Сапер. Том 2

– Уже нет. 24-го он повернул на юг. Всеми тремя группами.

Кирпонос посмотрел на меня, потом на карту. Затем на отрывной календарь. На нем красовалась дата – 27-е августа.

Генералы продолжали молчать, я протянул рапорт. Его никто не взял, пришлось класть на стол.

– Да, не, пиздё@$%шь – произнес начштаба – Не может такого быть. Немцы до холодов собираются взять Москву. Еременко их сдерживает.

– Да, это деза, – поддержал его Кирпонос – Чистой воды деза.

– Фон Брок утверждал, что присутствовал на расширенном совещании в ставке Гитлера под названием «Волчье логово», – я продолжал напирать. – Директива о повороте Гудериана подписана Гитлером несколько дней назад.

Собственно, мне даже не пришлось ничего придумывать – в своей «прошлой» жизни я воевал на юго-западном фронте, знал, какой шок вызвали у руководство «клещи» Гудериана и Клейста. Последний пока не был опасен – только к 12-му сентября он умудрится за одну ночь построить огромный понтонный мост на Кременчугский плацдарм и перебросить на него танки. К этому времени Гудериан уже две недели будет «пылить» от Брянска к Конотопу практически не встречая никакого сопротивления.

– Да нет, пиздё@$%шь, – опять повторил Тупиков. – Если Гудериан рискнет так растянуть коммуникации, Еременко легко подрубит этот клин.

Кирпонос взял мой рапорт, вчитался. Потом просмотрел документы фон Брока. Задумался.

– Этот Еременко больше трепаться мастер, чем дело делать, – комфронта бросил бумаги на стол, яростно почесал в затылке. – Ничего он никому не подрубит.

– Весь блицкриг фашистов прахом идет, если они повернут к нам, – заметил начштаба. – Окружить нас теоретически можно, но практически – это срыв зимней кампании. Какая уж тут Москва до холодов. Да и зачем мы им?

– Фон Брок говорил, что Гитлер не верит во взятие Москвы без поставок топлива из Румынии. А ее нефтяные поля уничтожают наши бомбардировщики из Крыма. Для атаки Москвы, – тут я кстати вспомнил бред немуа, – нужно тридцать составов с топливом в сутки. Сейчас поставки уже 27, дальше будет только хуже. А сколько топлива сожрут танки в условиях городских боев – не мне вам рассказывать.

Я подошел ближе к столу, продолжил:

– Крым не взять без решения вопроса с юго-восточным фронтом. А тут у нас выступ, войска за Днепром – такой подарок немцам.

– Нет, не верю, – покачал головой Кирпонос. – Надо этого фон Брока повторно допросить.

Комфронта поднял трубку, попросил его соединить с Чхиквадзе.

– Реваз, я хочу допросить фон Брока. Лично. Тот такие сказки рассказывает Соловьеву… – Михаил Петрович переменился в лице – Как умер?! Не может такого быть… Да я знаю, что он в грудь раненый, но Соловьев же… Ладно, понял. Да, хорошо. Что фон Брок рассказал Петру? – Комфронта задумался, разглядывая меня. – Я тебе потом перезвоню. Информация такая… ну странная очень. Да, я знаю, что ты спец по странным сведениям, обожди, мне переварить все надо.

Кирпонос посмотрел на Тупикова, как бы спрашивая, что ему делать. Новая реальность с трудом, но все-таки «входила» в мозги военачальников.

– Ну теоретически мы можем послать авиаразведку в сторону Брянска, – наконец прервал молчания начштаба. – Но если Гудериан повернул… Михаил Петрович, это же катастрофа! У 21-й армии 9 танков, не больше сотни пушек… Она ослаблена и растянута!

– Танковые корпуса немцев пройдут через 21-ю как раскаленный нож через масло, – мрачно произнес Кирпонос, взял карту. – Даже не заметят. И остановить их негде. Одни поля.

– Ну теоретически есть где, – не согласился Тупиков. – Мосты через Десну и вот через эти небольшие речки, – карандаш начштаба ткнулся в несколько мест карты. – Можем перекинуть еще три стрелковые дивизии на Чернигов и Конотоп. Последний так и вовсе успеем укрепить и зарыться в городе.

– Гудериан легко обойдет его и отрежет эти дивизии.

– Тогда надо усилить танками. Чтобы они делали из города вылазки, били коммуникации.

Военачальники склонились над картой, начали спорить, а я тихонько вышел из кабинета. Буквально стек на стул. Неужели сработало и мне поверили?

– Ну что там? – Масюк буквально лучился любопытством.

– Жопа, там Аркадий. Огромная такая, бугристая.

* * *

Долго сидеть мне не дали. Да и Масюку тоже. Сначала адъютанта заставили дернуть начальников разведки фронта и 21-й армии. Потом прибежал обеспокоенный Чхиквадзе, зыркнул на меня подозрительно.

И уже через пять минут – добро пожаловать обратно в кабинет комфронта.

– Я вот хочу понять, – особист крутил мой рапорт так и сяк, чуть ли не на зуб его пробовал. – Почему фон Брок решил тебе, Петр, вдруг признаться?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне кажется он уже, так сказать, «смотрел в вечность». А в такой момент люди многие свои тайны готовы раскрыть.

– Поэтично, поэтично, – кивнул Чхиквадзе. – А ну-ка, расскажи еще раз. Этот фон-барон точно доверенное лицо Гудериана?

– Главный снабженец, – я поднял глаза, как бы вспоминая. – Я так понимаю, фон Брок ехал к Клейсту договориться «на берегу», чтобы в ходе наступления не драться за поставки топлива. Чтобы без подковерных игр.

Военачальники переглянулись, опять схватили карту.

– Надо усилить наблюдение за Кременчугским плацдармом, – Тупиков стал себе что-то записывать. – У Клейста самые боеспособные танки во всей немецкой армии. Никаких чешских трофеев, почти одни троечки и четверки.

Кирпонос начал что-то уточнять у начштаба, в кабинет повалили полковники из разведки, меня попросили вон.

Глава 3

В оборот меня взяли тут же, даже перекусить не дали. Чхиквадзе, вовсе не такой благожелательно настроенный, каким был всего час назад, коротко бросил «За мной!» и потащил меня в особый отдел. Когда они переименовались обратно, я внимания не обратил, просто заметил, что с какого-то времени в документах они снова не третье управление, а особисты, как и раньше. Не до смены табличек было – война.

Мы прошли по коридору, по лестнице, еще пара поворотов – и оказались в уже знакомом мне кабинете.

– Садитесь, – кивнул Чхиквадзе на стул. – Вот бумага, ручка, пишите.

– Что писать? – удивился я. – Я же командующему…

– Не валяйте дурака, товарищ старший лейтенант! – в принципе, пока всё неплохо, я еще товарищ и у меня даже оружие не изъяли. – Всё пишите, с той секунды, как мы с вами расстались, до того момента, когда вы прибыли назад в управление. Даже самые мелкие подробности. Если кто-то почесал голову или испустил газы – это тоже не забывайте. Вам понятно?

– Понятно, – безо всякого энтузиазма ответил я и пододвинул лист писчей бумаги поближе. – Ручку замените, здесь же перо с заусенцами какими-то, писать невозможно, – добавил я после попытки написать первое слово.

Чхиквадзе подал мне другую ручку, с новеньким пером, выудив ее из ящика своего стола и я приступил. Сейчас, Петя, ты узнаешь, каково это: двигать историю.

Самое главное во вранье – ни на шаг, ни на полшага не менять свои показания. Этому меня учил старый вор в следственном изоляторе. Он снизошел до общения со мной не сразу, дня два блатная служба безопасности проверяла, «прозванивала», кто такой, этот новый сиделец. Ничего в нем не было такого, что показывают в фильмах и книжках про доблестных милиционеров – ни дешевого форсу, ни высокомерия. Простой с виду дядька, похожий на бухгалтера из мелкого колхоза. Морда толстая, лоснящаяся, будто и не в тюрьме сидит. Вот это у меня и были первые занятия в тюремном университете. Та еще «школа жизни»…

Вот я и писал сейчас, медленно, будто и вправду вспоминал прошедшие события. Понятно, что эту писанину заберут и заставят написать еще раз. И еще раз. Пока перо из рук падать не начнет. Потом будут сравнивать, где что написано, есть ли разногласия, после этого пойдут вопросы с подковыркой, где меня будут пытаться подвести к неточностям и раскручивать эту ошибку. Вот сейчас, уже пора поторопить меня, чтобы писал быстрее и времени на раздумья оставалось всё меньше. Видать, Реваз Давидович учился в той же школе, что и следаки, пытавшиеся расколоть моего знакомца, потому что, не успел я закончить первую страницу, как он буквально выдернул листочек из моих рук и сказал:

– Петр Николаевич, вы там что, «Войну и мир» писать собрались? Мы так до утра не закончим. Поторопитесь!

– Сами же сказали, любой чох вспомнить, – возмутился я. – А как раз это труднее всего дается.

– Ладно, подробностей про то, как водитель раскурил цыгарку со второй спички и жаловался, что газетная бумага слишком воняет при использовании на самокрутки, не надо, – смилостивился Чхиквадзе. – Только про госпиталь.

– Хорошо, – кивнул я и приступил к новой главе печальной повести.

Вскоре к моему старому знакомому подключился совсем невежливый коллега – представляться мне он посчитал лишним. Впрочем, как и разговаривать со мной. Лет сорока, ничего примечательного, петлицы батальонного комиссара. Они с Чхиквадзе сидели в углу, как голубки, Реваз только успевал дергать из моих рук новые листики, из чего я сделал вывод, что этот новенький – его начальник и они продолжали шушукаться, склонив головы друг к другу. Их понять тоже можно. Весь ход войны меняется. Целые фронты сдвинутся с места, люди получат новые звания, ордена. Ну а кого-то закопают.

Примерно через час прибежал Михеев, тот самый, что в прошлое мое сидение здесь приносил нам чай и бутерброды. Он передал начальникам пакет, который они немедленно распотрошили и начали изучать. Зуб даю, показания особиста, бывшего со мной в госпитале. Судя по толщине стопки, там, наверное, были еще и показания всех, кто меня там видел.

А у меня при вспоминании у бутербродах от Михеева явно заурчало в животе. Да так громко, что начальники оторвали головы от чтения и посмотрели на меня.

– Извините, – сказал я. – Просто целый день не ел, конфуз вышел.

– Михеев! – громко крикнул Чхиквадзе, и продолжил, когда тот засунул голову в приоткрытую дверь: – Три стакана чаю нам принеси. И бутербродов старшему лейтенанту.

Я как раз пошел на второй круг описания допроса оберфельдинтеданта, так что неожиданное подкрепление пошло мне на пользу. Удивительно, но третьего раунда не последовало. Второй экземпляр они даже читать не стали, а дали мне назад первый отчет и Чхиквадзе сказал:

– Читай.

– Что значит «читай»? – переспросил я. Мне и в самом деле было непонятно, что читать, да и в любом случае репутация туповатого малого при общении со всякими следаками лишней не будет.

– Допрос читай, вслух. В лицах, – зачем-то добавил Чхиквадзе. – Можно без выражения, но не части и не медли, обычно, как разговаривали.

Я и прочитал, не особо-то много там и было, того допроса. Указывал только, что вроде как тут он захрипел и замолчал, а тут закашлялся. Вот не помню эти хрипы с кашлем, постоянно он задыхался, так что извините, дорогие товарищи.

Особисты слушали, не перебивая, и только когда я сказал «Тут он посинел и я пошел звать врача», пришедший подал таки голос:

– Четыре минуты сорок секунд.

Чхиквадзе кивнул, причем, как мне показалось, довольно, и встал.

– Всё на сегодня, товарищ старший лейтенант, – сказал он безо всяких эмоций. – Сдайте оружие и удостоверение. Переночуете на гарнизонной гауптвахте. Завтра продолжим.

Я достал свой ТТ из кобуры и подвинул его по столу в сторону особиста. Потом достал документы. Тот все сгреб аккуратно, открыл сейф, положил на полку и закрыл дверцу.

– Ну всё. Михеев! – позвал он. – Отвезешь старшего лейтенанта на гауптвахту, пусть его там разместят. Поудобнее, – добавил Чхиквадзе.

До гарнизонной губы ехать было всего ничего. Михеев сидел впереди, я сзади. Не прошло и десяти минут, как шофер остановился перед воротами мрачного здания за высоким забором на Зеленодольской. Мой провожатый постучал в калитку, через пару минут пришел дежурный, вроде сержант, в темноте не видно. Они пошептались, меня позвали и вежливо провели в камеру для комсостава. Даже портупею не забрали! Да что портупея, из карманов даже вытащить ничего не заставили! Странная губа, однако. Впрочем, камера выгодно отличалась от таковой для рядового состава: и койка не убрана, и застелена, кроме одеяла даже простыня с подушкой имеются, полотенце. К углу стояла еще одна койка, на которой кто-то спал, укрывшись с головой. Санаторий, а не гауптическая вахта, доложу я вам. В таких условиях я до конца войны сидеть готов!

Дверь захлопнулась, и я сел на кровать. Сосед мой зашевелился, повернулся, и спросил:

– Слышь, земляк, закурить есть?

Какой-то у него странный акцент, и не разобрать поначалу.

– Извини, не курю, – ответил я. Как-то не до чужой нужды в куреве сейчас.

В тусклом свете дежурной лампочки я видел только силуэт соседа. Возраст, даже приблизительно, в такой темени не определить, не говоря уж об остальных деталях.

– Ильяз, – встал тот и протянул мне руку. Камера была не очень большой, даже ходить никуда не надо.

– Петр, – представился я. Общаться особо не хотелось, не до знакомств сейчас.

– Второй день здесь сижу, со скуки скоро сдохну, – объяснил мой сосед. – Газеты довоенные еще, половина на самокрутки вырвана. И можно читать устав гарнизонной и караульной службы. Уж лучше с бойцами на плацу строевой занимался, честное слово!

Наверное, татарин. Вроде и правильно говорит, но вместо «Ч» у него получается «Щ». Щестное слово. И «П» он произносит как-то странно, почти «Б» получается.

– Татар? – наугад спросил я. Был у нас в бригаде татарин, кое-чего нахватался.

– Эйе! – ответил Ильяз. – Хам син?

– Э… я советский человек, – улыбнувшись, сказал я. – Но по-татарски почти не говорю, так, несколько слов знаю.

– Эх, а я думал, земляк, – расстроился сосед. – За что на губу попал?

– Да так, переночевать привезли, – объяснил я. – Вроде ничего не натворил, так, чтобы большим людям поудобнее меня на беседу позвать было. А ты за что?

– Начальника обидел. Не виноват, а обидел, – с грустью ответил Ильяз.

– Это как? – заинтересовался я.

– Ну ты же слышишь, как я говорю? – спросил он. – Я же не виноват, что так буквы произношу. А тут построили батальон на плацу, я дежурный. Командиры приехали, генерал, полковник. Нужные вещи рассказывали. А тут полковнику звонят, срочно зовут. Я, как положено, подхожу, говорю, мол, товарищ генерал, разрешите обратиться к полковнику Ебишину. Все смеются, а он обиделся. Трое суток дал…

Посмеялись, поговорили еще немного, Ильяз рассказал о себе. Оказалось, тоже сапер, младший лейтенант. А еще слесарь, и токарь, и электрик немного, и по строительству. Золото, а не человек. Но в итоге я попросил прощения: устал очень, сил нет. Сосед лег на свое место, начал устраиваться и я.

Разговор с младшим лейтенантом немного отвлек, но именно что чуть-чуть. Надо подумать, какие у меня плюсы, а какие минусы. Я снял сапоги и лег на койку. Жестковато, конечно, но бывало и хуже. Так, что это было в конце? Понятно, замеряли приблизительное время моего придуманного допроса. А что перед этим было? Принесли пакет. Скорее всего, особист в госпитале расспрашивал, сколько времени я провел в палате один. А они решили сверить эти показания с моими. Да, не точно, плюс-минус минута, но Чхиквадзе вроде был доволен. И что это значит? Кирпонос сказал, что в первый раз Реваз сделал так, как он ему велел, значит, он должен вроде как быть на моей стороне. Ну, по моим подсчетам, пробыл я там минут пять.

По трупу. Наследил я там? Не особо, трогал кровать, клеенку. Даже если пальчики катать будут, ничего удивительного, опирался, поправлял, всё объяснить можно. Сделают вскрытие? Да хоть сто раз! Я вовремя вспомнил рассказ Власа, того самого старого вора. Это он научил меня трюку с клеенкой. «Только дураки душат подушкой и надеются, что никто ничего не найдет. Перья, Петя, простые куриные перья, их находят в горле и менты себе рисуют палку за раскрытое дело!».

Кто знает, что еще там всплывет до утра? Хрен его знает, товарищ старший лейтенант. Завтра узнаем. А самое главное, утром станут известны результаты авиаразведки. Ночь вон какая: месяц тоненький, новый, зато ни облачка, звезды горстями разбросаны, только летай да смотри, особенно, если знать куда лететь и что смотреть.

Наверное, тут меня и сморило, потому что проснулся я только утром, да и то, не сам, а дежурный, младший сержант, зашел и аккуратно потряс меня за плечо:

– Товарищ старший лейтенант! Просыпайтесь! За вами приехали!

Я сел, протер глаза.

– Умыться принеси, – буркнул я.

– Это сейчас, секунду, – он метнулся из камеры, не закрывая дверь, и принес ковшик с водой, ведро, подал висевшее на гвоздике вафельное полотенце, не очень новое, местами протертое до дыр, да ничего страшного, было бы чем вытереться.

Я плюхнул водой в лицо, прополоскал рот. Воспользовался полотенцем, провел рукой по щеке. Непорядок, конечно, щетина. Но мой вещмешок с мыльно-рыльными принадлежностями остался в приемной, наверное, Аркадий просто задвинул его куда-нибудь, чтобы глаза никому не мозолил. Ладно, нечего тянуть, надо ехать. Чисто выбритое лицо ничем не поможет, если мои слова не подтвердятся. Хотя, конечно, и наказывать меня вроде не за что: ну передал показания умирающего немца, и что? А то, Петр Николаевич, что гонцам с плохими вестями до сих пор рубят головы.

Ладно, что-то меня не в ту сторону повело. Ничего еще не кончилось. Сейчас всё и узнаем.

Из-за утреннего шевеления проснулся и Ильяз, хотя время было еще раннее, до подъема на губе оставалось, наверное, с полчаса.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Уезжаешь?

– Да, пора, – подтвердил я, отряхивая с гимнастерки непонятно как прилипшую соломинку. – Как хоть фамилия твоя? А то так до конца и не познакомились.

– Ахметшин. Младший лейтенант Ахметшин, сорок пятый инженерный полк.

– Про полк помню. Ладно, давай прощаться, может, и свидимся еще!