- И не думаю! Ведь я каждый день печатаю ваши статьи, веду дела... Это дает мне право.

- Так чем же я отличаюсь от Вячеслава Александровича, который работал здесь раньше?

- Вячеслав Александрович был высок, добр, мягок в обращении и очень улыбчив, - сказала Флора. - А вы какой-то дикий...

- Что? - спросил я. - Да вы все сговорились обзывать меня диким!

По лицу Флоры пробежала тень.

- Я ни с кем не сговаривалась.

- В чем же моя дикость?

- Я сегодня перечитала еще одну вашу статью об инженере с завода мотоциклов. Зло и честно написано. Вы даже об обычных фактах говорите так, что, когда читаешь, становится почему-то тревожно. Вы должны, вы обязаны расследовать историю с певцами.

Флору прервал звонок у двери.

Оказалось, к нам пришли Марина и Николай Николаевич.

- Ну так что же истина? - спросил Николай Николаевич, не здороваясь. - Познаем мы ее или нет?

- Нет, не познаем. Пора возвращаться к реальности. К нормальной жизни со вкусом, с цветом, с запахами. От того, что кто-то хорошо или плохо спел Роберта, в мире мало что изменится. Электростанции будут вырабатывать столько же энергии, сколько и вырабатывали, хорошее пиво будет так же приятно отдавать горьковатым солодом. В последнее время мы все слишком много говорим.

- Можно и возразить. Нынче такое время... Время говорливых людей, сказал Николай Николаевич, усаживаясь. - Сейчас я работаю над повестью...

- А я над статьей, - не слишком вежливо прервал я его. - И давайте заниматься своими прямыми делами.

- Прямыми делами? - переспросил он. - Какие дела надо считать прямыми, а какие нет? Пойди разбери!

- Мои прямые дела - писать статьи. Хотя бы те, которые внесены в квартальный план редакции.

- В вас играет желчь, как было принято говорить в старину, - сказал Николай Николаевич. - Выражение с медицинской точки зрения, может быть, и бессмысленное, но образное.

Марина сидела рядом с Николаем Николаевичем и молчала. И молчание это было почему-то зловещим. А Флора так и осталась у машинки. Длинная нога с высоким подъемом, короткая юбка из странной ткани в клетку и блузка в горошинку. Я точно впервые заметил ее. Был себе секретарь корпункта со странным именем, с непонятными речами о давно уехавшем Вячеславе Александровиче. Не то мебель, не то обязательное приложение к выстроившимся на стеллажах папкам с архивами. Кого же в эту минуту она напоминала? Когда-то я придумал, что она напоминает продавщицу цветов из комедии Бернарда Шоу "Пигмалион", которую безумный профессор Генри Хиггинс "выучил на герцогиню". Но ведь настоящей Элизы Дулиттл никто из нас не видел и видеть не мог. Она жила лишь в воображении самого Шоу. А те актрисы, которые пытались Элизу изобразить, лично меня только раздражали. Может быть, есть роли, которые не следует играть, и пьесы, которые не следует ставить на сцене? Доводилось ли вам хоть однажды встретиться в театре с Чацким, который показался вам именно таким, каким представлялся при чтении пьесы?

- Вы сегодня не в духе, - заметил Николай Николаевич. - Между тем мы тут для серьезного разговора.

Марина поднялась и подошла к окну. Понятия не имею, что интересного она могла увидеть в нашем унылом дворике-колодце, но всем своим видом она давала понять, что наша с Николаем Николаевичем беседа ей неинтересна и она не намерена терять время на пустое времяпрепровождение. И вообще, в самом визите Марины и Николая Николаевича было нечто нарочитое, может быть, даже заранее продуманное.

- Я много думал над всем тем, о чем мы говорили в последнее время. Николай Николаевич снял очки и принялся тщательно протирать их кусочком замши. - Поначалу и у меня самого возник соблазн принять участие в розысках таинственного человека, дарящего другим голоса. Но сейчас, по зрелом размышлении, я предпочел бы...

- Мне надо уйти, - сказала вдруг Флора. - Если понадоблюсь, звоните.

Ее каблуки простучали через холл, хлопнула входная дверь.

- Если бы молодость знала, если бы старость могла! - ни с того, ни с сего произнес Николай Николаевич; впрочем, эта реплика наверняка имела какое-то отношение к Флоре. - В своей повести мне хотелось бы поднять проблему права каждого человека на талант.

- А кто это право оспаривает?

- Сама жизнь. Мало просто объявить всех равными перед законом. Дело в том, что у нас возможности неодинаковы. Один в силах стать творцом космических кораблей, другой - рекордсменом по прыжкам в высоту, а третий - ни тем ни другим. Так вот, мы должны стремиться к тому, чтобы "третий" не был лишним, не был обделенным. Недаром в популярной песне поется: "Я не третий, я не лишний, это только показалось..." Крик души! Кто из нас думал хоть однажды, что он тот самый лишний, без которого можно было бы и обойтись? Хотя, с другой стороны, мы, как часть природы, не вправе вопрошать: зачем мы? Природа так задумала, не спросясь у нас. И каждый обязан терпеливо нести свой крест...

В те минуты я очень терпеливо нес свой крест: выслушивал витийствования классика областной литературы, считал в уме до ста, потом до двухсот - только бы не затеять спор и не наговорить чего-нибудь лишнего. Кроме того, я не мог понять поведения Марины. Отчего она стоит, заложив руки за спину, у окна? Кто инициатор этого разговора - она или классик областной литературы?

- В тот вечер, - спокойно продолжал Николай Николаевич, - в тот вечер, когда я провожал Марину к корреспондентскому пункту...

- Так это вы были в белом плаще?

- Не помню. У меня три плаща. Разного цвета. История с розысками волшебника, дарящего людям голос, как вы отлично понимаете, бред, ересь, химеры, пригрезившиеся в тяжелом предутреннем сне. Поиграли мы с вами в фантастику - ну и хватит. Никто не ждал, что вы с такой истовостью возьметесь за дело. В том числе и я - хотя бы в тот день, когда беседовал с вами в кафе. Если бы знал, что дело примет такой оборот, поостерегался бы откровенничать... Вся эта история неприятна Марине. И я испытываю чувство вины перед нею.

Тут Марина наконец отошла от окна.

- Думаю, будет лучше, если мы побеседуем с глазу на глаз, - сказала она.

- Со мною? - Николай Николаевич выглядел ошарашенным: такой поворот дела был для него явной неожиданностью.

- Нет. С ним.

Я отметил про себя это "с ним". Оно не предвещало ничего приятного. Но счел, что уклоняться от разговора тоже было бы неверным.

- Подождать внизу?

Мне очень хотелось сказать: "Как в тот раз. Вам не привыкать". Но сдержал себя. Марина успокоила Николая Николаевича, объяснив, что разговор будет коротким.

- Итак? - спросил я, когда дверь за Николаем Николаевичем закрылась.

- Сигарету!

- Гляди, научишься курить.

- Да уж все равно. Свое я оттанцевала, как та стрекоза. А педагогу хорошее дыхание уже ни к чему. Ты не мог бы отсюда уехать?

- С какой стати?

- Действительно. Я говорю глупости. Должность, зарплата, положение и прочее.

- Зарплата и положение тут ни при чем. Но, согласись, не каждый день хорошие знакомые просят кого бы ни было уехать из города.

- Мне уже почти сорок лет. Это осень. Надеяться, как в юности, что явится голубой принц, смешно. И все же у каждого из нас есть какие-то иллюзии. Мы в них верим даже в очень зрелом возрасте. До самой смерти. Ты умеешь отбирать эти иллюзии. Каким способом, не знаю. Но Юре своим уходом из театра ты оказал медвежью услугу.

- Я ушел из театра потому, что считал это правильным. При чем здесь Юра?

- Можешь себе представить, сколько горьких минут довелось пережить Юре, ведь у него данные были много хуже твоих. А он остался. И пел. А это, если хочешь, требует мужества. Сейчас ты начал расследование, которое никому не нужно...

- Позволь, но ты сама просила... С твоей легкой руки все началось!

Марина бросила сигарету рядом с пепельницей, прямо на стол. Руки ее дрожали.

- Откуда я знаю, чего я на самом деле хотела? Узнала, что ты возвратился, пришла сюда... Пришла, чтобы поговорить о многом. И о Юре тоже. Вернее, о себе и о нем... Да и о тебе. Показалось, что ты меня сразу не узнал... Потому и разговор пошел у нас сразу же глупый. Мы с тобой в конце концов станем врагами. Может быть, мы всегда втайне друг друга недолюбливали.

Я поднялся.

- Тебе, Марина, пора идти. Тебя внизу ждут.

- А ведь есть выход, - сказала Марина.

- Не понимаю.

- Я спущусь вниз и скажу Николаю Николаевичу, чтобы он шел себе домой. Молчишь? Раз так, мы с тобой, наверное, больше не увидимся.

- Что-то я не вижу логики в твоем поведении.

- Эх, ты! - сказала вдруг Марина совсем просто, даже с какой-то будничной, кухонной интонацией. - Эх, ты! Ведь все мы люди, все мы чего-то ищем, мечемся... Тогда я говорила искренне. И сейчас тоже. Мне кажется, что это расследование ненужная штука. Как будто с нас со всех одежду сдирают... Всех тебе благ! И уезжай, если можешь...

Долго я сидел у стола. Я действительно чего-то важного не понимал. По крайней мере, тех страстей, которые движут и Мариной, и Николаем Николаевичем. Юра и Ирина - тут все как будто ясно. Но Марина... Что ей нужно?

Внезапно позвонила Флора. Я ждал ее звонка, но, конечно, никак не мог предположить, что наш разговор с ней будет таким добрым, легким. Он мигом смыл тяжесть с души.

- Ушли? - спросила Флора.

- Давно.

- Они вас мучили бессмыслицей и сомнениями?

- Что-то вроде этого.

- Когда же мы поедем в Закарпатье? К той самой певице, знакомой моей сестры... Адрес я узнала.

- А вы считаете это необходимым?

- Еще бы! Если не докопаемся до сути дела, то так и будем всю жизнь ходить испуганно-удивленными, как эта ваша Марина и писатель в очках. Завтра я приду без пяти девять.

5

В придорожном кафе, у села со странным названием Тухолька, мы выпили кофе. Флора села за руль. Серпантин карабкался к вершине горы, поросшей серо-голубым лесом. Это была знаменитая карпатская смерека - родная сестра наших елей и сосен. В прохладные дни карпатские леса стыдливо кутались в туманы, а в жаркие, как сегодня, над ними висело голубоватое марево. В окно рвался горячий пряный воздух. Было душно, и клонило ко сну.

- Пристегните ремень! - сказала Флора.

- На этой дороге автоинспекторы редкость.

- И все же пристегните. Я не такой опытный водитель, как кажется.

Почему она сказала "как кажется"? Угадала мои мысли? Вела она машину отлично. Не лихо, а разумно. Сбрасывала обороты именно там, где нужно было, в повороты вписывалась аккуратно, не пересекая белой осевой линии.

День был не просто жарким - он душил жарой. Воздух казался липким. Сосредоточенное лицо Флоры не давало мне покоя. Очарование молодости? У Флоры дерзкий взгляд и дерзкий язык. И удивительно длинная шея, мягко переходящая в плечо. Даже не определишь, где кончается шея, а где начинается плечо.

- С какой стати вы так подробно меня рассматриваете? - заметила Флора. - Что, у вас не было времени сделать это раньше?

- Извините, - смутился я. - Но еще древние греки, а может, кто-нибудь еще и до них открыл объективную ценность женской красоты. Да и вообще, мне дозволены некоторые вольности в разговоре. Я ведь вам в отцы гожусь.

- В слишком молодые отцы... Да и к тому же в приемные.

- Ну а в ином качестве я, кажется, никому никогда не годился.

- Вспомнили, что были когда-то Онегиным? В каждом Онегине, если к нему хорошенько присмотреться, сидит и пылкий Ленский, и рассудочный Гремин. Полагаю, сегодняшний Гремин был бы подписчиком журнала "Здоровье" и охотно помогал бы жене по хозяйству.

- Долго вы все будете меня корить Онегиным? Я ведь сам, добровольно ушел со сцены. Повинную голову меч не сечет.

- В том-то и дело, что речь надо вести не о повинной голове. Вы тогда просто струсили.

- Почем вам знать, струсил я или не струсил? Вы тогда пешком под стол ходили!

- Побоялись быть певцом средней руки. Вот и все дела.

- Не побоялся, а не захотел. И дело не в гордыне. Но всегда считал, что делать все надо максимально хорошо. Великолепно сработанная табуретка так же совершенна, как любая из пьес Шекспира. Честный и хорошо работающий столяр может на равных говорить с кем угодно - от Магомета до Гете включительно.

- И в журналистике вы надеетесь все делать максимально хорошо?

- Во всяком случае, стремлюсь к этому.

- Верно! - неожиданно согласилась Флора. Во время всего разговора она ни разу не обернулась в мою сторону, казалось, ее занимают только крутые повороты дороги, ведущей к перевалу. - Вы, конечно же, сказали правду. Но нельзя ли попроще?

- Вы, Флора, слишком современны и решительны в словах и поступках.

- А разве лучше быть архаичной, как Марина? Послушайте, на корреспондентском пункте единственными реальностями были я сама да еще тот кофе, который я вам ежедневно варила... А все остальное - суета, чепуха и словоблудие.

- Флора, вам сейчас придется выслушать мои отеческие наставления.

- Поменяемся местами? - Флора нажала на тормоз. - Устала. - Тут она наконец посмотрела на меня. Серьезно. Без улыбки. И вдруг подмигнула: - До роли приемного отца вы еще не доросли. Это несомненный факт.

Она уселась поудобнее на сиденье справа от меня, пристегнула ремень и надела темные защитные очки.

Навстречу неслись белые оградительные столбы. Внизу, за нами, начинался обрыв. Достаточный, чтобы костей не собрать, - метров шестьсот. А справа стеной тянулся мощный лес.

- Что же вы не радуетесь?

- Чему, Флора?

- Окончанию странствий. Вы уже не господин Онегин, не бродячий романтик.

Я не сразу понял, о чем она говорит. Да тут еще машину мощно потянуло влево. Успел заметить, что навстречу нам движется автопоезд с лесом. Его тянул КрАЗ. Попробовал вывернуть - ничего не вышло. Флора вскрикнула. Машина не слушалась руля. Лесовоз надвинулся. Он уже навис над нами. Успел заметить испуганное лицо водителя. Сработал инстинкт - переключил с третьей скорости на первую, съехал в кювет и притормозил.

К счастью, нас не развернуло, не бросило под колеса лесовоза. Не скатились мы и в пропасть. Резкий скрип тормозов лесовоза. К нам уже бежал водитель. Он указывал рукой на левый передний скат.

Вышли из машины. Конечно же, это был обычный гвоздь. Его шляпка торчала в углублении протектора.

- Ну и ну! - кричал шофер. - Под счастливой звездой родились, ребята!

Мы с Флорой глядели друг на друга и хохотали.