Избранные переводы из французских поэтов

Послушай, лесоруб, зачем ты лес мой губишь? Взгляни, безжалостный, ты не деревья рубишь. Иль ты не видишь? Кровь стекает со ствола, Кровь нимфы молодой, что под корой жгла. Когда мы вешаем повинных в краже мелкой Воров, прельстившихся грошовою безделкой, То святотатца — нет! Бессильны все слова: Бить, резать, жечь его, убийцу божества! О храм пернатых, лес! Твоей погибшей сени Ни козы легкие, ни гордые олени Не будут посещать. Прохладною листвой От солнца ты не дашь защиты в летний зной. С овчаркой не придет сюда пастух счастливый, Не бросит бич в траву, не ляжет в тень под ивой, Чтоб, вырезав ножом свирель из тростника, Жанетте песнь играть, глядеть на облака. Ты станешь, лес, немым, утратит эхо голос. Где, зыблясь медленно, деревьев пышный волос Бросал живую тень, — раскинутся поля, Узнает борону и острый плуг земля, И, тишину забыв, корявый, черный, голый, Ты отпугнешь дриад и фавнов рой веселый. Прощай, о старый лес, Зефиров вольных друг! Тебе доверил я и лиры первый звук, И первый мой восторг, когда, питомец неба, Услышал я полет стрелы звенящей Феба И, Каллиопы жрец, ее восьми сестер Узнал и полюбил разноголосый хор, Когда ее рука мне розы в дар сплетала, Когда меня млеком Эвтерпа здесь питала. Простите, чащ моих священные главы, Ковры заветные нетронутой травы, Цветы, любимые случайным пешеходом. Теперь среди полей, под знойным небосводом, Густым шатром ветвей от солнца не укрыт, Убийцу вашего, усталый, он бранит. Прощай, отважного венчающий короной, О дуб Юпитера, гигант темно-зеленый, Хранивший род людской в былые времена. Прощай! Ничтожные забыли племена, Что дедов ты кормил, и черствые их внуки Кормильца обрекли на гибель и на муки. О, прав, стократно прав философ и поэт, Что к смерти иль концу все сущее стремится, Чтоб форму утерять и в новой возродиться. Несчастен человек, родившийся на свет! О, прав, стократно прав философ и поэт, Что к смерти иль концу все сущее стремится, Чтоб форму утерять и в новой возродиться. Где был Темпейский дол, воздвигнется гора, Заутра ляжет степь, где был вулкан вчера, И будет злак шуметь на месте волн и пены. Бессмертно вещество, одни лишь формы тленны.

КАРДИНАЛУ ДЕ КОЛИНЬИ

Блажен, кому дано быть скромным земледелом, Трудиться над своим наследственным наделом, Дожив до старости, иметь свой дом и кров, Не быть нахлебником у собственных сынов, Не сменой королей, но жизнию природы, Теченьем лет и зим спокойно числить годы. Блажен, кто Бахусу дары свои несет, Цереру, солнце чтит, вращающее год, Кто Ларам молится, домашним властелинам, Кто спит под звон ручьев, бегущих по долинам, Кому их музыка милее, чем труба, Кровавой битвы гул и с бурями борьба. Блажен, кто по полю идет своей дорогой, Не зрит сенаторов, одетых красной тогой, Не зрит ни королей, ни принцев, ни вельмож, Ни пышного двора, где только блеск и ложь. Ступай же, кто не горд! Как нищий, как бродяга, Пади пред королем, вымаливая блага! А мне, свободному, стократно мне милей Невыпрошенный хлеб, простор моих полей; Милей, к ручью склонясь, внимать струе певучей, Следить за прихотью рифмованных созвучий, Таинственных Камен подслушивать игру, Мычащие стада встречая ввечеру, Глядеть, как шествуют быки, бегут телята, Милее мне пахать с восхода до заката, Чем сердце суетой бесплодной волновать И, королю служа, свободу продавать.

ШАЛОСТЬ

В дни, пока златой наш век Царь бессмертных не пресек, Под надежным Зодиаком Люди верили собакам. Псу достойному герой Жизнь и ту вверял порой. Ну, а ты, дворняга злая, Ты, скребясь о дверь и лая, Что наделал мне и ей, Нежной пленнице моей, В час, когда мы, бедра в бедра, Грудь на грудь, возились бодро, Меж простынь устроив рай, — Ну зачем ты поднял лай? Отвечай, по крайней мере, Что ты делал возле двери, Что за черт тебя принес, Распроклятый, подлый пес? Прибежали все на свете: Братья, сестры, тети, дети, — Кто сказал им, как не ты, Чем мы были заняты, Что творили на кушетке! Раскудахтались соседки. А ведь есть у милой мать, Стала милую хлестать — Мол, таких вещей не делай! Я видал бедняжку белой, Но от розги вся красна Стала белая спина. Кто, скажи, наделал это? Недостоин ты сонета! Я уж думал: воспою Шерстку пышную твою. Я хвалился: что за песик! Эти ушки, этот носик, Эти лапки, этот хвост! Я б вознес тебя до звезд, Чтоб сиял ты с небосклона Псом, достойным Ориона. Но теперь скажу я так: Ты не друг, ты просто враг. Ты паршивый, пес фальшивый, Гадкий, грязный и плешивый. Учинить такой подвох! Ты — плодильня вшей и блох, От тебя одна морока, Ты — блудилище порока, Заскорузлой шерсти клок. Пусть тебя свирепый дог Съест на той навозной куче. Ты не стоишь места лучше, Если ты, презренный пес, На хозяина донес.

ИЗ КНИГИ “СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ”

Кассандра и Мари, пора расстаться с вами! Красавицы, мой срок я отслужил для вас. Одна жива, другой был дан лишь краткий час — Оплакана землей, любима небесами. В апреле жизни, пьян любовными мечтами, Я сердце отдал вам, но горд был ваш отказ. Я горестной мольбой вам докучал не раз, Но Парка ткет мой век небрежными перстами. Под осень дней моих, еще не исцелен, Рожденный влюбчивым, я, как весной, влюблен, И жизнь моя течет в печали неизменной. И хоть давно пора мне сбросить панцирь мой, Амур меня бичом, как прежде, гонит в бой — Брать гордый Илион, чтоб овладеть Еленой.

* * *

Уж этот мне Амур — такой злодей с пеленок! Вчера лишь родился, а нынче — столько мук! Отнять у матери и сбыть буяна с рук, Пускай за полцены, — на что мне злой ребенок! И кто подумал бы — хватило же силенок: Приладил тетиву, сам натянул свой лук! Продать, скорей продать! О, как заплакал вдруг. Да я ведь пошутил, утешься, постреленок! Я не продам тебя, напротив, не тужи: К Елене завтра же поступишь ты в пажи, Ты на нее похож кудрями и глазами. Вы оба ласковы, лукавы и хитры. Ты будешь с ней играть, дружить с ней до поры, А там заплатишь мне такими же слезами.

* * *

Когда, старушкою, ты будешь прясть одна, В тиши у камелька свои вечер коротая, Мою строфу споешь и молвишь ты, мечтая: “Ронсар меня воспел в былые времена”. И, гордым именем моим поражена, Тебя благословит прислужница любая, — Стряхнув вечерний сон, усталость забывая, Бессмертную хвалу провозгласит она. Я буду средь долин, где нежатся поэты, Страстей забвенье пить из волн холодной Леты, Ты будешь у огня, в бессоннице ночной, Тоскуя, вспоминать моей любви моленья. Не презирай любовь! Живи, лови мгновенья И розы бытия спеши срывать весной.

* * *

Когда в ее груди пустыня снеговая И, как бронею, льдом холодный дух одет, Когда я дорог ей лишь тем, что я поэт, К чему безумствую, в мученьях изнывая? Что имя, сан ее и гордость родовая — Позор нарядный мой, блестящий плен? О нет! Поверьте, милая, я не настолько сед, Чтоб сердцу не могла вас заменить другая, Амур вам подтвердит, Амур не может лгать: Не так прекрасны вы, чтоб чувство отвергать! Как не ценить любви? Я, право, негодую! Ведь я уж никогда не стану молодым, Любите же меня таким, как есть, — седым, И буду вас любить, хотя б совсем седую.

* * *

Ты помнишь, милая, как ты в окно глядела На гаснущий Монмартр, на темный дол кругом И молвила: “Поля, пустынный сельский дом, — Для них покинуть Двор — пет сладостней удела! Когда б я чувствами повелевать умела, Я дни наполнила б живительным трудом, Амура прогнала б, молитвой и постом Смиряя жар любви, не знающий предела”. Я отвечал тогда: “Погасшим не зови Незримый пламень тот, что под золой таится. И старцам праведным знаком огонь в крови. Как во дворцах, Амур в монастырях гнездится. Могучий царь богов, великий бог любви, Молитвы гонит он и над постом глумится”.

* * *

Оставь страну рабов, державу фараонов, Приди на Иордан, на берег чистых вод, Покинь цирцей, сирен и фавнов хоровод, На тихий дом смени тлетворный вихрь салонов. Собою правь сама, не знай чужих законов, Мгновеньем насладись, — ведь молодость не ждет! За днем веселия печали день придет, И заблестит зима, твой лоб снегами тронув. Ужель не видишь ты, как лицемерен Двор? Он золотом одел Донос и Наговор, Унизил Правду он и сделал Ложь великой. На что нам лесть вельмож и милость короля? В страну богов и нимф — беги в леса, в поля, Орфеем буду я, ты будешь Эвридикой.

* * *

Чтобы цвести в веках той дружбе совершенной — Любви, что к юной вам питал Ронсар седой, Чей разум потрясен был вашей красотой, Чей был свободный дух покорен вам, надменной, Чтобы из рода в род и до конца вселенной Запомнил мир, что вы повелевали мной, Что кровь и жизнь моя служили вам одной, Я ныне приношу вам этот лавр нетленный. Пребудет сотни лет листва его ярка, — Все добродетели воспев в одной Елене, Поэта верного всесильная рука Вас сохранит живой для тысяч поколений. Вам, как Лауре, жить и восхищать века, Покуда чтут сердца живущий в слове гений.

* * *

Чтоб источал ручей тебе хвалу живую, Мной врезанную в клен, — да к небу возрастет! Призвав на пир богов, разлив вино и мед, Прекрасный мой ручей Елене я дарую. Пастух, не приводи отары в сень лесную Мутить его струю! Пускай у этих вод Над сотнями цветов шумит зеленый свод, — Елены именем ручей я именую! Здесь путник отдохнет в прохладной тишине, Мечтая, вспомнит он, быть может, обо мне, И будет им опять хвала Елене спета. Он сам полюбит здесь, как я в былые лета, И, жадно ртом припав к живительной волне, Почувствует огонь, питающий поэта.

* * *

Когда хочу хоть раз любовь изведать снова, Красотка мне кричит: “Да ведь тебе сто лет! Опомнись, друг, ты стал уродлив, слаб и сед, А корчишь из себя красавца молодого. Ты можешь только ржать, на что тебе любовь? Ты бледен, как мертвец, твой век уже измерен, Хоть прелести мои тебе волнуют кровь, Но ты не жеребец, ты шелудивый мерин. Взглянул бы в зеркало: ну право, что за вид! К чему скрывать года, тебя твой возраст выдал: Зубов и следу нет, а глаз полузакрыт, И черен ты липом, как закопченный идол. Я отвечаю так: не все ли мне равно, Слезится ли мой глаз, гожусь ли я на племя, И черен волос мой иль поседел давно, — А в зеркало глядеть мне вовсе уж не время. Но так как скоро мне в земле придется гнить И в Тартар горестный отправиться, пожалуй, Пока я жить хочу, а значит, и любить, Тем более что срок остался очень малый.

ГИМН ФРАНЦИИ

Извечно Грецию венчает грек хвалой, Испанец храбрый горд испанскою землей, Влюблен в Италию феррарец сладкогласный, Но я, француз, пою о Франции прекрасной. Для изобилия природой создана, Все вожделенное сынам дает она. В ее таилищах разнообразны руды, Там золота найдешь нетронутые груды, Металлов залежи, железо, серебро, — Не счесть земли моей сокрытое добро. Один металл идет на памятник герою, Другой становится изогнутой трубою Иль, обращенный в меч, когда настанет срок, Надменному врагу преподает урок. Пройди по городам: лучом светил небесных Сияют нам глаза француженок прелестных. В них слава Франции моей воплощена! Там — царственной руки сверкнет нам белизна, Там — гордый мрамор плеч, кудрями обрамленных, Там грудь мелькнет — кумир поэтов и влюбленных. А красота ручьев, источников, озер, Дубы, шумящие на склонах темных гор, Два моря, что хранят, как два могучих брата, Родную Францию с полудня и с заката! И вы, ушедшие в зеленые леса, Сатиры, фавны, Пан — пугливых нимф гроза, И вы, рожденные для неги и прохлады, Подруги светлых вод, причудницы наяды, — Поэт, я отдаю вам сердца нежный пыл. О, трижды счастлив тот, кто с вами дружен был, Кто жадной скупости душой не предавался, Кто блеска почестей пустых не добивался, Но, книги полюбив, как лучший дар богов, Мечтал, когда умрет, воскреснуть для веков. А наши города, в которых мощь искусства Воспитывает ум и восхищает чувства И где безделие, ленивой скуки друг, Не может усыпить ревнителя наук! То мраморный дворец твои пленяет взоры, То уходящие в лазурный свод соборы, Где мудрый каменщик своп претворил устав, В бесформенной скале их зорко угадав. Все подчиняется руке искусства властной! Я мог бы долго петь о Франции прекрасной... Двумя Палладами любимая страна, Рождает каждый век избранников она, Средь них ученые, художники, поэты, Чьи кудри лаврами нетленными одеты, Вожди, чьей доблести бессмертье суждено: Роланд и Шарлемань, Лотрек, Байард, Рено. И ныне, первый бард, чьей рифмою свободной Прославлен жребий твой на лире благородной, Слагаю новый гимн я в честь родной земли, Где равно счастливы народ и короли.

АМАДИСУ ЖАМЕНУ

Три времени, Жамен, даны нам от рожденья: Мы в прошлом, нынешнем и в будущем живем. День будущий, — увы! — что знаешь ты о нем? В догадках не блуждай, оставь предрассужденья, Дней прошлых не зови — ушли, как сновиденья, И мы умчавшихся вовеки не вернем. Ты можешь обладать лишь настоящим днем, Ты слабый властелин лишь одного мгновенья. Итак, Жамен, лови, лови наставший день! Он быстро промелькнет, неуловим как тень, Зови друзей на пир, чтоб кубки зазвучали! Один лишь раз, мой друг, сегодня нам дано, Так будем петь любовь, веселье и вино, Чтоб отогнать войну, и время, и печали.

ПРИНЦУ ФРАНЦИСКУ, ВХОДЯЩЕМУ В ДОМ ПОЭТА

Убранством золотым мои не блещут стены, Ни в мрамор, ни в порфир мой дом не облечен, Богатой росписью не восхищает он, Не привлекают взор картины, гобелены. Но зодчий Амфион в нем дар явил отменный: Не умолкает здесь певучей лиры звон, Здесь бог единственный, как в Дельфах, Аполлон, И царствуют одни прекрасные Камены. Любите, милый принц, простых сердец язык, Лишь преданность друзей — сокровище владык, Оно прекраснее, чем все богатства мира. Величие души, закон и правый суд — Все добродетели — в глуши лесов живут. Но редко им сродни роскошная порфира!

РЕКЕ ЛУАР

Ответь мне, злой Луар (ты должен отплатить Признанием вины за все мои хваленья!), Решив перевернуть мой челн среди теченья, Ты попросту меня задумал погубить! Когда бы невзначай пришлось мне посвятить Любой из лучших рек строфу стихотворенья, Ну разве Нил и Ганг, — какие в том сомненья? Дунай иль Рейн меня хотели б утопить? Но я любил тебя, я пел тебя, коварный, Не знал я, что вода — сосед неблагодарный, Что так славолюбив негодный злой Луар. Признайся, на меня взъярился ты недаром: Хотел ты перестать отныне быть Луаром, Чтоб зваться впредь рекой, где утонул Ронсар.

КАРДИНАЛУ ШАРЛЮ ЛОРРЕНСКОМУ

Во мне, о монсеньёр, уж нет былого пыла, Я не пою любви, скудеет кровь моя, Душою не влекусь к утехам бытия, И старость близится, бесплодна и уныла. Я к Фебу охладел, Венера мне постыла, И страсти эллинской — таить не стану я — Иссякла радостно кипевшая струя, — Так пеной шумною вина уходит сила. Я точно старый конь: предчувствуя конец, Он силится стяжать хозяину венец, На бодрый зов трубы стремится в гущу боя, Мгновенья первые летит во весь опор, А там слабеет вдруг, догнать не может строя И всаднику дарит не лавры, а позор.

* * *

Когда лихой боец, предчувствующий старость, Мечом изведавший мечей враждебных ярость, Не раз проливший кровь, изрубленный в бою За веру, короля и родину свою, Увидит, что монарх, признательный когда-то, В дни мирные забыл отважного солдата, — Безмерно раздражен обидою такой, Он в свой пустынный дом уходит на покой И, грустно думая, что обойден наградой, Исполнен горечью, и гневом, и досадой, И негодует он, и, руки ввысь воздев, На оскорбителя зовет господень гнев, И, друга повстречав, на все лады клянется, Что королю служить вовеки не вернется, Но только возвестит гремящая труба, Что снова близится кровавая борьба, Он, забывая гнев, копью врага навстречу, Как встарь, кидается в губительную сечу.

* * *

Я к старости клонюсь, вы постарели тоже. А если бы нам слить две старости в одну И зиму превратить — как сможем — в ту весну, Которая спасет от холода и дрожи? Ведь старый человек на много лет моложе, Когда не хочет быть у старости в плену. Он этим придает всем чувствам новизну, Он бодр, он как змея в блестящей новой коже. К чему вам этот грим — вас только портит он, Вы не обманете бегущих дней закон: Уже не округлить вам ног, сухих, как палки, Не сделать крепкой грудь и сладостной, как плод. Но время — дайте срок! — личину с вас сорвет, И лебедь белая взлетит из черной галки.

* * *

А что такое смерть? Такое ль это зло, Как всем нам кажется? Быть может, умирая, В последний, горький час дошедшему до края, Как в первый час пути, — совсем не тяжело? Но ты пойми — не быть! Утратить свет, тепло, Когда порвется нить и бледность гробовая По членам побежит, все чувства обрывая, — Когда желания уйдут, как все ушло. Там не попросишь есть! Ну да, и что ж такого? Лишь тело просит есть, еда — его основа, Она ему нужна для поддержанья сил. А дух не ест, не пьет. Но смех, любовь и ласки? Венеры сладкий зов? Не трать слова и краски, Зачем любовь тому, кто умер и остыл?

* * *

Я высох до костей. К порогу тьмы и хлада Я приближаюсь, глух, изглодан, черен, слаб, И смерть уже меня не выпустит из лап. Я страшен сам себе, как выходец из ада. Поэзия лгала! Душа бы верить рада, Но не спасут меня ни Феб, ни Эскулап. Прощай, светило дня! Болящей плоти раб, Иду в ужасный мир всеобщего распада. Когда заходит друг, сквозь слезы смотрит он, Как уничтожен я, во что я превращен. Он что-то шепчет мне, лицо мое целуя, Стараясь тихо снять слезу с моей щеки. Друзья, любимые, прощайте, старики! Я буду первый там, и место вам займу я.

ЭПИТАФИЯ

Здесь погребен Ронсар. Камен заставил он Прийти во Францию, покинув Геликон. За Фебом шествовал он с лирой дерзновенной, Но одержала смерть победу над Каменей. Жестокой участи он избежать не мог. Земля покоит прах, а душу принял бог,