Помоги проекту - поделись книгой:
Илья Фоняков
ВОСТОЧНЕЙ ВОСТОКА
Редакционная коллегия
Ответственный редактор
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1977.
В Японии, где светят хризантемы,
Как светят в небе звезды всех ночей,
В Ниппоне, где объятья горячей,
Но где уста для поцелуя немы…
— Как вам нравится наш Токио?
— Я вообще люблю большие города. Динамичные, полные жизни…
— Простите меня, но это скорее ответ дипломата, чем поэта. У нас столько проблем, вы не можете их пе замечать, а отвечаете уклончивым комплиментом. Это звучит как «моя хата с краю»…
Несмотря на свой возраст, Япония обладает энергией юности и живостью духа и постоянно стремится совершенствовать старое и открывать новое.
Реалистически мыслящие люди в Японии понимают, что жизнь диктует необходимость серьезных усилий по укреплению мира, безопасности, развитию делового сотрудничества, взаимовыгодных экономических связей с соседними странами, в том числе и с Советским Союзом.
— Как вы думаете про Советский Союз?
— Отличное государство!
Сейчас в наших руках 12 процентов японского экспорта. Скоро будет 15 процентов. Наш потолок — небо.
— На западе нас иногда называют «экономическими животными». Что вы думаете об этом? Неужели мы вправду производим такое впечатление?
Что же происходит в мире японской политики?
Первопричиной нынешней неустойчивости стали кризисные явления и неурядицы в экономической жизни страны, принявшие в текущем году небывалые за последнюю четверть века размеры. Застой в экономике, сменивший так называемый «форсированный рост производства», инфляция и рост цен породили массовый рост недовольства в стране.
К читателям этой книги
С Ильей Фоняковым мы встретились в 1963 году в Варне. На берегу Черного моря, под звездным болгарским небом он читал нам свои стихи о трудовых днях военного детства, о хороших людях, о дорогах жизни. Это было первое знакомство с незаурядным талантом молодого поэта.
Потом мы встречались в Москве, в Новосибирске, снова в Москве. Фоняков ездил в Западную Европу, был на Кубе, во Вьетнаме, привозил оттуда хорошие стихи, украшавшие его новые поэтические сборники. Весной 1969 года он отправился в Японию: ЮНЕСКО предложила поэту стипендию на полгода.
И вот мы встретились в Токио, куда снова, в четвертый раз за четверть века, занесла меня беспокойная журналистская судьба. Встретились буквально за день до того, как Фоняков уезжал домой, ходили по пустынным улицам воскресного Токио, долго сидели в парке Хибия.
За пышными зелеными кронами деревьев высились громады делового центра Маруноути; у ленивого фонтана ребятишки кормили голубей; на скамьях сидели токийцы, греясь на декабрьском солнце; сухой сезон затянулся.
Потом откуда-то из тенистых дорожек парка двинулись к фонтану цепочки молодых людей в белых шлемах, с красными и черными знаменами на длинных бамбуковых шестах. Они бежали мелкой рысцой, что-то скандируя на ходу. С другого конца парка появилась еще одна группа — с синими знаменами. Па площадке они сошлись, быстро пополняя свои ряды, и скоро заметались в разные стороны красные, черные, синие знамена, белые и синие шлемы, цветные кашне и черные очки: это была демонстрация и контрдемонстрация разных студенческих организаций.
Полицейские в черных шлемах с забралами, с выгнутыми щитами стояли у всех ворот парка. Тут же находились — на всякий случай — полицейские машины с зарешеченными окнами.
Токийцы словно не обращали внимания на все это: привыкли.
Илья Фоняков рассказывал о своем житье-бытье за последние полгода, о встречах с поэтами и писателями, поездках на Хоккайдо и Амами Осима, беседах со студенческой молодежью, преподавателями университетов, газетчиками. В последний день тоже предстояли встречи, а уж не осталось времени собираться.
— Будут стихи? — спросил я.
— Наверное, — отвечал он. И книгу хочется написать.
Прошло несколько месяцев, и почта принесла толстый пакет из Новосибирска: это была рукопись книги «Восточней Востока».
Это первая книга зарубежных очерков Ильи Фонякова. Правда, проза не новый жанр для поэта, он регулярно писал и пишет очерки и публицистические статьи на страницах «Литературной газеты» и других изданий. Но книга его очерков появляется впервые — и, наверное, не случайно она родилась в Я ионии.
Хотя Япония страна в высшей степени поэтическая, она трудно поддается описанию в привычных для нас поэтических формах, Стихов о Японии меньше, чем о Франции или Индии — не только у нас, но и в любой стране Запада. И не потому, что на японских островах редко бывают поэты — нет, они бывают там чаще, чем во многих других странах. Дело в том, что уклад японской жизни воспринимается европейцем или американцем как нечто совершенно непохожее на то, к чему мы привыкли.
Иной раз говорят, что в Японии «все наоборот». Думать так есть некоторые основания. Например, мы пишем слева направо, японцы — справа налево да еще сверху вниз. У нас дарят подарки жениху и невесте; у японцев жених еще до свадьбы дарит подарки и сувениры даже незнакомым людям. У нас в классическом танце исходная позиция «пятки вместе, носки врозь», в Японии — наоборот. И так далее.
Можно привести десятки примеров, когда в Японии что-то делается «не по-нашему». Но это вытекает из японских традиций, из самой жизни, и японцы склонны считать, что не они, а европейцы или американцы делают «не так». Недаром маленькая девочка на далеком острове Амами Осима говорит автору этой книги: «У тебя очень странное лицо». Иной раз японские художники, рисуя портреты людей, которых знает весь мир, придают им какие-то японские черты и, быть может, сами не замечают этого.
Конечно, время сблизило Восток и Запад. В мире книг, радио, телевидения, кинофильмов, самолетов наши связи стали теснее, многое в жизни стандартизовалось, стало одинаковым в Москве, Токио, Нью-Йорке или Сиднее. И все-таки Япония остается страной необычной, своеобразной, в ней, как ни в одной другой стране мира, сочетаются Восток и Запад, древность и современность, прошлое и будущее.
Я видел Японию тридцать лет назад, когда она переживала тяжкие последствия катастрофы, в которую вверг ее милитаризм. С тех пор страна изменилась до неузнаваемости, выросла во вторую державу капиталистического мира. Этому способствовали многие факторы — от помощи американских монополий до использования феодальных традиций. Но главным, пожалуй, были трудолюбие и талант японского труженика. Не просто назвать страну, где труд, усердие ценились бы так, как в Японии. Недаром говорят о труде как о религии в этой стране.
К сожалению, приходится констатировать, что многое из того, что создается руками японского труженика, направлено против него, служит интересам монополий, возрождающегося японского милитаризма. Прогрессивные силы Японии ведут последовательную борьбу против монополий — союзников американского империализма, против милитаризма и реваншизма, за свободу, независимость, демократию, мир. Эта борьба пользуется симпатией и поддержкой всех миролюбивых народов.
Для того чтобы вникнуть в суть жизни Японии, в какой-то степени постичь ее «вековые тайны», понять сложнейший механизм ее традиций, увидеть всю глубину контрастов и противоречий японского общества — нужны годы и годы.
Мы можем гордиться тем, что среди советских ученых, писателей и журналистов есть люди, немало сделавшие для изучения Японии, рассказа о ней. Широко известны книги ученых Е. Жукова, X. Эйдуса, К. Попова, ученых и журналистов И. Латышева и Д. Петрова, писателей А. Кожина, И. Эренбурга, Н. Михайлова, журналистов В. Овчинникова, Б. Чехонина — я называю далеко не всех, кто заслуживает быть названным. Некоторые из авторов жили и работали на японских островах по нескольку лет.
Поэтам не повезло. Илья Фоняков, вероятно, первый российский поэт, который прожил в Японии полгода.
Его книга не исследование, не очерки специалиста-японоведа. Это живой, взволнованный рассказ человека, который впервые попал в чужую страну и захотел приглядеться к ней без предвзятости, готовых схем, давно известных ответов и решений.
Фоняков идет в гущу жизни, сталкивается с ее явлениями и проблемами, раздумывает, взвешивает, оценивает, сравнивает — и все это с позиции доброжелателя, человека, которому отнюдь не безразлично то, что происходит вокруг. В его рассказе и легкая ирония, и восхищение, и боль, и радость, и гнев, и непримиримость. Автор никогда не остается равнодушным, не занимает позиции стороннего наблюдателя. Очеркам свойственна острая публицистичность, раздумье над большими проблемами, проступающими иной раз сквозь частные факты.
С интересом читаются записи о встречах с писателями, поэтами, деятелями искусства Японии, размышления над характером японской поэзии, рассказ о встрече с «модерновым» искусством, о роли прекрасного в жизни японцев. «Непрофессиональные экономические наблюдения» дают довольно точное представление об экономическом буме и негативных сторонах экономической жизни. Хороши рассказы о роли прессы, о бунте молодых, о поездках по японским островам. Дополняют повествование короткие новеллы «Из путевого блокнота» — отдельные штрихи сложной японской жизни.
Может быть, не все одинаково удалось в этой книге, может, читатель не найдет ответа на некоторые интересующие его вопросы, но повторяю: это не исследование. Это очерки, в которых автор как бы берет читателя себе в спутники, путешествуя по чужой стране, вместо с ним думает, делает определенные выводы или оставляет вопрос спорным для дальнейших раздумий и дискуссий.
Надеюсь, тот, кто отправляется в путешествие по Японии на страницах книги «Восточней Востока», — не пожалеет об этом.
Необходимая вступительная глава
— У ВАС НА ЗАПАДЕ… — сказали мне в разговоре, и странно было слышать эти слова среди сверкания неоновой рекламы и прочих атрибутов той цивилизации, которую мы у себя как раз привыкли называть «западной».
Но никуда не денешься: географически по отношению к Японии мы — действительно Запад.
Даже наш Дальний Восток — это Запад.
А если плыть из Японии дальше на Восток, то приплывешь в конце концов в Соединенные Штаты, в тот их район, который зовется… Дальним Западом.
Япония — это тот Восток, который восточней Востока, и тот Запад, который западней Запада. Хотя, между прочим, следуя мировой традиции, газеты называют здесь Ближним Востоком тот Восток, который отсюда черт знает как далеко, а Дальним — тот, который под боком.
Может быть, не стоило бы заводить эту игру в парадоксы, преподносимые нам шарообразной формой нашей планеты, если бы для Страны восходящего солнца они не имели определенного символического значения. «Западные» и «восточные» элементы причудливо, подчас парадоксально переплетаются в ее сегодняшней действительности. В связи с этим нелишне будет напомнить, что всего лишь сто с небольшим лет назад, после «революции Мэйдзи» 1868 года, пали стены многовековой изоляции, искусственно отделявшие Японию от остального мира.
«Не впускаются Европейцы в Японию, кроме одних только Голандцов. Торговое Индейское сего народа общество ежегодно посылает туда посольство благодарить японского императора за его к нему благодеяния. Да и сим одним только случаем пользуясь, странствователи могут увидеть страну света, столь же неприступную своим естественным положением, сколько строгостью ее законов…» — сообщает первая русская книга о Японии, вышедшая в Москве, «в университетской типографии у Н. Новикова, 1784 года». Книга эта была переводом одного из томов обширного компилятивного труда «История о странствиях вообще по всем краям земного круга сочинения господина Прево» — да, да, того самого знаменитого аббата Прево, написавшего некогда «Манон Леско»! Редчайшее издание это, с тех пор никогда не повторявшееся, попалось мне как-то во Владивостоке, в домашней библиотеке местного книголюба С. А. Иванова.
«Революцию Мэйдзи» называют, между прочим, еще и «реставрацией Мэйдзи», ибо политическим результатом ее был возврат императорам власти, узурпированной несколько веков назад феодальными военачальниками — сёгунами. «Революция» и «реставрация», понятия, казалось бы, противоположные по смыслу, в японской истории вдруг оказываются почти равнозначными.
И это далеко не последняя «маленькая неожиданность», с которой сталкивается здесь человек, привыкший мыслить лишь в определенной системе измерений. Неожиданности — разного масштаба, вплоть до самых маленьких мелочей. Иногда кажется, что какие-то вещи в Японии придуманы словно бы специально наперекор общепринятому: учебный год в школах начинается не в сентябре, а в апреле, большинство улиц в одиннадцатимиллионном Токио не имеют названий, а если бы я захотел записать на японский лад дату своего прибытия на токийский аэродром Ханэда, то получилось бы так: 44. 6. 15 — сорок четвертый год эры Сёва (с воцарением каждого нового императора начинается новая эра летосчисления), шестой месяц, пятнадцатый день. Пятнадцатое июня 1969 года.
В японскую столицу со стороны аэропорта Ханэда не въезжаешь, а, скорее, внедряешься, ввинчиваешься по исполинским лекалам «спидуэя». «Спидуэи» (они же «экспрессуэи», «хайуэи») появились в памятный год Токийской Олимпиады, и, надо сказать, проектировщики проявили большую изобретательность, пролагая их трассы сквозь плотную городскую застройку. В нескольких местах пригодились извилистые русла небольших речушек, пересекающих город, и несчастная их вода, давно уже, конечно, безжизненная, лишена теперь последней радости — отражать, хотя бы в меру своих скудных возможностей, задымленное небо столицы. Впрочем, этот элегический вздох — лишь мимоходом: от речушек уже много лет не было ни пользы, ни особой красоты, а у города-гиганта свои неотложные, требующие решения нужды.
Автотрасса проложена на уровне третьих-четвертых этажей домов, людей нет — одни машины, и возникает какое-то странное и вместе с тем смутно знакомое ощущение. Ах, да, озаряет вдруг, нечто подобное испытываешь, оказавшись внутри гигантского заводского корпуса, машинного зала с его мостками, переходами, щитами управления. Точно: вон строят новый билдинг — словно блок небывалого компьютера монтируют!
Как-то в нашем журнале «Декоративное искусство» был напечатан рисунок, предвосхищавший образ города отдаленного будущего. Город походил на громадный механизм, в значительной мере состоящий из горизонтальных, вертикальных, диагональных труб. Фантастическое видение художника имело вполне реальное обоснование: функциональные связи человека в современном городе — места жительства и работы, места учебы, лечения, отдыха, различные официальные учреждения, наконец, всевозможные торговые точки — настолько многообразны, что представляется почти невозможным их идеальное решение в пределах одной плоскости. Токио делает определенные шаги в этом направлении: он не только поднял над головами жителей «хайуэи» на толстых бетонных ногах, он энергично копает землю под собой — уже есть залегающие на нескольких уровнях, ярко освещенные подземные торговые улицы, площади, гаражи.
На улицах города мелькают желтые каски монтажников: город строится и перестраивается. За полтора года до моего приезда, не выдержав конкуренции со стороны более современных собратьев, пал — в буквальном смысле слова, то есть был снесен — прославленный отель «Империал», одно из лучших творений американского архитектора Фрэнка Райта. Рассказывают, что после разрушительного землетрясения 1923 года Райта спросили: что, по его мнению, могло уцелеть в Токио?
— Отель «Империал», — без тени сомнения ответил архитектор. И не ошибся. «Империал» уцелел и в дни второй мировой войны, когда островная столица подверглась разрушительным бомбардировкам. Но экономический «бум» оказался для него роковым: владельцы со чли, что старый отель недостаточно привлекателен и до ходей.
— У нас существует закон, — сказал мне позднее при встрече известный архитектор, профессор Иосидзака, — согласно которому для сноса зданий, простоявших более пятидесяти лет, требуется специальное разрешение. «Империалу» не хватило одного года, и спасти его не удалось. Не помогли никакие протесты…
Но вот машина вильнула в сторону, спустилась по изогнутому пандусу, изменился угол зрения — и Токио предстает уже в совершенно ином качестве: отнюдь не машина и не цех, а очень земной, по-своему приветливый многолюдный город — с перемигиванием светофоров, с характерными запахами восточной кухни, перебивающими газолиновый перегар, с трогательным — квадратный метр, не более — клочком зелени посреди асфальтового тротуара. Эпитеты «огромный», «колоссальный» улетучиваются из сознания: город не подавляет человека своими масштабами, не напоминает каждую секунду о своей громадности. «Супернебоскребов» здесь до недавнего времени вообще не строили по причинам, связанным с сейсмикой. Лишь незадолго до моего приезда появилась первая тридцатишестиэтажная махина Касумигасеки-билдинг. Еще одна достраивалась на моих глазах. Обычная же высота зданий в центре города — шесть, семь, редко десять-двенадцать этажей.
А в значительной мере Токио — и вовсе «малорослый» город. Жилые районы столицы, по традиции, как правило, резко отделенные от деловых кварталов, — море одноэтажных и двухэтажных домиков. Японцы не очень охотно идут жить в большие железобетонные дома, и строится таких домов не очень много. Где тут причина, где следствие — можно считать по-разному, но так или иначе, малоэтажная застройка бесконечно растягивает город: представьте себе одиннадцать миллионов, расселенных в маленьких домиках!
Традиционные виды городского транспорта — трамвай, автобус — на глазах вымирают, не справившись с непомерными расстояниями; основными средствами сообщения становятся городская железная дорога и неглубоко «зарытое» в землю метро. Если токиец затрачивает на то, чтобы добраться из дома на службу час с небольшим, — считается, что он живет недалеко. Собственными машинами при поездке на работу не пользуются: на забитых транспортом улицах потеряешь больше времени, чем воспользовавшись электричкой. У каждой полицейской будки — в назидание пешеходам — сводка о несчастных случаях по району и городу за истекшие сутки.
А неподалеку, под наскоро сооруженным навесом, трое буддийских монахов, постукивая в барабанчики, тянут свою длинную песнь.
Человек с каким-то немыслимым горшком на голове играет на дудке, обратившись лицом к молочной лавчонке: собирает подаяние.
Молодая женщина в ярком цветастом кимоно беседует с подругой в ультрасовременной модной одежде.
Кстати, бросается в глаза: сегодняшний Токио — довольно молодой город. Много молодых лиц на улицах. И не только в районе Канда, своеобразном Латинском квартале японской столицы, районе университетских корпусов, книжных и спортивных лавок, где я поселился вначале, а почти везде. На улицах преобладают те, кто увидел свет в результате явления, которое демографы изящно называют «послевоенным компенсаторным бумом рождаемости».
Приток свежих, молодых сил в японскую промышленность и науку — одна из косвенных причин, способствовавших заметному подъему экономики страны в последние годы. Но не случайно, очевидно, и беспокойство, слышанное уже не раз: те же демографы знают, что за «бэби-бумом» последовало снижение рождаемости. При мне забили тревогу газеты. «Предвидится снижение численности населения Японии; рекомендована программа улучшения социальных условий», — вынесли и заголовок «Асахи», ссылаясь на доклад специального комитета по проблемам народонаселения министру здравоохранения Нобору Саито.
«Идеальное число детей в японской семье составляет ныне не два, в три, — писала «Майнити», опирающаяся на результаты собственных исследований.
Еще один японский парадокс! Мы-то привыкли думать о Японии только как о густонаселенной стране, и она действительно такова; и вдруг выясняется, что при всем том через несколько лет она будет нуждаться чуть ли не в импорте рабочей силы для развивающейся индустрии!
История взаимоотношений наших стран-соседей — также бесконечно сложна. Близ города Наоёцу, на могиле какого-то генерала, я прикоснулся к чугунному лафету ржавого трофейного орудия: Обуховский завод, Санкт-Петербург…
В музее города Асахигава мне показали старое разбитое пианино, принадлежавшее некогда Стесселю — незадачливому коменданту Порт-Артура.
С экрана в киотоском кинотеатре глядел мне в глаза знаменитый актер Тосиро Мифунэ, знакомый нам по фильму «Расемон» и выступавший на этот раз в роли адмирала Того — победителя при Цусиме. Фильм сделан, правда, с некоторыми поправками на современность: молодой японский капитан, в прошлом военно-морской атташе в России, говорит о любви к русской литературе, сожалеет о том, что между странами-соседями возникла война, главный виновник которой — царское правительство; японские женщины плачут над телом русского моряка, выброшенным волнами на берег. Но в целом, конечно, адмирал Того и генерал Ноги, командующий сухопутными войсками, — благородные герои, достойные победители, а война 1904–1905 годов являет собой славную страницу национальной истории — такова мораль фильма.
Но тут же я вспомнил, что почти в те же самые годы гениальный юноша Такубоку писал в одном из своих пятистиший — танка:
А сегодня?
Мне довелось близко познакомиться с большой группой специалистов по русской литературе, активных ее переводчиков. С первых же недель знакомства стало очевидно, что от недостатка работы они не страдают. Один из моих новых знакомых был занят переводом автобиографической трилогии Горького. Издательство, заказавшее перевод, сняло для пего, как это нередко делается в Японии, номер в тихой загородной гостинице и установило весьма жесткие сроки исполнения работы. Это называется «сидеть в консервной банке».
Двое других занимались Достоевским: один переводил «Идиота», другой — «Братьев Карамазовых». Оба эти произведения (как и трилогия Горького) были уже, разумеется, переведены, и неоднократно, однако для нового издания обычно заказывается новый перевод. Достоевский очень широко известен и популярен в Японии. Как-то осенью, уже в конце моего пребывания в стране, мне довелось побывать на заседании кружка любителей творчества Достоевского. Заседание состоялось в токийском районе Ёёги, в специально арендованном зале. Зал был полон. Как я понял, кружок Достоевского — организация скорее читательская, типа клуба, чем научно-исследовательская, собирается раз в месяц, выпускает свой бюллетень. Члены кружка — инженеры, студенты, домохозяйки, есть и профессиональные литераторы и переводчики. Разумеется, подход ко многим произведениям писателя и проблемам, им затрагиваемым, подчас несколько иной, чем тот, к которому привыкли мы. Большие споры вызывает, в частности, роман «Бесы», обретший в условиях нынешней сложной общественной борьбы в Японии острую и отчасти болезненную популярность. У романа есть непримиримые критики и яростные защитники…
Но мне хотелось бы рассказать здесь об одной встрече с современной японской молодежью. О встрече, которая оставила совершенно особый след.
У входа в зал на верхнем этаже издательства газеты «Асахи» я отпустил переводчицу. В «Асахи-холле» предстоял конкурс русской речи, ежегодно устраиваемый редакцией одной из крупнейших газет Японии совместно с сотрудниками советского посольства.
Участники конкурса поочередно поднимались на сцену, по японской традиции низко кланялись аудитории почти касаясь головой кафедры. Каждому предстояло рассказать что нибудь по-русски — нечто вроде устного сочинении на вольную тему — и ответить на несколько вопросов.
Вот уже полтора года мы с мужем передаем друг другу эстафету, хотя и не являемся спортсменами, — начала свой рассказ молодая женщина. — Дело в том, что я два раза в неделю посещаю курсы русского языка, и к тому времени, когда мне нужно уходить на занятия, муж не успевает вернуться с работы. А у нас — маленький сын, которого нельзя оставить одного. И вот я, с ребенком на спине, спешу на станцию Таканагава, чтобы встретить мужа. Он берет сына на руки и идет с ним домой. Когда же я возвращаюсь с занятий, наша «эстафета» уже спит. Я очень люблю сына, но мне хочется работать, а не оставаться домашней хозяйкой. Ведь я два года назад окончила университет…
Парень в студенческой тужурке вспоминает о том, как он был гостем на советском корабле в Иокогаме, как потом участвовал в любительских спектаклях-постановках чеховского «Юбилея» и «Неравного боя» Розова. Солидно, со знанием дела говорит о перспективах отношений между двумя странами журналист из экономической газеты. Чувствуется: для него русский язык — необходимый рабочий инструмент.
— Недавно я подумала: почему вдруг стало скучно в моем родном доме? — волнуясь, говорит девушка из города Немуро. — Почему перевелись веселые семейные собрания? Мой отец — очень добрый человек, с большим чувством юмора, хороший советчик, в самые трудные годы моего детства он никому не позволял падать духом. Что же случилось теперь? Почему мы только и делаем вечерами, что смотрим молча телевизор? Даже дети не так охотно, как прежде, играют во дворе с товарищами. Телевизор поглощает их. Конечно, я не против телевизора, не против достатка в доме. Но вдруг мне становится страшно: не забываем ли мы что-то очень важное? Есть такое слово — «отчужденность». Это очень грустное слово…
— Здесь я, как один из представителей молодежи, хочу говорить о вещах, над которыми много размышлял, — это слова Юдзи Минами, юноши из города Осака. — Развивается материальная цивилизация, а люди часто отдаляются друг от друга. Обществу грозит потеря человечности. Ответственность лежит на всех людях в мире, включая, конечно, и меня. Я хочу любить человека. Хочу верить в человека. Я не хочу, чтобы моя вера была обманута обществом и людьми. Зачем вести войну? Зачем спешить на Луну? Может быть, лучше уладить сначала наши земные дела?
— Современный японский Базаров, — на чистейшем русском языке произносит пожилой японец рядом со мной.
— Я хочу посвятить себя делу мира, — говорит студент из древней Нары.
О том, какой должна быть настоящая человеческая дружба, раздумывает вслух токийская студентка Йосико Акэхи. С подкупающей, несколько неожиданной для сдержанных обычно японцев открытостью говорит о своей любви, о любимой девушке молодой шофер.
Они изучали русский язык в разных местах и по-разному: в кружках при обществе «Япония — СССР», в университетах столицы и других городов — Осака, Нагоя, Саппоро. Они мечтают быть журналистами, переводчиками, преподавателями.
Поделиться книгой: