В Березках звонит колокол

О чем он думал в тот миг? О будущем? О приближающейся октябрьской годовщине? О том, что в России полно ребят еще беднее вот этих?

Наверно, обо всем сразу, потому что в следующее мгновение быстро подошел к книжному шкафу, широко распахнул застекленные дверцы и извлек нечто такое, от чего у мальчишек заблестели глаза.

Новенький, глянцевый, подпоясанный золотом красносиний мяч со звоном упал на пол и покатился, высоко подпрыгивая.

Ленин едва заметно улыбнулся:

— Тоже не футбольный, но все-таки. А одежонка у вас, прямо сказать, дрянь, еще хуже вчерашнего мячика…

Ребята переступили с ноги на ногу:

— Мяч мы подремонтировали.

— Вот это дело! У таких молодцов все будет! Ну, а теперь ступайте. Видели, сколько там еще народу ждет?

— Видели.

— То-то. И еще детдомовцы собирались прийти — может, те самые, которым подарки вы собираете.

Выкатилась ребячья стайка от Ильича, заглохли, затерялись где-то в длинных кремлевских коридорах частые шажки мальчишек.

В кабинет Ленина один за другим стали входить новые люди. Ленин разговаривал с ними, задавал вопросы, расспрашивал, а сам как бы ненароком искоса поглядывал в окно. Очень хотелось ему увидеть, как бегают ребята за своим веселым, первым в жизни настоящим мячом.

Увидев, глазам своим не поверил: над головами ребят метался черный, маленький, старый мяч. Новый лежал почему-то рядом, на тротуаре, и торжественно поблескивал под дождем и снегом тонким золотым пояском.

— Ничегошеньки не понимаю!..

— Берегут, Владимир Ильич, — тихо подал голос секретарь, — не каждый день получают такие подарки.

— Да что вы?! — не дал ему договорить Ильич. — Идите и отругайте их как следует! Скажите, что рассержусь. Сейчас же, слышите?

Секретарь без энтузиазма повиновался. Через несколько минут вернувшись, он робко приоткрыл дверь в кабинет:

— Как подсохнет, будут играть в новый. А к вам тут еще одна депутация — ребята из детского дома. Пустить?

— Да-да! Конечно!

Пока дети входили, Ленин еще раз подошел к запотевшему окну, за которым начало быстро смеркаться.

Во дворе уже никого не было. Только дождь вперемешку со снегом хлестал по оконному стеклу, по редким островкам булыжин.

Шел октябрь двадцать первого года.

ЛЕГЕНДА

Мы приехали в Горки с первым утренним поездом и за день осмотрели там все — и дом, и парк, и окрестности. В доме проникли в самые заповедные уголки, осторожно поднялись по скрипучей, почти вертикальной лесенке с перильцами для обеих рук — Ленин подымался по ней, когда начал поправляться после тяжелой болезни. Тихо постояли в маленькой комнате с окном, настежь распахнутым прямо в кипень весенней листвы, — тут встретил он свой смертный час. В парке обошли все дорожки, все тропочки, по которым когда-то ходил Ленин. Увидали леса и поля, в строгом молчании раскинувшиеся вокруг.

Возвращались в Москву уже вечером, переполненные впечатлениями, приумолкшие от нахлынувших мыслей и чувств.

Было такое ощущение, будто побывали мы не в музее, а в доме у живого Ильича. Даже лакированные перильца на крутой деревянной лесенке показались нам еще не остывшими от прикосновения теплых ленинских рук.

Видно, никогда не может стать далекой историей все то, что связано с Лениным, с его памятью. Но ветер времени все-таки настойчиво шумит в ветвях могучих дубов старых Горок, и по местам тем давно уже кочуют предания и легенды одна удивительнее другой.

Необыкновенную историю рассказал нам в вагоне один случайный попутчик, старый солдат, медали которого задумчиво и тонко позвякивали в такт колесам бегущего поезда.

…Когда Ленин умер и настал срок проводить его последний раз в занесенную снегами Москву, комендант Горок вдруг спохватился: мост, что на полпути от дома к станции, совсем расшатался, истлел, не выдержит тяжести траурной процессии.

Что делать? Как быть?

Построить новый мост и в обычных условиях — дело трудное, а тут еще бураны, заносы, стужа лютая — топоры из рук валятся. Горе-горькое застит глаза. Знамена покрываются инеем — не видать, где кончается красный, где начинается черный цвет.

Из Москвы срочно вызвали инженеров, специальные воинские части. Рано утром двадцать второго января саперы партиями начали прибывать в Горки.

— Ничего не скажешь, быстро приехали, — вздохнул солдат с медалями, — да только не успели ко времени.

— Как это не успели! Не может быть! — перебил кто-то солдата. — Ты толком расскажи.

— Я толком и сказываю. Приехали, значит, инженеры, а старого моста в Горках уже нет, будто сроду его там и не было. Заместо него новый стоит. Да, да! Не подумайте, чудо какое, — мужички сами за ночь построили. Деревень вокруг много, каждый двор по бревну приволок, каждый костер запалил. Ну, а остальное-прочее — русская смекалка. Самое трудное было землю строгать. Закоченела наскрозь — ни огонь, ни кувалда не берет. Ломом вдарят — как чугун об чугун. К утру поддалась, однако.

Честно говоря, никто из нас не знал, верить солдату или не верить, а он помолчал, закурил, скосил глаз в оконную темень и опять за свое:

— Инженеры походили вокруг моста, постучали молоточками по бревнам. Потом еще саперы целым батальоном по мосту раз десять туда-обратно протопали. Хоть бы что! Стоит мосток, не шелохнется! Признали инженеры мужицкую работу справной, выдали тому мосту паспорт, чтобы по всем правилам…

— Легенда! — снова перебил кто-то увлекшегося солдата. — Но придумано хорошо, складно. Верить хочется.

— Не знаю, легенда или не легенда, — поднялся со своего места солдат, — как хотите, считайте, а мост тот батя мой своими руками строил, царство ему небесное.

Солдат стал не спеша пробираться к выходу. В самом конце вагона он обернулся в нашу сторону, сказал негромко, но так, что всем нам было слышно его совершенно отчетливо:

— Легенда так легенда. Пусть будет по-вашему. Только я по тому мосту двадцать второго-то января самолично сапером шагал. Раз десять туда и обратно. Так-то вот!..

Поезд остановился. Солдат сошел на какой-то крохотной станции. Мы тронулись дальше.

Долго еще, до самой Москвы сквозь стук колес все слышалось нам, как позвякивали медали на груди старого солдата.

В ОДНОЙ ГОСТИНИЦЕ

В тот день, как я поселился в гостинице, горничная, пожилая, давно поседевшая женщина, сказала мне тихо, приложив палец к губам:

— Здесь жил Ленин.

Она едва заметно кивнула в сторону узкой невысокой двери, выходившей в длинный коридор второго этажа, и, видимо, уловив мой нечаянный жест, повторила поразившие меня слова:

— Не верите? В этом самом номере.

— Нет, отчего же, вполне возможно, но почему это такой большой секрет? Я хотел бы войти, посмотреть.

Горничная улыбнулась:

— О, я обязательно покажу эту комнату русскому, но не сейчас, когда будет свободна. Лучше всего завтра утром.

Она помолчала, потом добавила как-то очень грустно, будто извиняясь за кого-то:

— По утрам там никого не бывает.

Весь остаток дня, шагая по чужому городу, вслушиваясь в непривычную речь, вглядываясь в лица незнакомых людей, вспоминаю о разговоре с горничной, верю и не верю ее словам. А утром в мою дверь раздается еле слышный стук. Открываю. Передо мной с чешуйчатой трубкой пылесоса в руках стоит вчерашняя знакомая:

— Сейчас можно посмотреть.

Быстро собираюсь. По отлогой каменной лестнице спускаемся на второй этаж, переступаем порог комнаты, поначалу вроде бы ничем не приметной.

Здесь все как и в других номерах гостиницы на маленькой улочке города тихой северной страны — такая же деревянная кровать, такой же стол, такой же пейзаж за окном.

Но вот я всматриваюсь в движения женщины — как переставляет она стулья, как стирает пыль с подоконника, как легко, почти невесомо ступает по ветхому коврику — и все вещи в комнате вдруг оживают.

Вот она дотрагивается до вазы с цветами, проводит тряпицей по звенящим стеклянным граням, меняет воду у цветов, повертывает каждый из них венчиком к солнцу, отступает на шаг, возвращается снова к вазе, осторожно расправляет лепесток, заблудившийся в тюлевой занавеске, и неизъяснимое чувство охватывает все мое существо.

— Мадам, так было здесь и при нем?

— Да, именно так все и было. Это я от матери знаю. Женщина касается пальцами спинки стула и подходит к светлому окну, в стекла которого постукивают почками упругие ветки скандинавской неторопливой весны.

Мне довелось прожить в гостинице дней пять или шесть. Каждое утро раздавался осторожный стук в дверь моего номера, и я слышал знакомый голос:

— Это опять я, как условились.

Так несколько раз побывал я в еще никому не известном музее Ленина — невесть кем созданном, много лет бережно хранимом простой старой женщиной в белом переднике…

ПОРТРЕТ

Осенью сорок первого года мы лежали в тесной палате со сводчатыми потолками: госпиталь расположился в монастыре, другого места для него интенданты уже не могли сыскать в забитом беженцами городе. Налеты бывали часто, и, когда шла бомбежка, глухо гудели в ночи безъязыкие монастырские колокола.

— Ну, сегодня как-нибудь, а завтра блины, — мрачновато пошучивал солдат, лежавший возле узкого окна, похожего на крепостную бойницу.

И завтра действительно случалось что-нибудь очень хорошее — то письмо придет кому-то от потерявшейся было семьи, то детдомовцы, шефы наши, пожалуют.

Мы любили своих шефов, ждали их всегда с нетерпением. А те, как чувствовали, появлялись в самый нужный момент — когда кончалась махорка, когда сводка бывала такой, что хуже не придумаешь. Придут, рассядутся на краешках коек, развяжут принесенные узелки, скажут совсем как взрослые:

— Берите, кто курит. Моршанская… Посидят, повздыхают, на прощанье непременно спросят, чего принести завтра.

— Да ничего нам не надо! Так приходите. А моршанская у вас крепка-а!..

Так и жили — от одного прихода шефов до другого часы отсчитывали:

— Ну, нынче как-нибудь, а завтра опять небось прискачут. Поговоришь с такими — как дома побываешь…

Но до дома было далеко, как до полюса, а монастырские стены трещали по всем швам вместе с городом.

Как-то рано утром проснулись мы, а на тумбочке посреди палаты — стопка книг, десятка полтора-два, и фотография Ленина — окантованная, под толстым стеклом, треснувшим с угла на угол. Откуда — никто не знает.

Заколотили гвоздь между кирпичей, повесили портрет, книжки читать принялись. Немец кружит над городом, а в палате только шелест страниц стоит. Немец бомбит, а мы читаем всё подряд: «Графа Нулина», «Устав комсомола», «Беседы по агротехнике»…

Врачи не протестуют — бомбоубежище все равно завалено, скрыться некуда.

Вдруг замечаем странную вещь — солдат, что лежал у окна, поднялся и как-то чудно заходил по палате — сделает шаг, постоит, шагнет еще разок, опять остановится. И все оглядывается на ленинский портрет и молча поводит плечами, будто сам с собой разговаривает.

Присмотрелись мы к портрету внимательней и видим — Ильич сквозь разбитое стекло глядит как-то по-особенному: ясно-ясно и пристально в глаза каждого из нас!

Какое-то удивительное тепло было в том взоре — тихое, доброе, задумчивое. И стало от того тепла легче на солдатском сердце.

Помню, вся палата встала на ноги. Даже тяжелораненые зашевелились. Кто не мог подняться, просил койку свою хоть немного пододвинуть к стене с портретом. Сам главный врач, считавшийся неисправимым сухарем, и тот улыбнулся, когда ему объяснили, в чем дело:

— Как же это здорово, товарищи! Вы только вдумайтесь, как это замечательно!

Как всегда, остался невозмутимым лишь старик санитар. Подошел к портрету, помолчал, стал еще серьезнее:

— Это я давеча на Слободке нашел. Ни одного живого домишки там не осталось — пепел да щебень. В одном месте, гляжу, ветер под ногами обгорелые книжки листает. Стал я их сгребать в охапку — для политграмоты, значит. Откуда ни возьмись — портрет!..

Долго мы в тот день не могли угомониться. Все дивились необыкновенному ленинскому взгляду. И, наверно, каждый про себя думал: «На меня, как есть, на меня глядит».

В углу кто-то тихо вздыхал:

— Жаль, шефов сегодня нет. Поглядели бы!

Кто-то отвечал еще тише:

— Скоро нам в путь-дорожку. Кто в маршевую, кто в батальон выздоравливающих, кто куда. Может, подарить портрет ребятам? Хорошая память будет.

Так и решили. Надпись на обороте портрета сделали:

«Дорогие шефы! К борьбе за дело рабочего класса будьте готовы! Помните, Ленин смотрит на вас».

Запаковали подарок, стали ждать ребят:

— Сегодня не пришли, завтра-то уж непременно явятся!

А ночью началась срочная эвакуация города: немец близко подошел.

Грузим мы банки-склянки всякие в эшелон, а сами про шефов думаем:

«Что с ними? Где они? Вот ведь досада какая!»