен — как «любимого советника»; в Сибирском летописном своде он представлен как «думной Карача, иже бысть в дому его (хана. — В.Т.)», в Есиповской летописи (Абрамовский вид) — как «думной его… который у думы ево, Кучюмовы, был»[82]. Исследователи приписывают ему роль ханского визиря[83]. Погодинский летописец связывает с карачи-беком также заботу о воинской амуниции: «делал царю пансыри и колчюги и всякую ратную збрую»[84]. В обязанности этого вельможи, видимо, включался и контроль над налогообложением. Во всяком случае, осадив Искер в 1584 г., он «повеле имать дани великие и оброки» с окрестных татар[85]. Это была попытка сбора именно регулярных податей, так как цитируемая Есиповская летопись теми же терминами характеризует налогообложение в Сибирском юрте периода его могущества: «Царь же Кучюм царст(во)вал в Сибири лета довольна во изобилии, радости и весели, дани и оброки со многих язык имаше…»[86]. Исполнение этого повеления Кучума обеспечивал тогда, очевидно, карачи-бек.

После занятия казаками Искера сибирско-татарская государственность фактически перестала существовать, и этому сановнику пришлось заботиться о собственной судьбе. Он то действовал совместно с Кучумом, то рвал с ним, удаляясь к пелымским вогулам или в прииртышские степи. В течение некоторого времени он пытался организовать сопротивление завоевателям (особенно активно — после пленения ими царевича Мухаммед-Кула), осаждал занятую русскими столицу юрта, заманивал казаков в ловушки… Из своей ставки на Ялынском (по сибирским летописям) или Чулымском (по Ремезову) озере в междуречье Оми и Тары он стремился вести самостоятельную политику. По характеристике, которую дал С.  Ремезов на своей карте Сибири, «Карачин улус» был «один из наиболее населенных кишлаков Кучумова царства»[87]. В конце концов карачи-бек попал в плен и был увезен на Русь.

Вместе с тем от начала и до конца у Кучума имелась некоторая высокородная свита. Ермак отправлял свое «возвещание» к нему, его семье, «князем и мурзам»[88]; в последнем сражении 1598 г. среди погибших были, как уже говорилось, шесть беков и десять мирз.

Из исторических преданий татар явствует, что далеко не все жители Сибирского юрта сочувственно отнеслись к поражению своего государя и пожелали уйти с ним «казачествовать» — и соответственно бороться за возвращение ему власти. В одних фольклорных рассказах подданные или отказались следовать за ним, или тронулись было в путь, но потом раздумали: «Зачем нам покидать свою страну, мы вернемся!» — в итоге компанию Кучуму в эмиграции составили только сарты (т. е. выходцы из Средней Азии)[89]. В других сибирцы сразу разделились на сторонников свергнутого правителя и на тех, кто пожелал принять русское подданство, причем Кучуму приписывается предоставление им свободного выбора[90]. На эту ситуацию обратил внимание Б.А. Азнабаев. Он справедливо указал на малочисленность и разобщенность кочевников Сибири, что препятствовало московскому правительству установить с ними отношения «договорного подданства», как с башкирами. Служилая татарская аристократия в абсолютном большинстве быстро и охотно перешла на стропу «белого царя». Перед Кучумом — пришлым правителем, некогда силой захватившим престол, — ома не испытывала пиетета[91]. Воеводы даже доверяли отдельные военные операции против Кучума и Кучумовичей служилым татарам (но, как правило, совместно с казаками).

Известно, что впоследствии от хана уходили также бывшие приверженцы — видимо, разочаровавшись в перспективах его борьбы и тяготясь скудной и опасной жизнью в далеких степях. Из источников известны направления этих исходов — «в Бухары и в Нагаи и в Казацкую Орду»[92] (т. е. Бухарское ханство, Ногайскую Орду и Казахское ханство), а из этнографических источников — на восток, к Оби и за Обь (см. ниже). Получилось гак, что Кучум оказался отрезанным от тобольских татар — своей главной опоры. Его перемещения происходили южнее, в основном на землях других сибирско-татарских групп, обозначаемых этнологами как татары курдакско-саргатские, тарские и барабинские[93]. Впрочем, все они тоже некогда составляли этническое ядро юрта (возможно, за исключением жителей Барабы).

Выше упоминалось о кочевании хана в Барабинской степи. В XIX в. тамошние коренные жители сохраняли память о нем в виде следующего сюжета. Изгнанный русскими, Кучум вознамерился бежать в «Бухарию» и стал звать с собой семерых братьев, живших в тех местах. Те сначала решили: бармыш! (пойдем), но так и не двинулись с места. Бараба с тех пор получила-де свое название от этого отказа[94]. В других преданиях рассказы вас гея, что барабинцы долгое время были независимыми, но затем их западная часть подчинилась Кучуму, восточная — калмыцким предводителям-тайшам. С тем и другими связывались надежды на защиту от казахских набегов; эти надежды оказались напрасными, и жители Барабы покорились русским[95]. Немногочисленное население Барабинской степи (в конце XVI в. — 1,5–2 тыс. чел.[96]), по мнению многих авторов, не принадлежало к числу изначальных подданных Кучума и было им подчинено во время ханствования в Искере или же частично примкнуло в период «казачества»; П.А. Словцов характеризовал их как Кучумовых «союзников малозависимых или независимых»[97]. Вместе с тем именно с эпохой Кучума барабинцы связывали свое благоденствие, относительно сытое и безопасное существование.

Как говорится в преданиях, фатальные перемены в жизни местных татар произошли именно после Кучума, когда одна часть барабинского скота была уведена «киргизами» (казахами), другая «поедена» новыми пришельцами-калмыками, третья вымерла от болезней, отчего скотоводство превратилось для здешних жителей во второстепенное занятие, а главными стали охота и рыболовство[98]. История распорядилась так, что кочевники Барабинской степи то пребывали в подчинении сибирскому хану, то подвергались нападениям казахов, то вступали в даннические отношения с джунгарами и одновременно платили ясак в русскую казну… И.-Г. Георги отметил эту нескончаемую зависимость таким образом: «Поелику сей народ бывал то под тем, то под другим игом, то он пс запомнит, когда были у него собственные ханы или обладатели»[99]. Очевидно, до ханского достоинства ранг собственно барабинских предводителей никогда не поднимался.

В сказаниях о событиях второй половины XVI в. сибирские тюрки отразили далеко не единодушную солидарность своих предков с бежавшим ханом. От тех же барабинцев известно о череде переговоров, которые тот вел с окрестными племенами. Татары в низовьях реки Тары отказались идти с ним в бухарское подданство со словами: туруп-тураек («живем и поживаем»), т. е. как жили здесь спокойно и беспечально, так и будем жить дальше, а с тобой не пойдем. Кучум в подражание этой фразе якобы насмешливо нарек их «проживателями» — туралу_~туралы (это название действительно применялось к тарским татарам в ХVІІ–XVІІІ вв. — правда, не только к ним). На средней Таре он встретил такой же отказ присоединиться к нему у аялынцев — жителей волости Аялы: «Мы живем звероловством, сейчас поставим в лесах самострелы — ая… как мы можем идти за тобой?» Кучум в ответ предрек им гибель по собственной вине — недаром, мол, их зовут аялу, т. е. самострельщиками. Наконец, барабинцы пообещали ему: баратор — бараман («иди, мы придем»), по так и не пришли, за что были прокляты Кучумом[100]. Удивительно, что рассказы о разрыве с Кучумом сложены в тех местах, где в действительности он находил поддержку во время своего «казачества».

В предании тобольских гагар аналогичная ситуация сопровождается иной игрой слов. Один из отрядов ханского войска пожелал задержаться, чтобы посмотреть на налимов, которых воины регулярно ловили; Кучум нарек их кордаками, от корды — «налим». Другой отряд решил немного подождать, за что был прозван туралы, так как, по словам хана, «вы хотите ждать» (тура-турсангыс). Третий отряд попросил немного подождать с переселением, за что стал называться «аялы» (от аял— «отсрочка»). Наконец, четвертый отряд, тоже пожелав задержаться, пообещал догнать Кучума. Тот ответил: «Когда вы говорите нам "идите", то пусть ваше имя будет Бараба (бармас— "не идти")»; вариант: «Так как вы говорите нам "уходите" (баратырын), то да будет ваше имя Бараба»[101]. Остроумное обыгрывание в народной фантазии топонимов и этнонимов иллюстрирует здесь отголоски реальной исторической ситуации.

Все эти легендарные сюжеты, имеющие явную задачу народно-этимологического объяснения местных названий, сходятся в том, что племена Юго-Западной Сибири отказали Кучуму в активной поддержке. Правда, речь здесь велась не о поддержке вооруженной борьбы с «неверными», а об уходе вместе с ним в чужие края.

Тюрки Томского Приобья находились слишком далеко от мест описываемых здесь событий и едва ли занимали заметное место в политике Кучума. Л.П. Потапов предположил, что князь татар-еуштинцев Тоян в период самостоятельности Сибирского юрта являлся ханским ставленником для надзора и сбора ясака с местных кочевников. Н.А. Томилов справедливо усомнился в этом, посчитав томские племена независимыми от искерского правителя[102]. Мнение А.В. Матвеева и С.Ф. Татаурова близко к интерпретации Л.П. Потапова, так как они считают городок Тон-Тура одним из «областных центров» Сибирского ханства и включают область томских татар в границы этого государства[103]. Татарское предание гласит, что Кучум на своем пути к месту будущего Искера отрицательно отозвался о «стране на Томи» (в ней много-де лощин и ям, таящих угрозу для детей и скота) и не захотел там оставаться[104]. Тоян признал российскую власть в 1604 г.

Полагаю, что на таком отношении к «казачествующему» монарху могли сказаться некоторые обстоятельства его воцарения двадцатилетней давности и последующего правления.

К другому краю Сибирского юрта примыкала Башкирия. Выше приводились воспоминания калмыков о кочевании Кучума в «Коратабыни». Табынское объединение занимало обширные земли на Южном Урале. В числе шести составлявших его племен собственно табынцы включали девять родов, четыре из которых проживали в Зауралье, и самым многочисленным из них был род кара-табын, давший имя волости[105]. Кара-табынские башкиры имели репутацию самых преданных сторонников Кучума[106]. Данные о непосредственном участии табынцев в военных предприятиях хана мне не попадались. Но об их совместном с ним кочевании можно судить по грамоте от уфимского воеводы тобольскому 1601 г., где упоминается о приходе в Кара-Табынскую волость двадцати башкирских семей, которые прежде были вместе с Кучумом[107]. Они явно вернулись на родину после смерти своего патрона. В ссоре с Кучумом и отъезде от него башкирские предания видят причину прикочевки в район Уфы легендарного Чингисида Тура-хана с 8000 или 80 000 кибиток[108]. Тем не менее именно кара-табынцы составили впоследствии относительно долговременную опору Кучумовичей в их противостоянии с русскими властями. Б.А. Азнабаев даже считает табынцев (заодно с башкирами-катаями, сальютами, сынрянами и терсяками) основой отрядов Кучума в конце XVI в.[109].

Наряду с политическими альянсами не исключена и давняя этнокультурная связь части башкир с тюркским населением Западной Сибири. В шеджере западного ответвления табынцев, получившего родовое название «иректс», говорится о «благородном предке», который некогда «обитал на берегах Тобола и Иртыша» и затем переселился на Южный Урал[110]. В другом табынском шеджере рассказывается, что переселение из Сибири было вызвано стремлением хана Чимга-Туры (Тюмени) полностью подчинить себе это племя. Одна часть его покорилась ханской воле, другая решила уйти на запад, где обрела пристанище на землях башкир-минцев[111]. В исследованиях последнего времени выявлена заметная роль табынских родоначальников (Майкы-бия и его потомков) в истории Сибирского юрта в золотоордынскую эпоху[112]. Таким образом, восточные табынцы, во-первых, были исторически связаны с Сибирским юртом как со своей прародиной; во-вторых, воспринимали тамошних ханов в качестве своих исконных и законных сюзеренов, обладающих правом на сбор ясака и мобилизацию ополчения.

Кроме того, память о связях с Кучумом сохранила другая племенная группа северо-восточных башкир — айле. Еще в XX в. айлинцы утверждали, будто «наш хан — Кучум» (вариант: «наш человек — Кучум»), делая логическое ударение на слове «наш»[113].

Монархические полномочия Кучума в изгнании проявлялись в попытках привлечь военные силы татар, поднять их на борьбу с «неверными», а также в стремлении наладить налогообложение в подвластных местностях. Выше мы писали о волостях, население которых платило половину ясака русским властям, половину — Кучуму. Очевидно, с явлением так называемого двоеданничества русские впервые познакомились в Сибири именно при налаживании отношений с Кучумовыми ясачниками. Таким образом, возникновение данной практики налогообложения сибирских «иноземцев» следует отнести к 1590-м годам. Это важно отметить, поскольку в литературе существует распространенное мнение, будто она оформилась в следующем столетии[114]. Как и во многих других отношениях, Западная Сибирь в данном случае послужила своеобразным полигоном для отработки правительством и воеводами методов управления новоприсоединенными владениями на востоке.

Правители татарских волос гей отправляли в ханскую степную ставку своих посланцев с положенными выплатами («х Кучюму с ясаком»)[115]. Однако конкретное указание на состав ясачных выплат единично: татары Вузюковой деревни в окрестностях Тары ловили для хана в близлежащем одноименном озере рыбу, которую ежедневно забирали у них его посланцы[116]. Для таких податей в его пользу московские приказные служители использовали также термин выход[117], идущий от эпохи Золотой Орды. При этом резонно считалось, что плательщики выхода голдуют хану[118], т. е. находятся в определенной (вассальной или даннической) зависимости от него. Ясак~выход состоял скорее всего из натуральных выплат продуктами земледелия, скотоводства и промыслов. За столетия ордынской и сибирско-татарской государственности налоговая система полностью оформилась. В литературе высказывалось верное, на мой взгляд, положение о преемственности административно-фискальных порядков Сибирского юрта и Московского государства в этом регионе[119].

В первую весну после утраты Искера Кучум направил за ясаком в Тарханский городок «дворецкого своего Кутугая», который угодил в руки Ермаковых казаков. «Командировка» Кутугая имела целью «с подданных своих збирати и соболи и лисицы и прочих зверей и рыб»[120]. Если рыба предназначалась непосредственно для пропитания, то ценную пушнину наверняка предполагалось обменять на товары у торговцев.

Тарханский городок (Тархан-кала) на Тоболе, в устье Туры, характеризуется в Ремезовской летописи как «заставной таможной Кучюмов городок»[121], т. е. пункт сбора таможенных пошлин с купцов. Однако относительно периода ханского «казачества» сведений, взимались ли подобные выплаты с приезжих и мимоезжих коммерсантов, нет.

Известно, что жителям Сибирского ханства было знакомо хлебопашество. Об этом свидетельствуют как соответствующие орудия, найденные на развалинах Искера, так и наличие хлеба в ясачных выплатах, привезенных Ермаку сибирцами. Заняв брошенную татарами столицу, казаки обнаружили в ней «богатства множество и хлеба»[122], а в документе, составленном через сорок лет после прихода Ермака, под «Старой Сибирыо»~Искером упоминались старые «царевы пашни паханые»[123]. Однажды промелькнуло сообщение о собственной запашке «казаков»: в 1598 г. Кучум направился «на Обь реку… где у него хлеб сеен»[124].

Татарские предания относили появление земледелия в крае к эпохе некоего древнего хана Юзака, сына Мунчака, когда «в татарских улусах везде начали пахать, сеять овес, ячмень, полбу»[125]. Поэтому свидетельства европейцев-современников о сибирских татарах, будто те «не знают употребления хлеба», «еще тридцать лет назад (написано в 1606–1607 гг. — В.Т.) они не знали, что такое хлеб»[126] и т. п., не должны буквально трактоваться как полное отсутствие у сибирцев культуры возделывания зерновых злаков.

Примитивным мотыжным земледелием — выращиванием именно ячменя, полбы и овса занимались барабинские татары, а татары, жившие по Тоболу и Иртышу, практиковали более развитую форму обработки земли— пашенную (в подсечно-огневой и залежно-переложной разновидностях)[127]. Причем на фоне экономики степных и таежных соседей эта отрасль их хозяйства оказывалась весьма развитой и поспособствовала насаждению земледельческих навыков у вогулов («от них же (татар. — В.Т.) навыкоша сии (вогулы. — В.Т.) земледелию и упражняются з прылежанием труда в сеянию и собиранию плодов»[128]).

Пользуясь своим падишахским рангом, Кучум иногда пробовал организовать переселение подданных (или тех, кого он считал или стремился сделать таковыми). В середине 1590-х годов известны такие его шаги по отношению к жителям Аялынской волости. Узнав о намерении русских основать крепость — будущую Тару, он приказал своему сыну Али переселить татар из места расположения будущего города. Тот увел с собой 150 аялынцев и 50 человек из Малогородской волости и построил для них специальный городок[129]. Кроме того, выше цитировалась воеводская отписка о ханском приказе «лутчим людем» нескольких волостей перебираться «жить на Уби»[130]. Подобные принудительные миграции наверняка были незначительными: мы помним, как единодушно в фольклорных источниках местные татары отвергали сотрудничество с Кучумом.

Глава 2.

Враги, друзья и соседи.

Последний бой Кучума

Следствием утраты власти Кучумом было то, что его естественными главными врагами стали «неверные» русские — казаки Ермака и затем те, кто пришел им на смену, — служилые, стрельцы, жители городов и новооснованных деревень. Не меньшее раздражение и мстительные чувства вызывали у него те татары, что смирились с падением Сибирского юрта, подчинились власти воевод и более мелких начальников, начали платить подати в царскую казну и таким образом превратились в российских подданных.

Как известно, в августе 1585 г. хану удалось заманить Ермака в засаду и расправиться с ним. Видимо, в этой ситуации замерцала призрачная возможность отвоевания юрта. Во всяком случае, татарское предание, переданное Миллером, рассказывает о дележе доспехов мертвого атамана: один панцирь был преподнесен в «мольбище белогорского шайтана» остяков, второй достался мирзе Кайдаулу-Чайдаулу, кафтан — беку Саид-Ахмеду (Сейдяку), сабля с поясом — карачи-беку[131]. То есть в тот момент вокруг Кучума якобы объединились ведущие политические силы: татарские беки во главе с Карачи, тюркская родоплеменная знать в лице Кайдаула, беки-Тайбугиды, предводительствуемые Саид-Ахмедом, и верхушка подданных обских угров.

Однако подобное единодушие представляется фантастическим, и если какое-то подобие альянса и имело место, то лишь на протяжении очень короткого времени. В самом деле: до этого карачи-бек, по Ремезову, откочевал прочь от Кучума, а Саид-Ахмед, кажется, еще не появился в поле зрения сибирцев из своей бухарской эмиграции.

В действительности никакой пользы для политической борьбы убийство Ермака татарам не принесло. Оставшиеся без атамана казаки оставили Искер. Однако вскоре с запада стало прибывать подкрепление. Русские гарнизоны все умножались и усиливались. Правительство приняло решение учредить в Сибири особый административный центр, которому подчинялись бы местные органы власти. Сначала таким центром хотели сделать отвоеванную у татар Тюмень, но затем резиденцией верховных сибирских воевод стал основанный в 1587 г. Тобольск. Тобольский наместник возглавил разряд — крупный округ, состоявший из нескольких воеводств.

Судя по молчанию источников, некоторое время после расправы над казачьим атаманом Ку чум не проявлял военной активности. Он обретался в своих южных кочевьях[132], в течение пяти лет не напоминая о себе новым властителям Сибири. Очевидно, его усилия были направлены на организацию быта и управления оставшимися верными ему степными улусами в условиях кочевого «казачества». Но в июне (по Миллеру) или в июле (по Ремезову) 1590 г. конница хана двинулась к Тобольску — Тобол-Туре, как звали его татары. Сам город не пострадал — по летописной трактовке, из-за охватившего хана «трепета и ужаса» перед противником, но были разорены «немногия веси агарянския» в пригородах[133]. Г.Ф. Миллер считал, что целью набега была военная добыча, а не война с русскими. Но думается, что для грабежа хан мог бы избрать менее рискованный маршрут, который не грозил столкновением с войсками главного сибирского наместника. Другим мотивом могло быть устрашение татар — ясачных плательщиков и возмездие им за переход на сторону завоевателей. Именно на татарское население Курдакской и Салымской волостей обрушился Кучум после отхода от Тобольска. Там он обогатился трофеями и нагнал страху показатель!ними казнями.

Иногда в литературе встречается утверждение, будто Кучуму удалось вернуть себе Искер после исхода оттуда оставшихся Ермаковых казаков[134]. Однако ситуация представляется таким образом, что Кучум лишь лелеял намерение напасть — то ли на свою бывшую столицу, то ли на Тобольск, но ограничился разорением окрестностей последнего[135]. Искер же был на некоторое время занят его сыном Али, о чем речь впереди. Один лишь список Спасского Строгановской летописи содержит версию, примиряющую противоречивые сведения о том, кто овладел Искером: «…царевич Алий, Кучюмов сын… пришед с своими людми во град; по сем и отец его царь Кучюм прииде ту во град свой столный, радовашеся»[136]. Из других известных мне источников только турецкий автор конца XVI в. Сейфи Челеби сообщает, что после двухлетней осады «город Тура» был отбит ханом у «неверных», но впоследствии вновь утрачен[137]. Однако для хрониста в далеких османских владениях простительна путаница в деталях: кто и при каких обстоятельствах отобрал у завоевателей неведомую для него «Туру» на краю земли.

Через год после этих событий отряд, посланный тобольским воеводой, разыскал в степи становище Кучума на озере Чиликуль и наголову разгромил его, о чем упоминалось в предыдущей главе.

Хан удалился на восток, в Барабу, и оттуда угрожал набегами — прежде всего татарским селениям. Для обороны их от нападений, а также для упорядочения ясачного сбора с местных двоеданцев летом 1594 г. на левом берегу Иртыша была основана крепость Тара. По официальным документам екатерининских времен, намерение состояло в том, чтобы «до конца низложить прежде бывшее владение хана Кучума, который непременно нападал и разорял, убивая всех тех татар, которые, отступя от него, Российскому скипетру отдалися…»[138]. До появления новой крепости русские власти фактически были вынуждены признавать правление Кучума в прииртышских волостях. В наказе первому тарскому воеводе А.В. Елецкому вменялось в обязанность «береженье накрепко от Кучюма царя держати. А которые ево волости по Иртишу про(меж) Тоболского и меж нового города (Тары. — В.Т.), (и в те) бы волости он, царь, однолично не вступался…» Однако вместе с тем предписывалось убеждать «царя», чтобы «ныне он жил вверх нового города, в которых городкех пригоже», — лишь бы «ему не приходить тех волостей, которые за новым городом будут к Тобольскому городу»[139] (т. е. расположенных к северу от Тары, в сторону Тобольска).

Население нового города пополнялось не только служилыми, приехавшими «из Руси», но и татарами, которые по разным причинам перебирались в Тару на жительство. Правительство опасалось происков Кучумовой агентуры, поэтому тарской администрации предписывалось следить за тем, чтобы «нововыезжих татар на Таре было немного, чтоб у них не было какова дурнаво (так. — В.Т.) умышленья или какова оману, чтоб они, свестясь с Кучюмом царем, какова дурна над юродом не зделали». Во избежание «дурна» таких новоселов надлежало отправлять подальше от соседства с царственными «казаками» — в Тюмень и Тобольск, где размещать на жительство в поселениях-юртах вместе с юртовскими служилыми татарами[140]. К этим требованиям в конце XVI в. добавилось еще и недопущение осмотра азиатскими торговцами городских укреплений в сибирских городах[141], поскольку существовала вероятность их шпионажа в пользу Кучума и Кучумовичей.

Узнав о намерении поставить Тару в центре Аялынской волости, некогда всецело пребывавшей в ханской власти, Кучум решил если не воспрепятствовать строительству, то хотя бы обессмыслить его — а именно увести прочь от будущей крепости татар-налогоплательщиков. Как уже рассказывалось в главе 1, по его приказу царевич Али переселил на юг 150 аялынцев и 50 жителей Малогородской волости, поселив их в новопостроенном Черном городке (очевидно, на Иртыше, выше впадения Оми). Вместе с аялынцами туда перебрались их начальники — два бека и два есаула. Весной (?) 1596 г. тарский воевода Ф.Б. Елецкий направил к Черному городку отряд из 276 человек во главе с Б. Доможировым. Городок был сожжен, сидевшие в осаде татары частью разбежались, частью были пленены[142]. Замысел этой военной кампании состоял вовсе не в разрушении наспех построенной крепостцы, а в возвращении бежавших татар в ясачный платеж.

В контактах русских властей с Кучумом обнаруживаются эпизодические поиски компромисса. В литературе высказывается мнение о решении Москвы оставить его правителем Сибири, но уже в качестве наместника, признающего сюзеренитет русского царя — как он признавал в начале своего ханствования[143]. Однако правительство постоянно воспринимало Кучума (во всяком случае, официально) как изменника, «государева непослушника». Подобный взгляд на правителя, насильственно лишенного казаками трона, объяснялся своеобразной трактовкой истории русско-сибирских отношений. Как известно, договоренности о признании верховенства московского государя сибирцами были достигнуты в ходе переговоров посольств искерского бека Ядгара с Иваном IV во второй половине 1550-х годов. Выплата ясака, выдача царем ярлыка и назначение в Сибирь московского наместника-даруги означали вхождение Сибирского юрта в сферу властвования русского государя (едва ли тогда можно было говорить о непосредственном подданстве). С тех пор Москва воспринимала юрт как достояние — «вотчину» царя, и разрыв отношений с ней Кучума интерпретировался как нарушение законного порядка, узурпация «вотчинных» прав московского правителя[144]. (Об аналогичных правах Кучума как внука хана Ибака, свергнутого Тайбугидами в конце XV в., в русской столице предпочитали не вспоминать.)

Вот как это выглядело в наказах русским послам в Крым в 1592 и 1593 гг.: «…Сибирское царство искони вечная вотчина государя нашего и сажали цари на то государство Сибирское государи наши… Да Кучум царь сибирской позабогател и над собою государя нашего искони вечново государя не похотел…»; Кучум-де «государя нашего дараг (даруг. — В.Т.), которые езживали дани збирать на Сибирской земле… побил и даней государю нашему по прежнему давать не похотел»[145]. Соответственно, и власть Кучума трактовалась как дарованная ему московским покровителем. Это иллюстрируется также посольским наказом — на сей раз в 1585 г., в преддверии переговоров со шведами: «…а последней сибирской Кучюм царь посаженик был на Сибири из рук государя нашего… Ивана Васильевича… и поворовал…»[146]. Причем русская сторона в конце XVI в. убеждала зарубежных партнеров, будто сибирский правитель исправно платил «дани» Ивану Грозному, а «изменил» уже его преемнику, который якобы и послал Ермака за Урал для наказания «изменника»[147]. Как мы увидим ниже, в историографии распространена точка зрения об аналогичном «посажении» Кучума бухарским ханом Абдуллой II.

Кучум безуспешно просил царя Федора выслать к нему полоненного Мухаммед-Кула, сносился с воеводой Тары по частным вопросам (одновременно угрожая разорением)[148]. Полагаю, что не стоит принимать на веру заявления правительства о желании оставить за свергнутым «царем» верхний Иртыш. В наказе А.В. Елецкому, направлявшемуся на воеводство в Тару (1593–1594 гг.), ясно предстает намерение усыплять бдительность воинственного «казака» — «оплашивать, покаместа [го]род (Тара. — В.Т.) укрепится»; уверять того, будто «государь Кучюма царя хочет держать под своею царскою рукою» и готов отпустить к нему из Москвы его сына Абу-л-Xайра, взятого в плен в 1591 г., — но при условии, что Кучум пришлет в столицу другого сына. Одновременно следовало при посредничестве тобольских служилых татар переманивать знатных соратников Кучума, жалуя их сукном и хлебом. После того как Тара будет надежно укреплена, надлежало удалить по Кучуму с его детьми всеми силами и «извоевати их накрепко»[149]. Замысел состоял в том, чтобы максимально ослабить противника и отогнать от границ сибирских уездов.

Трудно представить, чтобы в далеком и пока малоуправляемом воеводстве — поставщике ценнейшей пушнины Москва реально допустила бы правление «царя»-Чингисида, равного по рангу русскому государю и затаившего обиду и злобу на «неверных», отнявших у него престол.

Посредниками в переговорах между ними пытались в разное время выступать ногайские мирзы (см. ниже) и беглый крымский царевич Мурад-Гирей, который в 1580-х годах обосновался в Московском государстве[150]. Однако все эти дипломатические потуги оказывались безрезультатными. Для царя Федора и его фактического соправителя Бориса Годунова приемлемыми были бы или сдача хана на милость государя, или его полный и окончательный разгром. Оба эти варианта предстояло теперь разрабатывать наместникам новой крепости Тара в южных степях.

После поражения под Искером Кучум лелеял надежду на солидарность окрестных тюркских владетелей в своей борьбе за реванш. Ближайшим и в то время довольно сильным соседом Сибирского юрта была Ногайская Орда. Бегство хана в степь русские порой воспринимали как уход «в поле к Нагайской орде»[151]. На протяжении 1580–1590-х годов то и дело поступали сведения о его намерении отъехать «в Нагаи»[152]. На самом же деле вплоть до последних лег XVI в. хан располагал ресурсами и пока недоступными для русских владениями, достаточными для автономного существования. Контакты с ногайскими правителями выражались главным образом в его посольских миссиях к ним с «великими поминками» и просьбами о военной помощи[153] — всегда безуспешными. Ногайские бии и мирзы не желали ввязываться в военные авантюры сибирцев и портить отношения с могущественной Москвой. Верховный бий Урус, похоже, искренне отрицал свою причастность к Кучумовым набегам[154]. В них могли участвовать разве что мелкие улусные предводители ногаев, позарившиеся на военную добычу.

Тесные связи между двумя юртами были давно налажены. Естественным рубежом, разграничивающим их, служил, очевидно, Иртыш в среднем течении: в документах конца XVI в. упоминается «ногайская сторона» этой реки, т.с. левый, западный берег[155]. В период ханствования Кучума стычки на сибирско-ногайской границе возникали только по недоразумению и быстро гасились. По меньшей мере четверо высокородных ногайских мирз женились на дочерях Кучума, а сам он взял за себя ногайскую «княжну». Некоторые мирзы переселились в Сибирский юрт[156]. В Лихачевской редакции Есиповской летописи говорится, что при подготовке отражения Ермака Кучум приказал собирать ополчения всех племен, «иже все под его властию, быша же у него в то время и нагайцов множество людей много»[157]. Через ногайские степи пролегал безопасный для сибирских паломников путь хаджа в Мекку; в 1581 г., как говорилось выше, туда проследовала мать Кучума. В основе такого тесного сотрудничества лежало не только отсутствие взаимных политических претензий, но и коалиционное партнерство. Кучум, бухарский хан Абдулла II и ногайские бии Дин-Ахмед, затем Урус объединили усилия в борьбе против казахского хана Хакк-Назара. Вплоть до гибели последнего в 1580 г. коалиция была прочной и действенной.

Наиболее близкие отношения у сибирского правителя сложились с мирзой и будущим бием Ногайской Орды Ураз-Мухаммедом б. Дин-Ахмедом, которому он дал в жены свою дочь Карамыш и ссудил пять тысяч алтын[158]. Именно этот мирза в 1587 г. выступил ходатаем за Кучума перед царем Федором Ивановичем — бил челом, чтобы тот «Кочуму царю Сибирь велел назад отдати, а на него что будет ясаку положишь, и он даст». Ногайский вельможа пытался также уговорить царя выдать ему ценного пленника Мухаммед-Кула[159]. Эта инициатива наверняка исходила от Кучума, который со своей стороны тоже безуспешно пытался вытребовать своего племянника из рук врагов.

Еще одна важная посредническая функция Ногайской Орды заключалась в том, что через ее территорию шли на север торговые караваны из узбекских ханств. Правительство и сибирские воеводы настороженно следили за контактами пришлых коммерсантов с сибирцами. Выше упоминалось, что власти опасались шпионажа в пользу Кучума. Всем был памятен трагический конец Ермака, которого заманили в татарскую засаду именно бухарские купцы (или некто сказавшийся посланцем от них), воззвав о помощи против Кучума, который будто бы не пропускает их к Искеру[160]. Кроме того, власти не желали, чтобы Кучум получал товары, продовольствие и лошадей и тем самым имел возможность продлевать свое беспокойное «казачество». В 1597 г. наместнику Тары было приказано запретить бухарцам торговать с изгнанным ханом, а против нарушителей посылать военные отряды[161]. Столь же враждебно русская администрация относилась и к сибирско-ногайским торговым связям. Ограничения в товарообмене делали непростую жизнь скитальцев-«кучумлян» еще более тяжелой. В 1597 г. (?) некий сибирский Байссит-мирза прислал в Москву грамоту, умоляя царя разрешить бухарским и ногайским купцам свободно торговать в Сибири, поскольку без них «мы все скудны»[162]. Впоследствии торговые караваны уже могли беспрепятственно перемещаться по сибирским уездам.

При давних, тесных и многообразных связях Ногайской Орды с Сибирским ханством было бы логичным ожидать участие некоторых мангытских аристократов в партизанской эпопее Кучума. Особенно это стало заметным в 1590-х годах, когда во главе Орды встал давний партнер Кучума Ураз-Мухаммед[163]. «Вокняжение» зятя давало хану призрачную надежду на военный союз против России. «А с нагаи есмя в соединенье, — писал он воеводам в 1597 г. (?), — и толко с обеих сторон станем, и княжая (воеводская. — В.Т.) казна шатнетца»[164], т. е. угрожал набегами и грабежами. Примерно с 1593 г. в воеводских отписках и царских наказах начинает фигурировать ногайский мирза с «нагайскими людьми», которые живут где-то «вверх по Иртышу» и представляют угрозу из-за возможности соединения с Кучумом. Причем упоминаются волости, которыми владеют Кучум и этот мирза[165] — неясно, совместно или порознь.

Постепенно в документах проясняется имя ногая — Али («Алей»). Его иногда путают с тезкой — сыном Кучума. На самом деле это был сын бия Ураз-Мухаммеда, в недалеком прошлом первым занимавшего новую должность ногайского тайбуги — удельного правителя над переселенцами из Сибири. В юго-западных районах бывшего Сибирского юрта и северо-восточных районах Ногайской Орды имелось некоторое пустынное пространство, которое Али смог занять вместе со своими улусниками, очевидно пользуясь расположением и разрешением «казачествующего» монарха. В 1598/99 г. верхотурским воеводам было велено выяснить, «где ныне Алей мурза с нагаи кочуют на котором месте, и сколко с мим наганских людей, и что его умышленье, и нет ли у него з бухарским ссылки, и не чаят ли от нево к сибирским х которым городом и на волости приходу… (т. е. набега. — В.Т.)»[166]. Возможно, в призрачном «послеермаковском» ханстве Кучума этот мирза занимал высшую аристократическую и военную должность беклербека.

В 1593/94 г. в его пользу поступал ясак с некоторых татарских волостей и селений, которые формально должны были относиться к новообразованному Тарскому уезду: Мерзлый городок, Кирпики, Тураш, Мал огородцы[167]. Через год владения Али в Юго-Западной Сибири расширились. В царском наказе тарскому воеводе Ф.Б. Елецкому цитируется отписка его предшественника на воеводстве, А.В. Елецкого, о том, что из Тары был послан отряд «воевати волостей: волость Чангулу, волость Лугуи, волость Любу, волость Келему, волость Тураш, волость Барабу, волость Кирпики. А те волости нам не служат и ясаку не давали… а были волости за Алеем мурзою нагайским»[168]. Все это — местности южнее Тары, по правому берегу Иртыша и далее на восток, в Обско-Иртышском междуречье. Охват «юрисдикции» Али таков, что создается впечатление, будто он контролировал большую часть Кучумова «казачьего ханства».

В сибирских кочевьях обретался и другой высокородный мангыт — внук бия Юсуфа Чин. Находясь в жесткой оппозиции к бию Исмаилу — убийце Юсуфа, потомки последнего стремились обрести приют в соседних государствах. Отец и дядя Чина, Эль и Ибрагим, с 1564 г. жили в Московском государстве[169]. Чин же очутился в Сибири. Очевидно, какое-то время он находился «в соединенье» с Кучумом. Вышеупомянутый крымский царевич Мурад-Гирей в качестве одного из возможных доказательств стремления Кучума к примирению с русскими называл выдачу последним в заложники Чина, который живет у него[170]. Очевидно, убедившись в безнадежности борьбы за восстановление Сибирского ханства, мирза решил присоединиться к отцу, Элю. Решающим фактором здесь мог быть успешный поход тарских ратников в степные волости и их объясачивание в марте 1595 г. Летом 1595 г. Чин со своими стадами и улусными людьми (и в сопровождении, кстати, матери царевича Мухаммед-Кула) подошел к Таре. Тамошний воевода переправил прибывших ногаев и татар в Тобольск. В Москву была направлена челобитная Чина с просьбой разрешить ему поселиться в поволжском городке Романове — традиционном пункте размещения выходцев из Ногайской Орды. Царь повелел препроводить Чина в Романов к его отцу Элю, а скот его продать и вырученные деньги прислать в Посольский приказ[171]. Посольские дьяки сочинили грамоту к Кучуму, где ставили хана в известность о том, что «наше царское величество пожаловали Чин мурзе городы и волостьми и денгами, и ныне он нам служит»[172]. «Города и волости» — это скорее всего доля в Романовском уделе, хотя до смерти отца Чин нс выделялся имущественно из общих владений семьи.

Знатные ногаи окружали хана вплоть до окончательного разгрома в 1598 г. Его многолюдное семейство, оказавшееся тогда в русском плену, включало и двух его жен: «царицу» Хандазу — дочь бия Дин-Ахмеда и «царицу» Данай — дочь бия Уруса; при гареме находился и четырехлетний мирза Джан-Мухаммед («Зиен-Магмет») и его сестра Лалтатай — правнуки бия Исмаила[173]. Сыновья Кучума Али и Канай также женились на ногайских «княжнах» — дочерях соответственно Дин-Ахмеда и Уруса.