Помоги проекту - поделись книгой:
Закупорка правой коронарной артерии тромбом, оторвавшимся от одной из глубоких вен нижних конечностей, произошла в самом начале «сиесты» – Михаил Александрович даже не успел притронуться к брусничному чаю, с которого начинался его отдых. Когда через час в кабинет заглянула секретарша, спасать было уже некого. Как метко сказал булгаковский Воланд: «Человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!».
Фокус вышел скверный. Мало того, что передовое медицинское учреждение лишилось компетентного руководителя, так еще и у тех, кому он покровительствовал, возникли проблемы. Кирилл не стал исключением – новый главный врач, закрыл научно-практическую группу как неактуальную, а его самого перевел в консультативно-поликлиническое отделение. Хорошо еще, что из-за занятости не стал вдаваться в нюансы кирилловского анамнеза. А может и вдался, но большого значения им не придал – все мы не без греха.
На приеме заработок был совсем не тот, что раньше, но зато быстро набирался кардиологический опыт и, в принципе, было невозможно облажаться по-крупному, потому что у девяноста пяти процентов пациентов диагнозы установлены давно и проверены временем. Да и с теми, кто обратился впервые, тоже не было проблем – назначай обследование по установленному перечню, а затем покажи пациента заведующей отделением, которая все разложит по полочкам.
Заведующая Марина Григорьевна, одинокая старая грымза, поначалу ежедневно донимала Кирилла нудными нотациями, но постепенно успокоилась и сверлила ему мозг не чаще, чем другим сотрудникам. Однако поглядывала настороженно – уж не на мое ли место метишь, красавчик с кандидатской диссертацией? Надо сказать, что Кирилл такого варианта не исключал, но для этого нужно было наладить отношения с новым главным врачом, а тот, сволочь этакая, никак не хотел идти на контакт. Придешь к нему с предложением по улучшению консультативной работы, так он даже не выслушает, буркнет: «это к Марине Григорьевне», да еще и рукой нетерпеливо махнет – вали отсюда, парень, я занят! Попробуешь поздравить с днем рождения бутылкой хорошего французского коньяка – не возьмет. Кирилл пробовал подкатиться к главному через его секретаршу, энергичную грудастую девушку с бесцветными рыбьими глазами, но та подношения принимала с благосклонной улыбкой, а на все просьбы и намеки отвечала: «Марат Светланович – человек сложный». Странное отчество, за которое нового начальника прозвали «Марусевичем», досталось ему от отца-болгарина. «Вот и ехал бы к себе в Болгарию! – в сердцах думал Кирилл, разглядывая на собраниях вытянутую лошадиную физиономию главного врача. – Что ты нас-то мучаешь?!».
Новый главный именно что мучил – допекал придирками, требовал досконального исполнения всех инструкций, которые не то, чтобы исполнить, запомнить невозможно, а из любой жалобы устраивал шоу с показательной экзекуцией виновных (или назначенных виновными). Ясно, что нынешняя должность для тебя всего лишь очередная карьерная ступень на пути к креслу директора департамента, но зачем же так свирепствовать? Народ не крепостной – разбегаться начнет, а высокая текучесть кадров является серьезным препятствием для карьеры. Кто захочет расширять твои полномочия, если ты с подчиненными сработаться не можешь? Строгость и принципиальность – ценные качества для руководителя, но все должно быть в меру. Недаром же говорится, что в капле – лекарство, а в ложке – яд.
Беда, как известно, не приходит одна. Примерно через полтора месяца после смерти дяди Миши у Кирилла случилась неприятность – снова споткнулся на ровном месте, там, где не ожидал ничего плохого.
Дело было так. Пациент Матюшин, отставной капитан второго ранга с трансмуральным инфарктом в анамнезе, явился на прием после возвращения из кардиологического санатория с жалобами на некоторое ухудшение самочувствия, которое сам пациент связывал с пережитым недавно стрессом. Сын обещал забрать Матюшина из санатория на машине, но сильно запоздал, и разозлившийся Матюшин вернулся домой на автобусе, благо от Зеленоградска до Калининграда ехать всего два часа. Дома он высказал сыну все, что о нем надумал за время тряски в автобусе, сын что-то ответил, невестка добавила свои пять копеек (какая женщина останется в стороне при семейной ссоре?) и в результате Матюшин сумел заснуть только под утро…
В целом старикан выглядел неплохо, но Кирилл все же решил снять кардиограмму, которая ничем не отличалась от предыдущих. Усилив терапию и посоветовав Матюшину меньше нервничать по пустякам, Кирилл с легким сердцем отпустил его, назначив контрольную явку на следующей неделе. Пациент вернулся домой, прилег на диван подремать, да так и не проснулся. Вскрытие показало, что причиной смерти стала острая сердечно-сосудистая недостаточность, вызванная повторным трансмуральным инфарктом миокарда.
Умер – и умер, все мы смертны, а после семидесяти так особенно, но приехавшая по вызову сына бригада скорой помощи, узнав о том, что Матюшин сегодня был на приеме у врача Кардиоцентра, накрутила осиротевшего мужика так качественно, что тот написал жалобу в департамент. Что творится в вашей епархии, люди добрые? В Кардиоцентре у моего любимого отца проглядели свежий инфаркт и, вместо того чтобы срочно госпитализировать, отпустили домой, где он вскоре и умер! Прошу разобраться и принять меры.
Кирилл угодил в жернова классовых противоречий между амбулаторной и скоропомощной службами. Эти службы, мягко говоря, недолюбливают друг друга, так уж сложилось исторически. Скорики считают поликлинических врачей круглыми дураками, которые ничего не знают, ничего не умеют и ничего не могут сделать правильно. Госпитализируют тех, кто в этом не нуждается и оставляют дома тех, кого нужно срочно доставить в стационар. Для них и прозвище особое придумано – «полуклиницисты».
Полуклиницисты, в свою очередь, называют сотрудников скорой помощи «извозчиками», поскольку считают круглыми дураками, которые ничего не знают, ничего не умеют и могут только перевозить пациентов из точки А в точку Б.
Разумеется, обе службы бдительно следят за действиями противной стороны (противной в обоих смыслах этого слова). Если скоропомощная бригада необоснованно откажет пациенту в госпитализации, то участковый терапевт постарается раздуть из этой условной мухи большущего слона. И скорики точно так же готовы сделать из любой оплошности полуклинициста грандиозный хапарай. И начальству своему сообщат, чтобы оно передало информацию дальше, и самого пациента или его родственников подобьют нажаловаться в департамент. Ничего личного, просто традиция такая. Как говорил французский король Карл Пятый, прозванный Мудрым: «Я воюю с Англией, потому что это предопределено».
Марат Светланович, верный своему обыкновению обсасывать каждую жалобу до косточек, собрал собрание, на котором обрушил на голову Кирилла водопад начальственного гнева. Заведующей тоже досталось за слабый контроль, но не так уж и сильно, видимо главный пока еще не подобрал кандидатуру на ее место.
– Вы с людьми работаете, а не с дровами! – вопил Марат Светланович с побагровевшим до свекольного цвета лицом. – Вы должны были госпитализировать Матюшина, но вы отпустили его домой умирать! Таким, как вы, в медицине не место!..
И так далее. И тому подобное. В стиле крещендо, то есть – по нарастающей.
Кирилл сидел в первом ряду, обстреливаемый злорадными и сочувственными взглядами коллег (вторых было меньше, люди не могли забыть, что он ходил в любимчиках у предыдущего главврача). Дав главному выговориться и отдышаться, он встал и спокойно спросил:
– Ко мне лично какие претензии, Марат Светланович?
– Как это какие?! – снова завелся главный и повторил свое гневное выступление в несколько сокращенном виде.
Подхалимы качали головами – какая наглость! Нормальные люди удивленно смотрели на Кирилла – он, что, с ума сошел? Но Кирилл прекрасно сознавал, что он делает. Нужно было, чтобы главный выпустил весь пар и стало бы возможно вести с ним конструктивный диалог.
– Вам все ясно или еще раз объяснить?! – с сарказмом спросил главврач, закончив обличать.
– Давайте я изложу вам свое видение событий, – предложил Кирилл, так и продолжавший стоять, словно бы следуя народному: «а мы постоим – на своем настоим». – Ко мне пришел хроник-пациент с жалобами на небольшое – небольшое, я подчеркиваю! – ухудшение состояния. Я его осмотрел, снял кардиограмму, увидел, что динамики нет…
– Что там можно было увидеть на фоне рубца от предыдущего инфаркта?! – рявкнул главврач, но уже без прежнего задора. – Надо было срочно направить его на «эхо»![8]
– Как вы себе это представляете, Марат Светланович? – вежливо улыбнулся Кирилл. – Если бы я попробовал подойти к узистам с такой просьбой, не имея для этого веских оснований, меня просто послали бы… хм… туда, куда Макар телят не гонял. Да еще бы и вам нажаловались, что я им работать спокойно не даю…
Тут главному крыть было нечем – узисты мнили о себе невесть что (разбаловал их покойный Михаил Александрович) и на все просьбы коллег обычно отвечали отказом в стиле: «вас много, а я один и у меня – очередь!».
– Но зачем бы я вообще стал отправлять его на «эхо»? – продолжал Кирилл. – Показаний не было. Ну – понервничал человек, с кем не бывает? Ну – по дороге от остановки присел разок на скамейку дух перевести. Это же обычное дело…
– Но, вернувшись от вас, он умер! – вставил Марат Светланович.
– И что с того? – парировал Кирилл. – У любого из нас в любой момент может случиться закупорка артерии тромбом. Ваш предшественник за несколько минут до смерти был бодр и весел. Закончил административное совещание, ушел в кабинет отдохнуть – и скоропостижно скончался. От инфаркта, к слову будь сказано. Инфаркт – дело внезапное, это вам не пневмония. Закупорка сосуда произошла, когда Матюшин был дома или, в крайнем случае, на подходе к нему. Но разве я мог это предугадать?
– Должны были! – Марат Светланович переглянулся со своими заместителями, сидевшими рядом с ним в президиуме. – На то вы и врач!
– Врач, – кивнул Кирилл, – но не предсказатель. Судьбы по звездам читать не умею…
– Вы просто пытаетесь уйти от ответственности! – встряла заместитель по экспертной работе, назначенная пару недель назад и потому очень активная. – Имейте мужество признаться в своих ошибках!
– В каких, Нонна Эдуардовна? – с вежливой улыбкой спросил Кирилл. – Я не понимаю, где я допустил ошибку!
– Да вы что?! – хором удивились заместители, а главный врач картинно развел руками.
– Вот представьте! – в тон им ответил Кирилл. – Выслушал жалобы, осмотрел, снял кардиограмму, усилил терапию и назначил явку на следующей неделе. Все по канону, как положено. А если уж вы говорите о том, что я пропустил повторный инфаркт, то будьте любезны доказать, что инфаркт произошел до моего осмотра. Иначе я опротестую выговор в суде…
– Да я вас уволю! – главный стукнул кулаком по столу. – Сегодня же!
– Очень хорошо, – Кирилл снова улыбнулся. – Я отдохну несколько месяцев, а затем восстановлюсь по суду и получу зарплату за все время вынужденного прогула. И если вы думаете, что все это время буду молчать, то сильно ошибаетесь. Я буду рассказывать людям правду о том, что скрывается за красивым фасадом. Например, о том, как диагносты отказываются проводить срочные исследования. Или о том, как руководство центра пытается манипулировать госпитализацией…
– Что за бред! – возмутился главврач. – Чушь собачья! Где вы видели манипуляции?
– Например в требовании ограничить госпитализацию лиц, старше семидесяти лет, – напомнил Кирилл. – И в какой форме это было сделано? Нам валежник не нужен! Это наши ветераны – валежник? Простите, но у меня просто нет слов! Вот вы, Марат Светланович, сказали, что Матюшина нужно было срочно госпитализировать. Но разве при отсутствии динамики на пленке[9] мне это удалось? Коллеги напомнили бы мне ваши слова про валежник…
– Я такого не говорил!
– Говорили, – вздохнул Кирилл. – Три недели назад, на утренней конференции, когда узнали, что в четвертом отделении пришлось в коридор пациентов укладывать.
По залу прокатился сдержанный гул.
– С каждым может случиться, – успокаивающим тоном сказал Кирилл. – Слово, как говорится, не воробей. Но дело же не в этом, правда? Дело в том, что мы, врачи, должны поддерживать друг друга в рамках нашей корпоративной солидарности. Если мы начнем друг друга под монастырь по необоснованным жалобам подводить, то просто погрязнем в судебных разборках. Одно дело повлечет за собой другое… и так без конца, потому что каждого есть в чем упрекнуть. Но разве так надо? Разве так должно быть? Я понимаю Матюшина-младшего и не обижаюсь на него за эту необоснованную жалобу. Человек потерял отца, это тяжелая травма, невосполнимая утрата. Он не медик и не разбирается, что к чему. Какой-то дурак со «скорой» надул ему в уши чепуху, а он поверил… Но здесь же не дураки сидят, а умные люди с медицинским образованием, – Кирилл обвел взглядом зал. – Нам-то положено разбираться, а не гнать волну на крайнего. Спасибо за внимание и надеюсь на понимание. У меня все.
Вместо того, чтобы сесть в кресло, Кирилл быстро вышел из зала, прикрывая лицо правой рукой. Пусть видят, гады, что человек переживает, что он на взводе, на пике эмоций… В туалете умылся холодной водой и ободряюще подмигнул своему отражению в зеркале – победа будет за нами, дружище!
Пронесло – даже выговора не дали, не говоря уже о увольнении. Правда главный глядел волком, а заведующая отделением снова начала придираться по пустякам, но Кирилл уже знал, что надолго ее не хватит, посвирепствует неделю-другую, да и угомонится.
Всем, кто жаловался хотя бы на малейшее ухудшение состояния, Кирилл отныне предлагал срочную госпитализацию. Большинство отказывалось под роспись, а тех, которые соглашались, в приемном отделении оформляли без разговоров, невзирая на возраст.
О заведовании отделением Кирилл мечтать не перестал. А что такого? Главный врач не вечен и не факт еще, что он уйдет руководить департаментом. Могут и пинком вниз сбросить, провидение любит подшутить над человеком.
Да – любит.
Кирилл не раз уже в этом убеждался.
Глава седьмая. Квипрокво̀
Некоторые пациенты не просто поражали, а убивали наповал своим наивным идиотизмом. Вроде бы взрослые, адекватные люди, а как дело дойдет до здоровья – начинают выкидывать такие фокусы, что хоть «караул» кричи. Взять, хотя бы, господина Гасанова. Деловой человек, секонд-хенд из Европы гонит вагонами (а ведь это занятие большого ума требует!), в бизнесе все у него расписано, как по нотам… Но при всем этом он не способен регулярно принимать назначенные ему препараты, которых всего три, причем два из них принимаются один раз в сутки. В результате имеем то понос, то золотуху, точнее говоря – то сильный приступ стенокардии, то гипертонический криз, а иногда и то, и другое разом.
– Юнус Алекперович! – ахнул Кирилл, едва взглянув на входящего в кабинет Гасанова. – Вам не сюда, вам в приемное надо!
Сказать, что пациент выглядел нехорошо, означало не сказать ничего. Более уместным было бы выражение «краше в гроб кладут». Бледный, на лбу испарина, губы синие, руки подрагивают, ноги еле ходят. С одной стороны сын под руку поддерживает, а с другой – какая-то незнакомая Кириллу восточная женщина средних лет, наверное, дочь или невестка.
– В приемное потом, – тихо сказал Гасанов. – Успеется. Сначала хочу с вами поговорить.
Усадив его на кушетку, женщина вышла из кабинета, а сын остался – сел рядом с отцом, не давая ему завалиться на бок.
– «Скорую» надо было вызывать! – строго сказал сыну Кирилл.
– «Скорая» неизвестно куда увезет, – ответил сын. – Они в последнее время какие-то дурные стали, везут туда, куда им начальство скажет. Не договоришься, на все один ответ: «у нас инструкция». А отец привык здесь лечиться, он здесь всех знает и его все знают. Да и разве моя машина хуже «скорой»? Шевроле персональной сборки.
Внедорожники Шевроле Тахо собирались на одном из местных автозаводов. Желающие расстаться с энной суммой денег, могли лично наблюдать за сборкой автомобиля, который им предстояло купить. Эта неофициальная услуга называлась «персональной сборкой».
– «Скорая» вашего папу на носилках бы транспортировала, а не пешком, – заметил Кирилл, щупая пульс пациента.
– Организуем! – пообещал сын и умолк под строгим взглядом отца.
Обычно врачи сначала расспрашивают пациентов, а затем уже приступают к осмотру. Кирилл поступал иначе – сначала устраивал общий осмотр – оценивал пульс, измерял давление, выслушивал легкие и сердце, щупал живот, смотрел нет ли отеков на ногах – и лишь затем переходил к расспросам. Этому его научил один доцент во время переподготовки в кардиологи.
– Пациенты зомбируют нас своими жалобами, – говорил доцент. – Мы идем на поводу у их жалоб и потому совершаем диагностические ошибки. Сначала нужно осмотреть пациента, составить общее представление о его состоянии, а потом уже слушать жалобы.
Когда Кирилл надавил рукой на живот, пациент вздрогнул.
– Болит? – спросил Кирилл.
– Здесь болит, – Гасанов положил руку на середину груди. – А там – так, пустяки, у меня же колит хронический.
– Очень острое кушает, – пожаловался сын. – Без перца и чеснока за стол не садится.
– Мне без перца еда в рот не лезет! – ответил Гасанов. – Доживешь до моих лет – поймешь.
Закончив осмотр, Кирилл вызвал по телефону «пианистку» (так здесь называли снимающих кардиограмму медсестер) и пока та шла, выслушал жалобы пациента. Собственно, жалоба была всего одна – ночью возникла сильная жгучая боль в груди, отдававшая в живот. Домашние хотели вызвать «скорую», но Гасанов запретил – проглотил несколько таблеток и попросил оставить его а покое. К утру ему стало лучше, но сын все-таки настоял на том, чтобы показаться врачу и привез отца в поликлинику Кардиоцентра к Кириллу Мартыновичу (Гасанов лечился только у мужчин, поскольку женщинам он не доверял, и предпочитал иметь дело не с обычными врачами, а с кандидатами или докторами наук).
На кардиограмме данных за острый инфаркт не было, но, тем не менее, Кирилл настоятельно предложил Гасанову госпитализироваться. Настоятельно, то есть – не формально, для галочки, а с уговорами и объяснениями. Но упрямый старик стоял на своем – если был бы инфаркт, тогда бы я согласился, а раз инфаркта нет, лучше дома отлежусь. На всякий случай, чтобы подстраховаться от возможных неприятностей, Кирилл пригласил в свой кабинет заведующую отделением. Та явилась раздраженная – ну что вы меня дергаете?! – отчитала Гасанова за несознательность, постращала последствиями, но тоже ничего не добилась. Осматривать Гасанова она не стала, удовлетворилась рапортом Кирилла и показанной кардиограммой. Кирилл записал в амбулаторную карту Гасанова осмотр, который завершался фразой: «в присутствии заведующей консультативно-поликлиническим отделением Письмѐнной М. Г. пациенту трехкратно предлагалась экстренная госпитализация, от которой он категорически отказался; тяжесть состояния и необходимость стационарного лечения разъяснены».
Сначала под этим подписался Гасанов, затем – Кирилл, а после и заведующая поставила подпись, заверяя отказ. Когда она ушла к себе, Кирилл написал поверх своей записи: «Совместный осмотр с зав. отделением Письмѐнной М. Г.». Так ему было спокойнее, уж очень нехорошо выглядел пациент.
– Если передумаете, то вызывайте «скорую»! – предупредил Кирилл на прощанье.
С носилками Гасанов-младший заморачиваться не стал, организовал транспортировку отца до машины на каталке. Но предварительно выкинул фортель – попытался «отблагодарить за беспокойство» на глазах у медсестры, которой Кирилл не доверял. Пришлось вернуть засунутые в карман халата купюры со словами: «это совершенно лишнее». «Оно и к лучшему, – подумал Кирилл, никогда не отказывавшийся от материального выражения благодарности. – Не тот случай…».
Если пациент, нуждающийся в экстренной госпитализации, отказывается от нее, то просто так отпускать его домой нельзя – нужно передать вызов участковому терапевту. Такие вызовы, поступившие не от пациентов или их родственников, а из медицинских учреждений, называются «активами». Кирилл дал поручение старшей медсестре, которая передавала активы по назначению и регистрировала их в особом журнале, и забыл о Гасанове, поскольку и без него дел хватало. Это Пушкин считал ноябрь скучной порой, а врачам в ноябре скучать не приходится, поскольку начинается пора респираторных инфекций, а на их фоне обостряются хронические болячки.
Сын Гасанова явился на следующей неделе. Один, без отца. Выглядел он как-то странно – был небрит и смотрел исподлобья. Повел себя тоже странно – вошел без традиционного: «можно, доктор?» и не поздоровался, а молча подошел к сидевшему за столом Кириллу и начал сверлить его глазами. «Обкуренный? – обеспокоенно подумал Кирилл, вглядываясь в глаза Гасанова-младшего. – Или что другое?». Глаза были узкими, темно-карими, да еще и стоял Гасанов боком к окну, так что оценить состояние зрачков Кириллу не удалось. Но и без этого было видно, что человек в неадеквате.
С людьми, находящимися в одурманенном состоянии, следует вести себя спокойно и вежливо.
– Присаживайтесь, пожалуйста, – Кирилл указал рукой на стул. – Как папа себя чувствует?
– Отец умер, – тихо и зло сказал Гасанов-младший. – Похоронили уже.
Правой рукой он сделал какое-то странное движение… Что было дальше, Кирилл не помнил. Очнулся он в незнакомом месте, которое оказалось реанимационным залом скоропомощной горбольницы. Дежурный врач рассказал, что Кирилл получил удар кастетом по голове и несколько ударов ногами по ребрам. Ничего страшного, череп цел, сломано всего одно ребро, пока отдыхайте, коллега, а завтра утром определимся, что с вами делать – оставлять или переводить в отделение.
Потом приходил капитан полиции, должность и фамилию которого Кирилл не запомнил, в память врезалось только звание. Капитан спрашивал о были ли у Кирилла конфликты с семьей Гасановых или какие-то иные поводы для возникновения личной неприязни.
– Не было никакой неприязни, – ответил Кирилл. – Отец раз пять или шесть был у меня на приеме, всегда в сопровождении сына. Никаких конфликтов, оба очень вежливо себя вели. В последний приход я уговаривал отца госпитализироваться и предупредил, что дома он рискует умереть. Не понимаю, какие могут быть ко мне претензии?
Поделиться книгой: