Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто-кто? — переспросил я.
— Тиглатпаласар Третий, — повторил Арнольд и добавил: — Ну, ассириец, — как бы давая толчок моей памяти.
— А, — сказал я. — Тот самый Тиглатпаласар.
— Можно подумать, вы никогда о нем и не слышали, — упрекнул Арнольд.
— Не слышал, — сознался я, смиренно пожав плечами. — Ужасно, да?
— Да-а, — протянул Арнольд, нахмурившись, словно учитель в классе. — Казалось бы, уж такую-то историческую личность каждый должен знать. Другого такого выдающегося деятеля во всей, пожалуй, ассирийской истории не сыскать.
— О, вот как.
— Я принесу вам книгу о нем, если хотите, — предложил Арнольд.
— Вы очень любезны. Возможно, я займусь выдающимися ассирийцами, но несколько позднее. Пока что у меня из головы не идут выдающиеся немцы.
— Какие именно? — полюбопытствовал Арнольд.
— Да вот, последнее время все вспоминаю своего бывшего начальника — Пауля Йозефа Геббельса.
— Кого-кого? — отсутствующим взглядом посмотрел на меня Арнольд.
И я вдруг ощутил, как, хороня меня, сочится прах Святой Земли, почувствовал всю тяжесть одеяла песка и штыба, которому однажды суждено укрыть меня. Сверху давили футов тридцать — сорок разрушенных городов, снизу — какие-то первобытные кухонные помойки да капище-другое, а за ними —
ТИГЛАТПАЛАСАР ТРЕТИЙ.
С охранником, ежедневно в полдень сменяющим Арнольда Маркса, мы почти ровесники. То есть ему должно быть сорок восемь. Он-то войну помнит, да еще как, только вспоминать не любит.
Зовут его Андор Гутман. Сонный такой, туповатый эстонский еврей. Два года был в Освенциме — лагере смерти. Рассказывает об этом неохотно, говорит, что был на волосок от трубы крематория сам.
— Только, — говорит, — назначили меня в "зондеркомандо", как пришел приказ Гиммлера остановить печь.
"Зондеркомандо" означает подразделение специального назначения. В Освенциме у него было назначение — специальнее некуда. Оно комплектовалось из заключенных, коим надлежало вести обреченных в газовые камеры, а затем выгребать трупы. По завершении работ личный состав "зондеркомандо" ликвидировался тоже. Первым заданием их преемников было убрать трупы своих предшественников.
По словам Гутмана, многие вызывались работать в "зондеркомандо" добровольно.
— Почему? — спросил я.
— Сумей вы написать об этом книгу, — сказал Гутман, — и ответить в ней на этот вопрос, вышла бы действительно великая книга.
— А вы ответ знаете?
— Нет. Потому-то и заплатил бы любые деньги за такую книгу.
— И на ум ничего не приходило?
— Не приходило, — ответил Гутман, глядя мне прямо в глаза, — хотя я и сам добровольно вызвался.
Сделав подобное признание, Гутман на некоторое время оставил меня. И задумался об Освенциме, хотя меньше всего любил об этом думать. Вернувшись, Гутман сказал:
— По всему лагерю были установлены громкоговорители. Они почти никогда не выключались. Очень много передавали музыки. Знающие люди говорили — хорошей музыки. Часто — самой лучшей.
— Интересно, — вставил я.
— Но только не еврейской, — добавил Гутман. — Еврейская была запрещена.
— Естественно, — кивнул я.
— Музыку то и дело прерывали, — продолжал Гутман, — чтобы объявить приказ. И так весь день напролет: музыка и приказы.
— Очень современно, — заметил я.
Гутман закрыл глаза, напряженно вспоминая что-то:
— Особенно один приказ… Его мурлыкали в микрофон, как колыбельную. По многу раз за день. Приказ для "зондеркомандо".
— Какой? — спросил я.
— Leichentrager zur Wache, — промурлыкал Гутман, по-прежнему не открывая глаза.
Перевожу: ''Трупоносы — к караульному помещению". Приказ, понятный в своей обыденности для учреждения, специально созданного для умерщвления миллионов людей.
— Как послушаешь два года эти слова вперемешку с музыкой, — объяснил Гутман, — так должность трупоноса вдруг начинает казаться очень даже привлекательной.
— Вполне могу понять.
— Можете? — переспросил, качая головой, Гутман. — А я не могу. И до гробовой доски стыдиться буду. Вызваться работать в "зондеркомандо" — позорнейшее дело.
— Я так не считаю.
— А я считаю. Стыдобища. И не хочу больше никогда говорить об этом.
Ежедневно в шесть вечера Андора Гутмана сменяет Арпад Ковач — этакий веселый и громогласный живчик.
Заступив вчера в шесть вечера на дежурство, Арпад потребовал дать ему посмотреть, что я успел написать. Я дал ему несколько страничек и он расхаживал по коридору, отчаянно жестикулируя и без удержу их хваля.
Прочесть он их не прочел, но хвалил то, что предполагал в них прочесть.
— Врежь им, кулёмам надутым! Задай им перцу, брикетам чопорным, — все твердил Арпад.
Под "брикетами" Арпад подразумевал людей, и пальцем не шевельнувших ради собственного спасения и спасения других, когда власть взяли нацисты. Людей, безропотно готовых идти прямо в газовые камеры, коль скоро нацистам заблагорассудилось туда их отправить. Ведь в прямом смысле слова брикет — это прессованный брусок угольного штыба. Для транспортировки, хранения и сжигания — удобнее не придумать.
Арпад, оказавшись евреем в нацистской Венгрии, превращаться в брикет и не думал. Напротив, он обзавелся фальшивыми документами и вступил в венгерскую эсэсовскую часть.
Чем и объясняется его сочувствие ко мне.
— Да объясни ты им — чего человек не сделает, лишь бы шкуру спасти! Неужели если ты порядочный, то тебе одна дорога — в брикеты? — шумел он прошлой ночью.
— Ты хоть одно мое выступление по радио когда-нибудь слышал? — поинтересовался я.
Саои военные преступления я совершил в области радио. Служил нацистским радиопропагандистом, был изобретательным и гнусным антисемитом.
— Нет, не слышал, — сознался Арпад.
Тогда я дал почитать ему текст одной из своих передач, предоставленный мне институтом в Хайфе.
— Почитай.
— А зачем? Все тогда талдычили одно и то же. Изо дня в день.
— Все равно почитай. Сделай одолжение, — попросил я.
Арпад читал, и лицо его мрачнело.
— Вот уж не ожидал, — сказал он, возвращая мне текст.
— Да?
— Не ожидал, что так слабо. Перцу нет, стержня нет, духу не хватает. Я-то думал, ты по расистской части мастак.
— А разве нет? — удивился я.
— Да позволь кто из эсэсовцев моего взвода так дружелюбно отозваться о евреях, я б его расстрелял за измену, — объяснил Арпад. — Нет, Геббельсу надо было тебя уволить и нанять меня шугать евреев. Я б им показал — по всему миру перья б летели!
— Ты и так свой долг исполнял в СС.
Арпад расплылся в улыбке, вспоминая проведенные в СС деньки.
— Я был ариец — первый сорт!
— И никто тебя не заподозрил?
— Посмели бы только! Такой я был чистокровный и грозный ариец, что меня, даже определили в специальное подразделение. Нам была поставлена задача выяснить, как евреи всегда узнавали наперед о планах СС. Где-то была утечка информации, и нам надлежало установить и ликвидировать ее.
Арпад даже рассердился и расстроился, вспомнив об утечке, хотя сам ее каналом и служил.
— Выполнило ваше подразделение поставленную задачу? — поинтересовался я.
— Счастлив доложить, — ответил Арпад, — что по нашим рекомендациям расстреляли четырнадцать эсэсовцев. Сам Адольф Эйхман лично поздравил нас.
— Так ты с ним встречался?
— Встречался, — ответил Арпад. — И очень жалею, что не знал тогда, какая он важная шишка.
— Почему?
— Знал бы. — убил, — объяснил Арпад.
С полуночи до шести утра меня сторожит еще один мой ровесник — польский еврей Бернард Менгель. Во время войны он однажды спасся, так убедительно притворясь трупом, что солдат-немец, ничего не заподозрив, вырвал у него изо рта три зуба.
Солдат докапывался до золотых пломб Менгеля.
И заполучил их.
Менгель сказал мне, что здесь, в тюрьме, я очень шумно сплю. По ночам ворочаюсь и бормочу.
— Вы единственный из всех мне известных людей, кто мучается содеянным во время войны, — сказал Менгель. — Все остальные, независимо от того, на чьей стороне были и что творили, абсолютно убеждены, что на их месте у порядочного человека иного выхода не было.
— С чего вы взяли, что я мучаюсь?
— Вижу, как вы спите, что вам снится. Так даже Гесс не спал. Он-то до самого конца спал безмятежно, как святой.
Менгель имел в виду Рудольфа Франца Гесса, коменданта лагеря уничтожения Освенцим, под заботливым присмотром которого были задушены газом миллионы евреев. Менгель немного знал Гесса. Прежде чем эмигрировать в 1947 году в Израиль, Менгель помог его повесить.
И не показаниями, отнюдь нет? А собственными руками. Огромными своими ручищами.
— Это я надел Гессу ремень на лодыжки, когда его вешали, — рассказывал Менгель. — Надел и затянул.
— С чувством глубокого удовлетворения?
— Нет. Я ведь стал такой же, как, почитай, чуть не каждый, прошедший ту войну.
— Это какой же?
— Такой же бесчувственный. Способность чувствовать отшибло напрочь. Просто — работа как работа, и ни одна ничем не хуже и не лучше любой другой.
— Как мы кончили вешать Гесса, — продолжал Менгель, — я пошел укладываться, чтобы ехать домой. Замок у меня на чемодане сломался, так я его прихватил широким кожаным ремнем. Дважды за один час я затягивал ремни: первый — на ногах Гесса, другой — на своем чемодане. И никакой особой разницы не ощутил.
Я тоже знавал Рудольфа Гесса, коменданта Освенцима. Мы познакомились на новогодней вечеринке в Варшаве во время войны — встречали 1944 год.
Прослышав, что я — писатель, Гесс отвел меня в сторонку и сокрушался, что не умеет писать.
— Завидую я вам, творческим людям, — вздохнул Гесс. — Ведь творчество — дар богов.
У него у самого накопилось много отличного материала, объяснял Гесс. И все — чистая правда, но рассказать — не поверят.
Вот только рассказывать, по его словам, он не мог, пока не победим. А после победы мы могли бы объединить усилия.
— Говорить-то я могу, — продолжал Гесс, — а писать — не получается. — И смотрел на меня, ожидая сочувствия. — Как сяду писать — ну просто как заморозило.
Поделиться книгой: