Записки легионера Абрамова

– Сержант, вы идиот?! Или нашивки жмут? Так это легко исправить! Вам скоро в бой с этими людьми, так какого вы их достаете? Пули, они ведь не только спереди лететь могут! Чтоб я этого больше не видел!

Несмотря на весь кошмар нашей, с позволения сказать, учебы, у меня тогда мелькнула мысль:

"А жизнь то налаживается!"

Некоторой отдушиной в изматывающей учебе, было обучение подрывному делу. Да, не просто так нам выдали детонаторы и огнепроводным шнуры. Здесь никто, никого, никуда не гнал, все было спокойно, неторопливо, аккуратно. Оно и понятно, взрывчатка торопливых не любит. Не раз я слышал о революционерах, подорвавшихся на своих же бомбах. Мы не спеша учились взрывать двери и проделывать проходы в заборах и стенах домов. В общем, на этих занятиях мы отдыхали. Хотя, излишне расслабляться, в таких делах тоже не стоило, что нам авторитетно разъяснил инструктор, отставной унтер лейб-гвардии Саперного батальона Семён Неморгайло.

– Взрывное дело, оно точность любит. – басил Неморгайло, оглядывая легионеров, – Чуть заторопился, или отвлекся, или ещё что – и сразу летишь к святому Петру на рапорт. А потому, смотрите в оба глаза, запоминайте лучше чем вашего Карлу Маркса с этим чёртом, как его, Бакуниным, да не стесняйтесь спрашивать, прежде чем куда то грабки тянуть.

Хотя, упоминание унтером знаменитых революционеров в таком циничном тоне многих коробило, уроки Неморгайло были популярны, особенно у анархистов и многих народников. Сам я не особо верю в террор, и считаю, что победу Революции обеспечит не швыряние бомб в царей и министров, а систематическая и всеобъемлющая агитация среди всех слоев общества, включая и защитников самодержавия, особенно на низовом уровне. Это мое убеждение подтверждает опыт Великой Революции во Франции, Европейской "Весны народов" в 1848 году, и многих других революционных выступлений.

Тем не менее, знания получаемые от Неморгайло, я счел совсем не лишними. Революционеру такое явно пригодится. Тем более, что химия и физика мне в гимназии давались легко, кроме "хорошо" и "отлично" я по этим предметам ничего не получал.

Но все же, уроки подрывного дела были редкими оазисами в пустыне ужасающей муштры. Теперь я окончательно понял, почему матросы Черноморского флота, с которыми мне доводилось общаться в Николаеве, в моей гимназической юности, называли унтеров драконами и шкурами.

Особенно всех возмущали кирасы. Ну зачем таскать эту тяжеленную средневековую архаику в XX веке, когда в небесах идут сражения воздушных кораблей, на полях сражений появились "сухопутные броненосцы", они же бронеходы или tanks, и вообще, технический прогресс идёт вперёд семимильными шагами?

К концу первого дня занятий, многие стали сбрасывать кирасы и шлемы, но инструкторы с матами, пинками и тычками заставляли их надевать.

По окончании занятий на полигоне, батальон построили и появился панцер-командор Назгулеску.

– Я слышал, – обратился к нам Назгулеску, – что тут есть недовольные боевой экипировкой, особенно кирасами, шлемами и штурмовыми бушлатами. Это так?

Батальон ответил согласным гулом.

– Ну что же, – заявил панцер-командор когда гул затих, – дурость лечится только собственным опытом. Кто считает что кираса это "средневековая глупость" – выйти из строя!

Возникла заминка. Считали так практически все рядовые легионеры, и похоже, капралы, сержанты и офицеры приехавшие из Кэмп-Джексона, кроме, может быть, майора О'Даффи. Но отрыто высказать это панцер-командору, крутой нрав которого был уже известен, не решались.

И тут, вперёд протолкался Паша Саксалайнен из нашего взвода. Был он сыном выходца из Финляндии, чистокровного финна, перебравшегося в Петербург и служившего конторщиком в порту, и полурусской-полукарелки. Как требовал закон при браках православных с иноверцами, крещён он был в православной церкви, и получил имя Павел, хотя, отец назвал его Пааво. Сам Павел, точнее тогда ещё Пашка, рос в преимущественно русской среде, и всегда считал себя больше русским чем финном, хотя, финская основательность и некоторая медлительность в нем остались. В революционное движение его привела ненависть к полицейским, которые как то замели его вместе с друзьями за какую то шалость (подробности шалости Паша не рассказывал, буркнув только, что: "Тот гад получил за дело."), и жестоко избили, причем его лучший друг этих побоев не пережил. И никого за это не наказали!

Сначала Паша примкнул к социал-демократам, но после того как РСДРП согласилась на легализацию, в обмен на признание царского режима, он перешёл в Северный Союз Социалистов-Революционеров, к аргуновцам. Был схвачен во время питерских выступлений, за драку с городовыми, отправлен в "Кресты", где тоже участвовал в протестах, после чего оказался на приснопамятной невской посудине, а затем на борту "Кирилла", где мы и познакомились. В САСШ он освоился быстрее других легионеров, так как с юных лет общался в порту с британскими и североамериканскими моряками, худо-бедно выучил язык, в размерах позволявших как то объясниться, наслушался рассказов о североамериканской жизни. Даже свою слишком длинную для местных фамилию, и непривычное американскому уху имя, он изменил на Пол Сакс (американцы к нему так и обращались, это для нас он был по-прежнему Паша или Саксалайнен). Парнем Паша оказался решительным, и если был в чем то убежден, то привык идти до конца.

Вот и теперь, выйдя из строя, он остановился перед Назгулеску, и высказал все наши претензии к экипировке.

Панцер-командор, не говоря ни слова, достал из кобуры автоматический пистолет Mauser, и выпустил в Пашу десять пуль! Саксалайнен рухнул как подкошенный.

Я с ужасом смотрел на труп нашего товарища, и на стоявшего рядом убийцу, чувствуя, как в душе поднимается ярость и ненависть…Думаю то же чувствовали и все легионеры. Да этот тип хуже Гамильтона и Ричи! Те хоть формальными пунктами устава прикрыться могут! Да что там, даже царские "благородия" так не поступают, самое большее в зубы дадут! А этот негодяй…

Тут убитый вдруг завозился, и начал кряхтя подниматься. Встав на ноги, Саксалайнен принялся ощупывать себя, но не нашел никаких повреждений, кроме небольших царапин от пуль на кирасе. Мы ошеломленно наблюдали это зрелище, а тем временем Назгулеску снова заговорил:

– Надеюсь, по кирасам вопросов больше нет? – и не дождавшись вопросов, продолжил:

– Объясняю для особо умных, первый и последний раз. Кираса и шлем держат револьверные и пистолетные пули, с определенной дистанции также винтовочные и пулеметные. Защищают от осколков гранат и мелких снарядных. Конечно, если граната или снаряд взорвется рядом, выжить вряд ли удастся, скорее загнешься от потери крови или болевого шока. Стёганый на вате бушлат, держит удары штыком, ножом и прочим холодным оружием, на излёте, или вскользь, револьверные и пистолетные пули, хотя, от винтовочной и пулеметной не спасет, защищает от мелких осколков гранат и снарядов, особенно небольшого калибра и не вблизи. Экипировке проверена, защитное действие доказано. Все это нужно, потому что я не хочу попусту терять людей убитыми и ранеными, там где они могли бы остаться живыми и невредимыми.

После этих слов панцер-командор развернулся и ушел, а мы в задумчивости двинулись к казармам. Возражений против кирас и прочей экипировки больше не было, хотя любви к ним особо не прибавилось. Общее настроение выразил Саксалайнен:

"Лучше уж потаскать всю эту тяжесть, чем получить пулю в башку или штык в живот!"

Несмотря на такое здравомыслие, учеба в "Ист-Пойнтской шкуродерне" оставалась ужасно тяжёлой, и многие из нас всерьез подумывали том что сделали неправильный выбор, отказавшись от конголезский каторги. Там, по крайней мере, были большие шансы сдохнуть быстро и не особо мучаясь. Вряд ли хищные африканские звери и дикари-людоеды смогли бы сравниться с этими шкуродерами-инструкторами! Поддерживала нас только мысль о том, что этот кошмар не навсегда, и все же закончится через такие долгие ДВЕ НЕДЕЛИ, а ещё нам не давали сломаться, дезертировать, взбунтоваться, наложить на себя руки, неизвестно откуда взявшиеся злость и упорное желание доказать и камраду панцер-командору, и этим царским сатрапам, что "телегенты" и "люцинеры" не такие хлюпики и слизняки, как считают романовские реакционеры!

Впрочем, унтера-инструкторы лютовали только во время обучения, а в свободное от службы время это оказались довольно душевные дядьки, устраивавшие с легионерами чаепития, угощая местной выпечкой, и жалуясь что: "В ентой Америке бубликов и баранок ни за какие деньги не купить, а о калачах никто и слыхом не слыхивал!"

Мы пытались их агитировать на тему земли и воли, но должен признать, без какого-то заметного успеха, зато сами узнали от них немало интересного о жизни в деревне, да и в городах, в кварталах бедноты.

– Ты пойми! – отхлебывая чай, и прикусывая имбирным пряником, купленным в заведении бойкой ирландки Меган, открывшей свою торговлю в рыбацкой деревушке неподалеку, торгуя всем, от выпечки до выпивки на любой вкус, говорил Архип Савельев, – Раньше ведь как было? Ну отслужил бы я беспорочно, вернулся бы в наше село на Смоленщине с деньгами, лычками да медалями, построился бы, нашел себе вдову али девку работящую. Да только все равно жил бы не хозяином у себя на селе, а холуем при панском дворе. Куда ни плюнь, везде пана аль чиновника спрашивать надо!

Нынче не так. Как Государь объявил самоуправление народное, так жизнь в деревне пошла совсем другая. Старост на селе да в волости народ сами выбирает, а не кого становой аль исправник велит. Так же и сотских с десятскими сами выбирают, и судей сельских да волостных, с заседателями. Сами и скидывают. Собрались на сход, проголосовали, и коленом под зад! Особенно бабы, случается, лютуют. У них теперь тоже голос. Уж не огреешь вожжами, как раньше. Там же, на сходе, сами решают, кого в земство послать, в уезд да губернию, ни на кого не глядят. Я вон, на побывку ездил, так мне братья с сестрами все обсказали, да и сам насмотрелся.

Сами и судят, чиновника али пана не спрашивают, как в прежние времена. Конокрадов да скотокрадов в округе не осталось, всех извели! Да что там, теперь и куренка никто не украдет.

Самосуд, говоришь? Может и так, а только порядку стало больше и народу живётся спокойнее. Чего это, "беззаконие"? Все по царскому закону, У кажного старосты да судьи, на селе и в волости, тот закон есть, на видном месте висит! Как там прописано, так и судят. Да и люди себе не враги – за нарушения, известно, на каторгу в Сибирь, али на север, куда адмирал Макаров телят не гонял. А насчёт самосуда, я тебе так скажу: лучше с нынешним самосудом, чем как раньше, гнида какая сведёт лошадь, али корову, и тогда с голоду подыхай со всей семьёй, аль по миру иди, а то к кулаку-мироеду в кабалу. Нынче на селе о таком уж забывать начали.

В городе конечно, другой разговор. Поедешь на торг али ещё по каким делам, гляди в оба. Мазуриков всяких там ещё хватает. Правда, коли попадется, тут уж пришибают всем опчеством, ежели до городового добежать не успеет. И в ответе не будут. Неправильно, говоришь? Нужно в суд? Может оно и так, да ворье это, людишки тёртые и скользкие. Того гляди откупятся, и снова за прежнее возьмутся. Так то надежнее. Ты, я вижу, никогда с ярмарки пустым не возвращался, без товара и без денег. И голодным старикам да ребятишкам в глаза не смотрел. От того что твои кровные, горбом заработанные, какая то тварь вытащила, и шикует на них. А вот у нас с батькой как то было. Бедовали тогда… Вспоминать не хочется! Нет уж, лучше честных людей пожалеть, а не сволоту всякую!

Вот и выходит, что воли у мужика теперь много, больше нельзя, а то люди друг дружку перережут. Ну и зачем нам против Царя бунтовать?

Земля? Оно конечно, какому мужику ещё землицы не хочется? У панов ее забрать, да между крестьянами поделить неплохо будет. Так ведь и забирают. Паны ж в долгах чуть не все, и землицу заложили давно в казну да по банкам. Это нам учитель новый объяснил, из этих, народных социалистов. Хороший человек. Раньше в ссылке в Сибири был, а как Царь объявил вольности, к нам попросился. Детишков учит, ну и взрослых, которые хотят грамоте научиться. Так вот, крестьянский банк ту землю что в банки заложена, выкупает, да мужикам раздает, и казна тоже. Да только, невелика радость с того.

Тот учитель показывал нам книжку, с картами всех губерний и уездов, там показано, где сколько пахатной и прочей земли, сколь под мужиками, а сколь под панами, да сколь где крестьянских хозяйств и душ сельского народа. И про наш уезд там есть, и про волость. Стали считать, сколько выйдет на каждое хозяйство панской, церковной и прочей земли, оказалось, чистые слезы! Проверили на наших панах – все сходится. Было, скажем, семь десятин, с панской землёй будет десять. На кота широко, а на собаку узко. Ни жнейку там прикупить, али молотилку, али ещё какую вещь по хозяйству, али скотины племенной, да зерна доброго на посев, чтоб кулаку не кланяться, да саженцев каких. Так и будешь горб гнуть, только чтоб с голоду не помереть. А ведь этой землицей потом сынов наделить надо, да каждому поровну. Не выгонишь же родную кровь, куски по дворам клянчить. Сейчас ведь переделы отменили. Один у тебя сын – все ему. А как десяток? И сколь кажному той земли достанется? А внукам? Только чтоб похоронили.

О правнуках уж молчу. Вроде и большая Расея, и земли до черта, а в наших местах не хватает, и взять негде.

Можно, конечно, за Урал переселиться, там земли много, доброй, целинной, дают каждому, не жадничает. Обратно, власть с переселением помогает, налоги с переселенцев первые годы вовсе не берут, а потом ещё сколько то лет половину. В нашем селе, некоторые мужики, помоложе, да побойчее, подались в те места. Кто то аж на Дальний Восток отважился. Вот где земли, говорят!.. А уж рыба в реках и зверь в лесу, не переводятся…Правда, добираться туда… Хороше ещё, что теперь чугунку построили, а не как раньше, пароходом по морям-окиянам вокруг всего света. Но все одно, без казны не осилить. Можно в город, на работы уйти. Которые и уходят, на заводы, фабрики, аль ещё куда. Но большую часть трудно сдвинуть, известно, тяжел мужик на подъем, да на всякое новое. Однако, и делать что то все равно надо, так не прожить.

У нас в волости, скотский дохтур из земства, как его, да, ветеринар. Молодой ещё парень, а уж головастый! Скотину лечит прям как волшебник! Сам он тоже социалист, только христианский. Говорит, что Христос был первым социалистом, чтоб, значит, все по справедливости, и никто никого не обирал да не гнул, и апостолы так же, и первые христиане жили артельно, и во всем друг дружке помогали.

Вот он и подбивает наших мужиков объединиться, да вскладчину хозяйство вести. Колхоз, значить. Все считает, и на пальцах показывает, что тогда и землю обиходить будет быстрее, и косилки всякие, с сеялками да сноповязалками и прочим, прикупить получится, и скотину породистую завести, и на посев чего получше закупить, и удобрений, да много чего. И доход делить по справедливости, да помогать, кому надо, по Христовым заповедям, и мироедам не кланяться, урожай сбывать самим, за настоящую цену, без перекупов.

Наши то пока мнутся, раздумывают, а вот петровские решились. Земли стоящей у них мало, неудобь, зато луга хороши. Так они вскладчину маслобойку купили, теперь масло делают, в уезде продают, и в Смоленске, и даже в самую Москву! А потом сыроварню поставили, наняли одного литвина, он их научил, сыры делать стали. Тоже в город продают, и говорят неплохую деньгу имеют. Опять же, озера рядом. Купили новые лодки, сети, коптильню построили, рыбу ловят, коптят и тоже продают. И зажили теперь получше нашего, а ведь голота была! Брат пишет, у нас в селе как узнали, так бабы на наших мужиков и насели! Уж больно им завидно, что в Петровке бабы да девки в новых платьях ходят, платки да шали в городе покупают. И ведь не переорешь их, антихристов, дороже связываться. Так что, видно, на будущий год, и у нас начнут артельно хозяйствовать. Тогда глядишь, и землицы без революций ваших хватит, хорошо жить. А все прочее мужику не больно интересно.

Вот ты говоришь, конституция, парламент, чтоб значить, заместо Царя править, да министров и прочее начальство в столицах выбирать. А кто в том парламенте сидеть будет? Мужик? Мужик не будет. Ему хозяйством заниматься надо. Тут с сельскими да волостными делами бы управиться, а земство в уезде да в губернии, и вовсе только с Божьей помощью. А уж вся Расея! Выбирать бобыля али лентяя какого, у которого и хозяйства своего считай нет, тоже не с руки. Ежели он на своем дворе управиться не смог, где ему с чем побольше совладать? Вот и выйдет, что пойдет от нас в твой парламент кулак-мироед, али какой краснобай из города, и думать они там будут не о народе, а о своем кармане, как вон, сенаторы здешние. Мы хоть в аглицкои и не особо сильны, но нашлись добрые люди из наших, русских, что в Америку перебрались, газетки нам читают.

Да и сколько всего знать надо, чтоб таким огроменным государством управлять! Я вот, взводом командовать смогу, дело привычное. Случись нужда – могу и ротой, особливо ежели не долго. А вот за батальон, вместо майора вашего, уже не возьмусь, образования не хватает, положу вас всех в первом бою. Ну и зачем мне грех на душу брать? Пусть майор командует, его этому учили. Так и с государством. Цари этим тыщу лет занимаются, поди, лучше всех прочих наловчились.

Савельева поддерживал Семён Неморгайло, только он говорил не о деревенской жизни, а о городской:

– Сам я питерский, с Выборгской стороны. Нас у батьки и мамкой одиннадцать родилось, да четверо выжило. Я, старший брательник, да сеструхи погодки. На Путиловском работал с малолетства. Сначала на подхвате, конечно, принеси, подай, подержи, убери… Как немного подрос – к станку приставили. Работали по двенадцать часов в сутки, когда гудок услышишь, на ногах уже не стоишь. Это нам, по малолетству и слабосильности ещё послабление было, взрослые то по шестнадцать часов уродовались.

Уж и работа, я вам скажу, была собачья! В масле, да в пыли металлической, или угольной, так извозюкаешься – последний босяк чище выглядит. Хотя мать с сеструшками и стирала каждый день. Да ещё и рвалась одёжка о всякие острые железки, или искрой прожжет. Зашивали да штопали без конца, на улицу выйти стыдно. Поесть в обед – только если что из дома принес. Или у торговки перед проходной пирожок перехватить. Но это когда деньги есть. Чуть зазеваешься, машиной покалечит, а то и вовсе убьет. Коли номер, так похоронят и забудут, а если покалечился, лечись как знаешь. А не вылечился, так пошел вон, без руки, или ноги, ты на заводе не нужен. Иди на паперть, милостыню просить. Да и платили гроши, всю жизнь углы снимали, иная собачья конура получше будет. Чтоб какую вещь в хозяйство купить, или обновку – голодать приходилось. Ещё и штрафами последнюю шкуру сдирали!

Да и обращение сволочное. Мастер, начальник цеха, конторский, да любая мелкая сошка, норовит в рыло заехать по любому поводу, а то и без него. Терпи… Не нравится – коленом под зад! На твое место охотников – десять. А ты иди куда хочешь, свисти в кулак, пока с голоду не сдохнешь.

Я, когда в армию призвали, радешенек был. Хоть голодать не буду! Да и крыша с одежкой казённые, платить не надо. Решил – наизнанку вывернуть, а останусь на сверхсрочную! Повезло, рост у меня что надо, силой Бог тоже не обидел. Когда в воинском присутствии узнали что я грамоте выучился, да с машинерией всякой умею, назначили в гвардию, в Саперный батальон. Там я к взрывному делу добровольно вызвался, всю подрывную науку превзошел. Лычки получил, медаль за беспорочную службу, деньги какие-никакие пошли, даже своим смог помогать немного, сам то на казенном коште. Моим то, и батьке с мамкой, пока живы были, и брательнику, и сеструхам с мужьями, куда хуже жилось.

А нынче все по другому, как Государь новые трудовые законы объявил. Рабочий люд, на фабриках да заводах, задышать смог. Племяш у меня на том же Путиловском работает, другой на Обуховском, третий на Балтийском. Пишут – все теперь по другому. На каждом заводе профсоюз, следит чтоб народ не притесняли, да несправедливостей не было. На Путиловском мастер, по привычке заехал рабочему в рожу – выгнали, когда профсоюз забастовкой пригрозил. Конторские на Обуховском народ стали обсчитывать – тоже выкинули, когда профсоюз вступился.

Одёжку на работе теперь за счёт хозяев выдают, свою губить не надо. На станках опасные части кожухами жестяными, да решетками прикрыли. А если все же покалечился, из профсоюзной кассы, в которую и хозяин денежки отстегивает на каждого работника, за лечение заплатят. А коли увечье такое что не вылечить, и работать не можешь, платят пенсион всю жизнь. Так же и по старости. А убьет кого на рабочем месте, так семье платят. Штрафы запретили, опять же, на деньги из профсоюзной кассы, столовые открылись, позавтракать можно по человечески, и пообедать. Выгнать теперь просто так не могут, сначала с профсоюзом надо разбираться, что да как. А коли и укажут на ворота, так выходное пособие надо платить, а него полгода прожить можно.

Да и вообще, платить работникам больше стали. Некоторые уже смогли скопить на домишко на окраине, так себе избушка, зато своя. Другие квартиры снимают, а кто и выкупил. Ну и городская управа стала дешевле жилье для рабочих строить. И берут за проживание меньше чем домохозяева в городе. А со временем, комнатенку или целую квартиру в таком доме выкупить можно. Профсоюз – сила, а рабочие голоса всем нужны, и в городской думе, и в земстве.

А коли хозяин упрямый да жадный, ему со всем уважением забастовку устроят. Те же большевики, да. Это раньше считалось – бунт. Полицию пригоняли, жандармов, а то и войска. А сейчас, если порядок не нарушают, и бесчинств нет, властям плевать, о чем там работники с хозяином договариваются. А чтобы порядок был, черносотенцы следят, и их главный, товарищ Сталин. Ух и хват! У этого не забалуешь. Хозяева его как огня боятся, а рабочие за здоровье свечки в церкви ставят. Помыкается хозяин, помыкается, а куда деваться? Все по закону. Рабочим плату поднять конечно жалко, да только тут куда больше денег мимо кармана летит. Ну и повышают, скрипя сердцем. Ничего, они богатые, не обедняют.

Можно конечно, в промышленный суд пойти, судиться с профсоюзом, но это как повезет. Могут запросто и больше содрать. Особенно, если на Ленина нарвешься. Это у большевиков главный, адвокат, рабочих в судах защищает. От хозяев только пух летит! Голова! Говорят, он Царю законы для трудового люда писать помогает. От того все рабочие теперь за Царя.

После этих рассказов мы расходились в большой задумчивости. Чувствовалось, что эти бывшие царские сатрапы говорят правду. Но если так, то о революции в России можно забыть надолго.

Проклятая Георгиевская клика, заманившая народ своими иезуитскими выдумками!

С этими грустными мыслями я сидел в столовой, когда мимо проходил молодой солдат, точнее матрос, не из нашего батальона, среднего роста черноволосый парень, лет восемнадцати-девятнадцати, с нашивкой за ранение. В руках он нас котелок с парившей едой. Вдруг он споткнулся о неровную доску пола, и непременно упал бы, или выронил бы свой котелок, если бы я его не поддержал.

– Danke. – поблагодарил меня матрос.

Я был удивлен, и тоже ответил ему на немецком, тем более что язык Шиллера и Гете я знаю неплохо ещё с детства, когда играл с детьми немцев-колонистов и был зван в дома их родителей, да и гимназия в этом отношении дала многое.

Парень, услышав немецкую речь прямо расцвел, и попросился за мой стол, на что я, конечно, тут же дал согласие. Из дальнейшего разговора я узнал, что зовут его Адольф Гитлер, что родом он из Австрии, из небольшого городка на границе с Баварией, но ещё ребенком переехал с семьёй в САСШ, где отец получил наследство, закончил школу, и хотел учиться дальше, но денег не хватило, и он пошел в отряд волонтеров организованный "комитетом Кларка", чтобы, как говорят на Руси, людей посмотреть и себя показать. С этим отрядом его отправили на дирижабле на Клондайк, где он участвовал в боях с японцами, о которых отзывался с уважением, как о стойких и храбрых противниках, хотя и не отличающихся особой выдумкой. Адольф признался, что раньше с презрением относился к жёлтым косоглазым азиатам, считая их никчёмным людишками (распространенное в САСШ мнение), но после Клондайка убедился, что, по крайней мере в отношении японцев, это совсем не так.

Я тоже рассказал о себе, о том что участвовал в революционной борьбе в России (без подробностей – конспирацию никто не отменял), о том как попал за океан и своих приключениях уже в САСШ, а также о своих планах, по окончании войны, став штатским и получив североамериканское гражданство, вернуться к революционной работе.

Адольф тоже поделился своей мечтой, после войны, скопив достаточно денег, получить высшее образование, выучившись на художника и архитектора. Он с детства мечтал стать знаменитым архитектором, первым в штате, а может быть и во всей стране. Да, с честолюбием у этого парня все в порядке. Ещё Адольф сказал, что очень рад зачислению в отряд Назгулеску, и сообщил что восхищается панцер-командором, которого он считает своим земляком из Австро-Венгрии и великим человеком, из тех что делают историю. Я не стал его расстраивать своими предположениями о происхождении Назгулеску, и согласился, что место в истории панцер-командор себе уже обеспечил.

О подготовке в отряде Назгулеску, которая в его батальоне ничем не отличалась от нашей, Адольф, к моему удивлению, отозвался спокойно, заявив, что если бы умел все это раньше, то не получил бы по глупому японскую пулю в плечо, после которой и был отправлен обратно в Штаты, а выйдя из госпиталя попал сюда.

Потом Адольф принес и показал свои рисунки. Я совсем не специалист в живописи, знаком с ней только по посещениям Эрмитажа, Русского музея, Третьяковки, Лувра, Цвингера, Галереи Уфицци, Прадо и тому подобных заведений, но мне его работы понравились. Узнав о том что я поездил по Европе и посещал тамошние музеи, Адольф с большим интересом стал расспрашивать меня об увиденных картинах и о европейской архитектуре. Особенно его восхищало что я побывал в Афинах и видел Парфенон. Сам то он нигде кроме родного австрийского городка в детстве, Вены и ещё ряда мест проездом за океан, САСШ, да ещё Клондайка, нигде не бывал.

Знакомство с Адольфом оказалось для меня настоящим подарком судьбы. Дело в том, что его отец, после переезда в САСШ, хоть и научился английскому в достаточной мере чтобы объясняться с местными жителями, но так и не привык читать американскую прессу, а потому обходился газетой на немецком языке, издаваемой для здешних эмигрантов из Германии и Австрии, а также договорился с оставшимися на родине родственниками, которые еженедельно пересылали ему австрийские газеты, а также и германские, достать которые было так же просто, достаточно сходить через мост в соседний баварский городок. Так что в семье Адольфа привыкли а австрийско-германской прессе, и находясь в Ист-Пойнте он тоже стал получать прочитанные дома газеты из Европы, которые давал прочесть и мне, что меня весьма обрадовало, так как в североамериканских газетах очень мало новостей из Европы, а из России и того меньше (североамериканцы такой народ – сосредоточены на себе, а до остального мира им и дела нет). Да и в сообщениях с фронтов слишком много, на мой вкус, ура-патриотической трескотни, и маловато фактов и подробностей, которые, к тому же, частенько слишком раздуваются, или напротив, замалчиваются, или перекручиваются в свою пользу до неузнаваемости. В общем, нейтральный взгляд на эту войну, и сообщения с той стороны фронта, оказались мне интересны.

Общение с Адольфом подняло мне настроение и помогло легче переживать Ист-Пойнтскую "шкуродерню", которая к счастью, уже подходила к концу. Вот и наступил последний день, после которого мы, подобно Данте, должны были вернуться с девятого круга Ада.

После окончания занятий, наш батальон построили, появившийся камрад панцер-командор, критически оглядел нас, и хмыкнув заявил, что мы, похоже, хоть чему то научились, и теперь есть надежда, что нас всех не перережут как баранов в первом бою, с чем он нас и поздравляет. После этого батальон вернулся в лагерь, где господствовало какое то лихорадочно-возбужденно-деловитое настроение. От попавшегося по пути Шапиро, я узнал, что началось наступление армии генерала Першинга в районе Великих Озёр.

– Великие времена наступили! – заявил Шапиро, убегая в сторону штаба…

Шапиро оказался прав. Придя в лагерь, мы сами увидели что и в самом деле "великие времена наступили". В Ист-Пойнте царила атмосфера сосредоточенного бардака, как выразился Паша Саксалайнен. Старшие офицеры орали на младших, те на сержантов, сержанты на капралов, а капралы на рядовых, последние носились по лагерю, вытаскивая из казарм и складов боеприпасы, продовольствие, всякое снаряжение и военное имущество, тащили пулеметы и орудия, грузили все это на повозки. Нас тоже немедленно запрягли в эту работу, под руководством третьих лейтенантов, сержантов и инструкторов-унтеров.

Наконец, все было собрано и погружено, после чего нам дали час на то чтоб отдохнуть и перекусить. Затем прозвучала команда построиться в колонну и почти все обитатели Ист-Пойнта двинулись на выход. В лагере остались только интенданты и инструктора, которые должны были заняться подготовкой новых пополнений.

Выйдя из лагеря, мы через несколько часов добрались до берега залива Ирондэкувайт, длинной кишкой вытянувшегося на юг от озера Онтарио, восточнее Рочестера. Здесь поставили палатки, обустроившись на временную стоянку. Затем началась подготовка. Основная часть отряда Назгулеску училась быстро грузиться со всем необходимым на минные катера, и так же быстро высаживаться с них. Нашему батальону достались суда поинтереснее. Это были не слишком большие плоскодонные лодки, на которые были установлены бензиновые моторы, а на корме были пристроены пропеллеры, как на аэропланах(доводилось видеть эти игрушки богатых спортсменов в Европе, да и в России), забранные, однако, в решетчатые короба(для безопасности, как нам объяснили – действительно, без такой предосторожности, лопасти вращающиеся с бешеной скоростью, могут порубить в куски). Назгулеску назвал эти лодки аэроглиссерами, заметив что они доставлены из России. Эти лодки оправдали свое название, буквально летая по озеру и почти выпрыгивая из воды. Находясь в них, просто захватывало дух! Единственным недостатком был громкий треск мотора(из-за которого услышать друг друга можно было лишь крича в ухо). Нас только удивило, что такую отличную штуку придумали в отсталой России, а не в передовой Америке. Впрочем, где бы ни придумали, но первыми оценили именно в САСШ.

Нас тоже учили быстро грузиться в аэроглиссеры и грузить туда все нужное для боя, а также быстро вытаскивать все это, соскакивая на берег. В этих тренировках мы провели три дня. Все это время ничто не напоминало нам о начавшемся наступлении, кроме групп североамериканских дирижаблей, временами пролетавших на север или возвращавшихся оттуда. Шапиро, который благодаря своим знакомствам в штабе флотилии был в курсе многих дел, рассказал, что пока идет артиллерийская подготовка, поддержанная воздушными налетами на позиции британцев, а также североамериканской флотилией на озере Эри, ведущей бои с британскими судами.

Наконец, на третий день, войска генерала Першинга атаковали с запада, со стороны реки Сент-Клер и города Текамсе и с востока, от реки Ниагара и города Ниагара-Фолс, причем в обоих случаях применили танки. В первом случае им удалось прорвать фронт и обратить в бегство индусов, продвинувшись до Лимингтона, на северо-западном берегу озера Эри, где британцы смогли их остановить. Но на востоке удача не слишком улыбнулась североамериканцам, сумевшим потеснить новозеландцев всего на десяток верст. Все эти подробности, я, разумеется, тоже узнал от Шапиро. На первый взгляд, достижения армии Першинга не очень впечатляли, но что то подсказывало мне, что этим дело не закончится. Не зря же это обучение на берегу залива?

Предчувствия меня не обманули. На следующий день после этих событий, утром, наш батальон на аэроглиссерах перевезли к выходу из залива. Здесь лодки дозаправили бензином, затрещали моторы, плюясь маслом и испуская клубы сизого дыма, и мы понеслись через озеро Онтарио на север, к канадскому берегу, к городу Торонто, как нам наконец сообщили.

Мы неслись по озеру, рассекая волны. Честно говоря, я все это время боролся со страхом, ведь мне было известно что подходы к канадскому берегу заминированы. Правда, во время обучения в заливе Ирондэкувайт, нам объяснили, что аэроглиссер на полной скорости пролетает над минами не задевая их. Однако, опасения все же оставались – а вдруг заденет? Но обошлось. Стрельбы с берега тоже почти не было (как мы узнали позже, британские батареи вели огонь по дирижаблям, и их пушки были направлены вверх, прицелиться по нам они не успели, да и скорость у аэроглиссеров была слишком большая, канониры не успевали навестись). Лодки вылетели прямо на песчаный пляж, и мы торопливо стали высаживаться на берег.

Здесь наш десант сразу разделился. Часть направилась на запад, где виднелись порт и устье реки впадавшей в озеро. Нашу роту, подгоняемую командами офицеров и свистками сержантов, и еще одну, повели на восток, где находились береговые батареи британцев. Мы заходили на них практически с тыла, и британские канониры не могли развернуть орудия в нашу сторону, а пехоты у них не было. Тем не менее, расхватав винтовки, они встретили нас огнем, но было уже поздно. Мы приблизились к батареям и забросали их гранатами. Осколки выкашивали британцев, которым негде было укрыться, ведь с тыла у них не было никаких укреплений. К тому же, среди них не нашлось хороших стрелков, ведь их учили стрелять совсем из другого оружия.

Мы ворвались на батарею и началась рукопашная схватка, к которой британцы тоже были подготовлены хуже нас. Как оказалось, тесаки и лопатки совсем недурны против штыков и прикладов, а СКС в скорости огня значительно опережали револьверы вражеских офицеров и сержантов. Кирасы, шлемы и штурмовые бушлаты действительно защищали от револьверных пуль и штыков, Назгулеску не соврал. Проблемы возникли с частью британских пушкарей (или канадских, форма у них практически одинаковая, а в более мелких различиях я разбираюсь слабо), вооружившихся банниками, и действовавшими в стиле "раззудись плечо", снося одним замахом по несколько человек, пробивая черепа и ломая кости. На меня попер один такой, здоровенный белобрысый парняга с зверски перекошенной рожей. На моих глазах он размозжил банником голову Льву Розенфельду из нашего взвода, а затем размахнулся, намереваясь сделать то же самое и со мной, но я успел выпустить в него несколько пуль из СКС, после чего верзила, пошатнувшись и выронив банник, рухнул навзничь во весь рост. Говорят, что убив первый раз человека, чувствуешь себя очень не по себе, многих просто выворачивает. Со мной такого не случилось, возможно из-за того случая с неграми в холмах. Хотя, было не слишком приятно. Но сильнее было облегчение: "Жив!"

На этом, собственно, схватка на батарее закончилась. Большинство вражеских артиллеристов были перебиты, остальные сдались. Одновременно были захвачены и другие батареи.

После этого, оставив часть наших на батареях, мы побежали в порт. Большая часть его уже была захвачена. Пробегая мимо причалов, мы увидели два явно военных корабля, погрузившихся в воду по самые надстройки недалеко от берега. Потом Шапиро рассказал что это британские мониторы, потопленные подводными лодками из отряда Назгулеску. Несмотря на эти успехи, другая часть нашего батальона наткнулась на серьезное препятствие, в виде конторы портового управления, тяжеловесного на вид здания из массивных камней, больше напоминавшего небольшую крепость чем обитель клерков. Укрепившиеся там британцы(или канадцы, черт их разберет), упорно отбивались, поливая огнем подступы зданию. Первая атака была отбита, наши отступили и укрылись среди портовых сооружений, оставив десятка два убитых. К счастью, в одном из портовых строений нашлись несколько куч промасленной ветоши. Среди наших сержантов оказались выходцы из западных прерий, умевшие обращаться с арканом, или лассо, как его называют в САСШ. Ну а кто умеет бросать аркан, тот и с пращой управится. Связав эту ветошь в комки, они поджигали их, и раскрутив, бросали к стенам вражеской твердыни. От горящей ветоши повалили клубы черного дыма, заволакивая пространство перед конторой. Прикрываясь этим дымом, мы незаметно подобрались к зданию и забросали его гранатами и бутылками с "коктейлем Менделеева", после чего стрельба из конторы прекратилась, и мы ворвались внутрь. Защитники конторы сдались.

Пока мы захватывали порт, к Торонто через озеро подошла вторая волна десанта. Первыми шли "прорыватели", старые даже на вид пароходы, шедшие прямо по минным полям. Вокруг них буквально кипели взрывы, поднимавшие мощные фонтаны воды и подбрасывавшие ветхие суда, но к нашему удивлению, они продолжали двигаться к берегу, оставаясь на плаву. Как позже пояснил Шапиро, они были набиты хлопком и даже с полностью разодранным минами днищами быстро утонуть не могли. Некоторые, правда, останавливались, видимо из-за повреждения машин, но сзади к ним подходили буксиры и толкали дальше к берегу. Следом, по расчищенной от мин воде, двигались минные катера, с основной частью отряда Назгулеску, которая вскоре начала высаживаться в порту.

Соединившись с основной частью отряда, мы вместе начали продвигаться из порта в город. К тому времени защитники Торонто уже опомнились от неожиданности, и оказали яростное сопротивление. Пули сухо щелкали, рикошетя от мостовой, с тупым стуком ударялись в кирпичные и каменные стены, выбивавая разноцветную пыль, с каким то глухим чавком впивались в дерево. Поначалу, не имевшие боевого опыта матросы и легионеры стали нести потери убитыми и ранеными, и попятились, но третьи лейтенанты и сержанты быстро навели порядок, с руганью размахивая оружием, и приказывая вспоминать, чему нас учили.

Вспомнив, мы вдруг успокоились, и собравшись в штурмовые группы, снова двинулись по улицам. Теперь, встречая сильный огонь неприятеля, мы уже не рвались вперед, а укрывались где придется, дожидаясь пока подтянуться пулеметы и своим огнем заставят противника затаиться за стенами, не давая вести прицельный огонь, после чего быстро перебегали к такому дому забрасывая его гранатами и бутылками, что обычно заставляло уцелевших неприятелей поспешно отступать или сдаваться.

Во время одной из таких перебежек по улицам, пуля попала в одного из наших, Мартына Лациса, латыша из Лифляндской губернии, который нес в мешке за спиной бутылки с "коктейлем Менделеева". Бутылки разбились и смесь вспыхнула. Этот ужасный вопль и вид мечущейся по улице охваченной пламенем человеческой фигуры, я не забуду никогда. Мы смотрели на это оцепенев и не зная что делать. У нас не было воды, да она и не может погасить этот огонь. Для этого надо забросать его его песком и землей, которых, правда, у нас тоже не было., В это время наш взводный, третий лейтенант Макбрайд выстрелил несколько раз из револьвера и бедняга Лацис рухнул мертвым. В отличие от памятных событий на холме в окрестностях Чарльстона, Макбрайда никто и не думал в чем то обвинять, его поступок сочли проявлением гуманности. Умереть от пули куда легче чем сгореть заживо. Да и если бы как то удалось сбить пламя, с такими ожогами все равно не живут.

Эти события сильно впечатлили всех кто это видел. А канадцы стали специально стрелять по мешкам с бутылками и как мы потом узнали, еще два человека не из нашего батальона загорелись, а у одного за спиной взорвались гранаты, видимо тоже от попавшей пули, и разорвали его в куски. Подобные случаи были и в других подразделениях отряда. После этого никто уже не хотел тащить бутылки с зажигательной смесью и гранаты, а без них наступление остановилось. И в это время(как позже рассказал Шапиро) уполномоченный по правам солдат Джордж Смит вспомнил, что на складе в Рочестере видел старые кожаные солдатские ранцы еще времена войны Севера и Юга. Смит немедленно отправился через озеро на минном катере, и вытребовав со склада эти ранцы, вместе с нашедшимися там же веревками, перевез их в Торонто, где ранцы распределили между штурмовыми группами. Теперь опасные бутылки и гранаты, набив в ранцы, волокли за собой за веревки на некотором расстоянии. Канадцы сначала не понимали что к чему, но потом видимо догадались и начали яростно обстреливать волочащиеся по мостовым ранцы. Время от времени, они похоже попадали, и тогда вместо ранца вспыхивал костер или вспухал дымный взрыв, но нам это вреда уже не причиняло. К сожалению, сам Смит, развозя ранцы по передовой, был убит. Какой-то меткий вражеский стрелок попал ему в голову, уполномоченный по правам солдат умер сразу.

Однако, свое дело Смит сделал. У нас снова появились гранаты и бутылки и мы могли продолжить наступление. Правда, тут возникла проблема с мирными жителями. Большинство, узнав о нападении, поспешили бежать, но некоторые прятались в подвалах. Кроме мирных жителей это нередко делали и защитники города, пытаясь ударить нам в спину, поэтому мы, как нас и учили в Ист-Пойнте, бросали в подвалы гранаты. В результате чуть не случился бунт, когда после брошенной в один из подвалов гранаты, оттуда послышались крики женщин и детей. Какое-то время легионеры переругивались с сержантами и офицерами, пока появившийся батальонный командир майор O" Даффи не вынес "соломоново решение": перед тем как бросать в подвалы гранаты и бутылки, честью предлагать тем кто там сидит, выходить наружу. Неприятельских солдат и вообще вооруженных брать в плен, прочих отправлять на берег озера, где уже достаточно безопасно. Ну а кто не захочет вылезать, тут уж мы не виноваты. Не сказать что это решение нас обрадовало, но все понимали, что на тот момент придумать что то другое было бы трудно.