Машины из тверди света и тьмы

Мое тело подается вперед, когда мы начинаем тормозить, подъезжая к первой остановке.

Лопасти кондиционера, трепеща, замирают. Теперь в купе душно. В полусне я замечаю темную фигуру за окном и надеюсь, что к нам никто не подсядет. В поезде так тихо, что слышно, как жужжит муха. Наверное, пробралась в вагон, когда открыли двери, пролезла в щель у порога или в замочную скважину. Холодная, липкая тварь летает надо мной и внезапно с громким шлепком ударяется в стекло.

Джини вскакивает и тянется к своему рюкзаку.

— Приехали, — говорит она, глядя на меня сверху вниз меж вскинутых рук.

Я иду за ней — из вагона в душную жару. На вокзале горят лампы, но изгиб платформы тонет во тьме. Я не вижу концов поезда — только середину, белую с неоновым отливом. Вдвоем мы шагаем под сень пустого вокзала. А когда выходим с другой стороны, поезда уже нет.

Я слышу, как шелестят деревья и кустарник на скалах. У меня за спиной система публичного оповещения сонно роняет короткие, ровные фразы.

Я иду за Джини по крутому тротуару, мимо старых магазинов в деревянных домах с занавешенными окнами. Никаких указателей. Никаких фонарей. Изредка лампы над дверьми отбрасывают на асфальт блеклые круги. Деревья теснятся — их листья вздымаются над домами султанами черной пены и, кажется, удерживают свет у самой земли. Городок прекрасен, как призрак, и я чувствую с ним тайное родство. Наконец говорю, как здесь тихо.

— Верно, — отвечает Джини, толком не оглянувшись. Она быстро идет вперед, а я пытаюсь ее нагнать и начинаю задыхаться. Сложно как следует проснуться, когда тебя резко разбудили. Я подстраиваюсь под ее шаг — идти становится легче.

Но через несколько секунд снова остаюсь позади. Думаю, потому что предпочитаю усилия жутковатой легкости.

Словно почувствовав это, она говорит:

— Город и правда пустеет летом.

Горит всего несколько фонариков, как фигуры в капорах, они льют на улицу грязный свет. Некоторые выглядят старыми — просто лампы на шестах. Вокруг каждой, застрявшей в сплетении ветвей, маленький ореол листьев. За окнами домов темнота.

Мы поднимаемся на самый верх улицы, где ее пересекает другая, карабкающаяся на холм слева от нас. Спускаемся по обочине. Через несколько минут Джини указывает в переулок чуть ниже, уводящий во тьму, будто нора. На углу горит только один фонарь, освещая полумесяц листьев, похожий на замершую волну. Легкий ночной ветерок налетает на меня, когда мы, подпрыгивая, как заводные куклы, спускаемся с холма.

Войти в переулок все равно, что шагнуть под высокую арку в иной мир. Над головами индиговое небо, звезды, черные скалы наползают друг на друга — тьма на тьму, бриз колышет благоуханный кустарник.

— Мы на окраине, — замечаю я. Голос в тишине звучит странно.

— Ага.

Она ведет меня к очертаниям крыши в синеве.

— Вот мы и дома.

Пройдя по белому, идеально чистому тротуару, Джини скидывает рюкзак и бросает его через высокие железные прутья — на лужайку.

— Давай помогу, — она тянет меня за собой, снимает с меня рюкзак и кидает его за забор — к ее собственному.

— У тебя нет ключа?

— Если бы был, я бы им воспользовалась, — резко говорит она. — Ты первая.

Я перемахиваю через забор, приземляюсь рядом с ней, но оступаюсь и падаю на живот. Загребаю растопыренными руками полоски свежего дерна, обнажив кофейного цвета землю.

Мы подходим к дому. Запах бетона, штукатурки и краски смешивается с ароматом диких трав в холмах позади. Стальное корыто, в котором засохли остатки бетона, стоит на подъездной дорожке, как лодчонка в развале кирпичей. Лопата темнеет в синеве у стены. Входная дверь открыта — прислонена к балкам, поддерживающим крышу. Такую дверь можно купить в оптовом магазине — с разноцветным оконцем, где множество стеклышек, как лучи, тянутся от овала в центре. Джини входит в дом, переступив порог, накрытый чистым листом пластика. Я оглядываюсь по сторонам. Во тьме чернеют такие же дома. Я вижу голые балки, бетономешалку, инструменты.

Войдя, слышу шаги Джини — шлепки ее ног разлетаются по пустому дому. Она вскидывает голову и смотрит на меня — глаза чернеют на призрачно-бледном лице.

— Думаю, у них ремонт, — просто говорит она.

Я наклоняюсь, чтобы избежать ее взгляда и хлопаю ладонями по коленям, оставляя на штанах едва заметные полоски грязи.

А когда выпрямляюсь, она уже в другой комнате. Я не иду за ней сразу — мой мозг, похоже, морочит меня. Я больше не чувствую усталости, но не могу понять, что именно не так. Джини чем-то шуршит, что-то царапает. Я шагаю в комнату.

Передо мной кухонька — на столе брошены инструменты: молоток, пистолет для герметика, канцелярский нож, всюду рассыпаны бритвы, гвозди и булавки. В следующей комнате на полу белый линолеум, стеклянные раздвижные двери распахнуты в синеву заднего двора. Голая Джини идет из дальнего угла комнаты ко мне, застывшей на пороге. Оказавшись рядом со мной, она чуть не падает на меня, и я поднимаю руку, оставляя темный отпечаток у нее на предплечье.

Ее лицо обвисает.

— Грязная. Грязная.

Она хватает одну из бритв и чиркает ей сбоку по моей шее. Левая щека становится холодной. Коленная чашечка и вся правая нога сразу немеют. Джини режет мою шею с одной, а потом с другой стороны. Я разворачиваюсь, падаю на стол и чувствую, как она обхватывает меня за плечо, пытаясь отвести мои руки от ран. Дыхание туманит столешницу, брызжет слюна. Она разворачивает меня лицом к себе и продолжает кромсать мою шею. Я вижу, как мои руки взлетают, но силы в них нет, и она просто отмахивается.

Во рту кровь. Она ушла. Я замечаю черные потеки — всюду на белом. Лежу на спине — на полу. Вижу плохо — глаза кажутся холодными и полными пыли. Шея болит. Не знаю, что с руками и ногами, и в какой позе я лежу. Боль в шее усиливается — адски — жжет, как кислота. Они жадно крутятся в неверном, блеклом свете. Я понимаю, что у них пир. Ряды поршней аплодируют, как клавиши пианино.

Мои тепло и силы льются на линолеум. Я приказываю сердцу остановиться. Нужно сделать это, тогда оно поймет, что гонит кровь не по моим венам, но из меня. Каждый его удар затихает, отдаваясь в ухе — в том, на котором лежу или в другом, не прилипшем к полу. Через него до меня долетает шепот.

Боль в шее пылает маяком в пустоте — не отпускает. Бездумная, механическая жадность окружает ее — сразу за гранью окоема.

Горло горит, будто в агонии. Я хочу заплакать, но так еще больнее. Тело холодное, пугающе слабое.

С огромным трудом я встаю. Ночь бледна. Снаружи воют койоты. Наверное, они ехали с нами в поезде. Кое-как плетусь к раздвижной стеклянной двери. Нужно выбираться отсюда.

В отчаянье дергаю на себя ручку. Тяну изо всех сил, и резиновые швы, чмокнув, расходятся. Отодвигая дверь, я едва не падаю.

Шея влажная — огонь и лед. Футболка застыла и прилипла к телу. Медленно я ухожу от дома. Голоса бормочут вокруг — очень близко. Я на заднем дворе. Куда идти?

Я кричу:

— Я здесь! — но почти не слышу себя.

Зачем?

— Здесь! — кричу я, и мой голос срывается. — Я здесь!

Со всех сторон летит улюлюканье. Взмывает в небо и распадается на пронзительный лай.

От шума у меня кружится голова. Я спотыкаюсь и растягиваюсь на камнях. Рваные раны открываются и снова кровоточат. Я задыхаюсь, дрожу. Чувствую, как меня обнюхивают. На миг вижу себя издалека — с огромного расстояния.

Я перекатываюсь набок. Часть моего сознания видит все: распростертое тело, койотов, траву, дом, звезды, двор изнутри и снаружи — и покидает меня. Язык касается моей шеи. Я кричу, содрогаясь от боли, но не от удивления. Кажется, мне это уже известно — мне или какой-то части меня. Я чувствую свою кровь в чужой пасти.

Джини скользит ко мне в темноте из-за угла дома, растрепанные волосы бьют по плечам. Машины действуют так слажено, что ни она, ни койоты не обращают друг на друга внимания. Джини опускается рядом со мной, берет мою голову и кладет себе на колени. Это так больно, что я кричу — механическое бормотание взлетает до рева и заглушает мой голос.

Джини склоняется ко мне, невозмутимо, как медсестра. Раскрывает мне руки — кладет их на землю, как на распятии, грудью касается моего лица. Гладит меня по голове.

Она шепчет:

— Так надо, — снова и снова лепечет это визжащему существу, которое все еще я. — Так надо.

Зубы вгрызаются в голень, и я ору от боли.

Она улыбается мне. Ее лицо становится частью неба. Она утешает меня, когда они начинают есть.

Перевод — Катарина Воронцова