Доминион. История об одной революционной идее, полностью изменившей западное мировоззрение

Карнеги лично прибыл в Лондон, где 12 мая 1905 г. первую модель скелета диплодока, собранную из 292 слепков костей, должны были представить благородному собранию почётных гостей. Разумеется, он выступил с речью. Его динозавр – огромный и поразительный, как и его промышленная империя, – символизировал то, чего можно достичь, если дать волю закону выживания наиболее приспособленных. Беспрепятственно нажив огромный капитал, он смог оплатить этот подарок и тем сблизить народы Великобритании и США, внести вклад в создание «альянса за мир» [892]. Трудно было представить себе более подходящее место для подобного заявления: Лондонский музей естественной истории – громада с готическим порталом и гаргульями – атмосферой напоминал собор. Так вышло не случайно: это было желание его основателя Ричарда Оуэна – натуралиста, который придумал слово «динозавр». Наука, полагал Оуэн, существует, чтобы «воздавать за зло добром» [893].

Карнеги, рассматривая своего диплодока, мог быть спокоен: для костей его динозавра выделили подходящий реликварий. Он, однако, был не единственным иностранцем, находившимся в мае 1905 г. в Лондоне и считавшим, что наука может помочь людям установить мир во всём мире. За день до торжественной демонстрации диплодока Лондонский музей естественной истории посетил уроженец России Владимир Ильич Ульянов – Ленин, как он сам себя называл. Ленин, как и Карнеги, выступал за то, чтобы использовать уроки эволюции на практике. При этом, в отличие от Карнеги, он вовсе не считал, что лучший способ осчастливить человечество – дать волю капиталу. Капитализму, по мнению Ленина, грозил неминуемый крах. Наследовать землю должны рабочие всех стран – мировой пролетариат. Глубочайшая пропасть между «горсткой обнаглевших, захлёбывающихся в грязи и в роскоши миллиардеров, с одной стороны, и миллионами трудящихся, вечно живущих на границе нищеты, с другой» [894] делает торжество коммунизма неминуемым. Две недели Ленин с тридцатью семью товарищами провели в Лондоне, обсуждая, каким образом ускорить наступление этой революции, но в том, что законы эволюции делают её неизбежной, никто из них не сомневался. Именно поэтому Ленин и повёл делегатов – словно в чтимое святилище – в музей. Но это был всего лишь один из пунктов их программы. Имелась в Лондоне и другая, ещё более важная святыня. Законы, лежащие в основе жизнедеятельности человеческого общества и его надежды на светлое будущее, открыл вовсе не Дарвин, а другой бородатый мыслитель, страдавший, подобно Иову, от утраты и от нарывов. По завершении заседания Ленин повёл его участников на кладбище, расположенное на севере Лондона. Здесь двадцатью двумя годами ранее похоронили их учителя, главного вдохновителя их стремления преобразить мир. Стоя у могилы, тридцать восемь учеников отдавали дань уважения Карлу Марксу.

В 1883 г. на его похороны пришло человек десять; впрочем, в том, что фигурой он был эпохальной, не сомневался никто и никогда. Один из присутствовавших на похоронах, произнося речь у ещё свежей могилы, заявил об этом прямо: «Подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории» [895]. Коммунисты могут быть уверены в успехе своего дела – не потому, что на их стороне мораль, справедливость или нечто, кроящееся – выражаясь словами самого Маркса – «в туманных облачных образованиях на небе» [896], а потому, что неизбежность этого успеха доказана научно. Годами трудясь в читальном зале Британского музея, перепроверяя цифры и анализируя данные, Маркс в конце концов определил, что за силы, неумолимые и бессознательные, движут историей человечества. Некогда, в самом начале, люди, мужчины и женщины, жили в состоянии примитивного равенства, но затем произошло падение. Возникли классовые различия. Эксплуатация стала нормой. Борьба между богатыми и бедными не прекращалась ни на минуту: история человечества – это история алчности и стяжательства. В кровавую эпоху господства капитала, в век магнатов вроде Карнеги, она стала как никогда безжалостной. Рабочие были приравнены к машинам. Маркс ещё шестьдесят лет назад предсказывал всё это – всё, что под стук молотов и шум станков явил миру гений буржуазии. «Всё сословное и застойное исчезает, всё священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на своё жизненное положение и свои взаимные отношения» [897]. У грандиозных конвульсий классовой борьбы, определяющей пути истории человечества со времён зарождения цивилизации, может быть только один исход. Капиталисты вроде Эндрю Карнеги сами копают могилы, в которых их класс будет похоронен. Капитализм неминуемо породит бесклассовое общество.

Разумеется, раз Марксу удалось объяснить исторические процессы на основе науки, в Боге никакой необходимости нет. Вера в божество заставляет человека жить с ощущением унизительной зависимости. Словно опиум, религия вводит подсевших на неё людей в состояние сонной пассивности, мороча им головы фантазиями о провидении и загробной жизни. Ей прикрываются и во все времена прикрывались эксплуатирующие классы. Маркс, внук раввина и сын новообращённого лютеранина, отрицал как иудаизм, так и протестантизм, рассматривая их как «различные ступени развития человеческого духа, как различные змеиные кожи, которые сбрасывает с себя история, а самого человека – как змею, меняющую кожу» [898]. Изгнанный из Рейнской области и из нескольких европейских столиц за насмешки над набожностью Фридриха Вильгельма IV, он прибыл в Лондон, испытав на себе, для чего всевозможные деспоты используют религию. Она – вовсе не рупор угнетённых, а инструмент угнетения, использующийся, чтобы заглушить их протест. Христианство стремится изменить мир и даже заявляет, что ему это уже удалось; но это – всего лишь иллюзии, «эпифеномены», как именовал их Маркс, пузыри, возникающие на поверхности грандиозных потоков производства и обмена. Идеи и идеалы христианства не могут существовать независимо от породивших их материальных сил. Предполагать, что они могли повлиять на исторический процесс, – значит дремать в опиумном притоне. После того как Маркс призвал к пробуждению, не осталось никаких оправданий для этой пагубной наркотической зависимости. Вопросы морали и справедливости, которыми так долго было одержимо христианство, ныне отодвинуты в сторону: наука сделала их ненужными. О капитализме Маркс рассуждал, как человек, не обременённый моральными предрассудками. Его сочинения не пропитаны фимиамом эпифеноменов. В основе всех его оценок и прогнозов лежат наблюдаемые законы. «От каждого по способностям, каждому по потребностям!» [899] Этот лозунг ясностью подобен научной формуле.

В действительности, конечно, с формулами он не имел ничего общего. Его происхождение было ясно каждому, кто читал Книгу Деяний святых апостолов. «И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» [900]. Не раз в истории христианства коммунизм ранней Церкви вдохновлял новых радикалов. Маркс, объявив вопросы морали и справедливости эпифеноменами, скрыл за сложным термином истинные корни своего восстания против капитализма. Как-то раз он пошутил, что без бороды «не может обойтись ни один пророк» [901]. Возможно, в этой шутке было больше правды, чем осознавал сам знаменитый бородач. Несмотря на все усилия, он не мог придерживаться бесстрастного тона. Его откровенное негодование по поводу судьбы несчастных ремесленников, лишившихся работы и оказавшихся на улице, маленьких детей, днём и ночью трудящихся на фабриках, жителей колоний, выбивающихся из сил, чтобы у буржуа в чае был сахар, наглядно демонстрировало, что он вовсе не перерос моральные суждения. Предложенный Марксом взгляд на мир подпитывался уверенностью, явного источника которой в созданной им экономической модели не обнаруживалось. Она проистекала из гораздо более глубоких недр. Раз за разом лавовый поток его возмущения прорывался сквозь твёрдую оболочку научного языка. Маркс называл себя материалистом, но его мировоззрение подозрительно напоминало взгляды Отцов Церкви: мир был для него полем битвы между грандиозными силами добра и зла. Коммунизм был для него «призраком» – грозным и могущественным духом. А ужасы капитализма не давали покоя Марксу так же, как Оригену – демоны: «Капитал – это мёртвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живёт тем полнее, чем больше живого труда он поглощает» [902]. Человек, освободившийся от эпифеноменов, не использует подобные выражения. Описывая свою модель классовой борьбы, Маркс употреблял такие слова, как «эксплуатация», «порабощение», «алчность». От холодных расчётов экономистов в них меньше, чем от гораздо более древнего языка библейских пророков, утверждавших, что им даровано Божественное откровение. Если Маркс и в самом деле предлагал своим последователям освобождение от христианской религии, то это освобождение подозрительно напоминало её корректировку.

Разумеется, Ленин и другие участники съезда, состоявшегося в Лондоне весной 1905 г., отнеслись бы к подобному сравнению презрительно. Они не сомневались, что религия – опиум для народа, и считали, что после победы пролетариата она должна быть полностью уничтожена. Все формы угнетения следует ликвидировать. Цель оправдывает средства. Ленин был твёрдо привержен этому принципу. Его настойчивость уже привела к расколу в рядах последователей Маркса. В лондонском съезде 1905 г. принимали участие лишь те, кто причислял себя к большевикам – представителям большинства. Коммунистов, вставших в оппозицию к Ленину – готовых сотрудничать с либералами, колебавшихся, когда речь заходила о насилии, опасавшихся, что стремление Ленина создать жёстко организованную и дисциплинированную партию приведёт к диктатуре, – они считали не коммунистами, а всего лишь сектой. Большевики, словно донатисты, категорически отказывались идти на какие-либо компромиссы с существующим миром. Словно табориты, они с нетерпением ожидали наступления апокалипсиса и установления рая на земле. Словно диггеры, они отчаянно стремились сделать землю, принадлежащую аристократам и монархам, собственностью всего народа, общей сокровищницей. Ленин, о котором говорили, что он восхищается и мюнстерскими анабаптистами, и Оливером Кромвелем, не презирал всё прошлое целиком: ведь в нём можно было найти немало знамений грядущего. История подобна полёту неумолимой стрелы. Капитализму грозит неминуемый крах. Человечество вновь обретёт рай, потерянный им в начале времён. А сомневающимся достаточно прочесть пророчества великого учителя, чтобы обрести уверенность.

Час спасения был уже близок.

XIX. Тень

Сомма, 1916 г.

Хуже всего была не сама война, а путь на фронт. «Уж поверь, многие наложили в штаны» [903]. За два года, минувшие с начала войны, Отто Дикс видел всё. В 1914 г. он незамедлительно записался добровольцем в артиллерию. Тогда людям казалось, что победа будет одержана быстро. Германия обладала самой большой военной мощью в Европе. Через десять лет после смерти Фридриха Вильгельма IV Пруссия стала ядром обширной Германской империи. Её король, как некогда Оттон Великий, был провозглашён цезарем – точнее, кайзером. Разумеется, такое величие вызывало зависть. С востока Германии угрожала Россия, с запада – Франция; они стремились сокрушить империю, зажав её в тиски. Британцы, опасаясь, что их владычеству над морями вскоре придёт конец, присоединились к французам. Нескольких недель хватило германской армии, чтобы пронестись через нейтральную Бельгию и достигнуть севера Франции. Опьянённым успехами немцам казалось, что Париж вскоре падёт. Но французы сумели сплотиться – и их столица по-прежнему дразнила германских солдат, оставаясь для них недосягаемой. Западный фронт покрылся глубокими ранами траншей. Ни одной из сторон не удавалось решительно перейти в наступление. Теперь, однако, на берегу реки Соммы армии Великобритании и Франции пытались совместными усилиями проделать дыру в лабиринте германской обороны. Всё лето гремела битва. Ещё на подступах к Сомме Дикс был оглушён звуком артиллерийских орудий – такой громкости он не мог себе даже представить – и увидел, что западный горизонт сияет, подобно молниям. Всё вокруг было разрушено; Дикса окружали поваленные деревья, обломки и грязь. По ночам ему снилось, как он пробирается сквозь развалины и протискивается сквозь узкие дверные проёмы. Однако, когда Дикс наконец прибыл на позиции, страх его покинул. Служба в пулемётной батарее его одновременно возбуждала и успокаивала. Ему даже удавалось время от времени рисовать.

Ещё в годы учёбы в Высшей школе художественного ремесла в Дрездене, саксонском городе, славившемся своей красотой, Дикс экспериментировал с разнообразными стилями. Когда началась война, ему было всего двадцать три года; родившись в небогатой семье, он всеми силами стремился сделать себе имя. Оказавшись на Сомме, среди бесконечной бойни в грязи, он стал свидетелем сцен, которые ни один живописец прошлых веков не мог даже вообразить. По ночам, когда он, съёжившись, рисовал при свете карбидной лампы, вспышки выстрелов освещали нейтральную полосу и искорёженные тела, висящие на колючей проволоке. Каждое утро рассвет озарял усеянную воронками панораму смерти. Первого июля, в первый день битвы, пулемётные очереди скосили почти двадцать тысяч британских солдат, безуспешно пытавшихся занять траншеи противника; ещё сорок тысяч были ранены. Всего за две недели по каждому метру немецких позиций было выпущено более 300 килограммов снарядов. Изобретались новые способы убийства людей. Пятнадцатого сентября чудовищные машины, которые создавшие их британцы назвали танками, впервые выкатили на поле боя, сметая всё на своём пути. К концу месяца летающие машины принялись регулярно сбрасывать бомбы на траншеи противника. Лишь в конце ноября бойня остановилась. Потери превышали миллион человек. Диксу, согнувшемуся за пулемётом, казалось, что преобразился весь мир. «С человечеством, – писал он, – происходят демонические перемены» [904].

Многие, впрочем, считали, что сражаются на стороне ангелов. За год до начала войны в Саксонии был воздвигнут величественный монумент в память о кровавом триумфе над Наполеоном. Центром мемориала стала колоссальная статуя архангела Михаила с пылающим мечом в руке. В том, что борьба Германии с враждебными державами подобна войне, которую ангелы ведут с демонами, были убеждены даже на самом верху. Кайзер, видя, что война затягивается, а последствия морской блокады Германии становятся всё заметнее, ещё сильнее поверил в то, что британцам помогает сам дьявол. В свою очередь, патриотично настроенные британцы говорили то же самое о немцах с самого начала войны. Епископы и газетчики объединились, чтобы вбить эту мысль в головы соотечественников. Немцы опустились до «грубого и беспощадного военного язычества» [905], вроде того, от которого их тысячу лет назад стремился спасти Бонифаций. Они вновь начали поклоняться Вотану. «Таймс» писала, что «в Германии на христианство начинают смотреть как на отжившую веру» [906].

Но диванным воякам, возможно, легче было поверить в это, чем солдатам в окопах. Недалеко от линии фронта, в городке Альбер, находилась базилика, увенчанная золотой статуей Богоматери с Младенцем. Годом ранее в шпиль попал снаряд; но статуя каким-то чудом не упала. Среди солдат – как британских, так и немецких – начались пересуды: говорили, что сторона, которая собьёт статую, неминуемо проиграет войну. Но многие, обратив взоры к Пресвятой Деве, задумывались не о том, кому достанется победа, а о страданиях обеих сторон. «Фигура, прежде триумфально венчавшая башню собора, – писал один британский солдат, – ныне склонилась, словно переживая величайшее горе» [907]. Богоматерь, в конце концов, знала, что такое оплакивать сына. Неудивительно, что среди мучений и горя, воцарившихся во всей Европе, образ распятого Христа в глазах многих приобрёл новую силу. Разумеется, обе стороны стремились использовать это в своих целях. В Германии морскую блокаду сравнивали с гвоздями, пронзившими тело Христа; в Британии история о канадском пленнике, распятом немцами, превратилась в пропагандистское клише. Так или иначе, в душах самих солдат, ежедневно рисковавших запутаться в колючей проволоке, попасть под град пулемётных выстрелов или погибнуть от прямого попадания снаряда, не покидавших долины смертной тени, распятие находило особый отклик. Христос страдал, как и они. Солдаты, сражавшиеся в битве на Сомме, с удивлением отмечали, что придорожные кресты, побитые и изрешечённые пулями, несмотря на повсеместное опустошение, выстояли. Даже на протестантов, даже на атеистов это производило впечатление. Солдаты представляли себе, что Христос принимает участие в их несерьёзных беседах в траншеях и не оставляет их в часы бессилия и боли. «Сомнений нет, мы знаем, что Ты здесь!» [908]

Отто Дикс в окопах много думал о страданиях Христа. Он был воспитан в лютеранской вере и взял с собой во Францию Библию. За время службы он видел достаточно артиллерийских атак, чтобы их последствия начали напоминать ему вид Голгофы. Как художник он не мог не отметить сходство страшного зрелища гибели солдата на металлическом обломке с распятием. И всё же Дикс отказывался – до такой степени, что британские пропагандисты сочли бы это подтверждением всех своих опасений насчёт немецкого характера, – признать, что страдания Христа не были бесполезными. Он считал, что искать в них смысл – значит держаться за ценности раба. «Быть распятым, погрузиться в глубочайшую бездну жизни» – это уже награда. В 1914 г. Дикс добровольцем отправился на войну, чтобы познать границы жизни и смерти, понять, что чувствуешь, когда вонзаешь в живот противнику штык и поворачиваешь его в ране; когда на твоих глазах твой товарищ получает пулю в лоб; когда повсюду «голод, блохи и грязь» [909]. Он верил: лишь благодаря такому опьяняющему опыту в человеке пробуждается сверхчеловек (Übermensch). Быть свободным – значит быть великим, а быть великим – значит быть ужасным. К этому убеждению Дикс пришёл вовсе не в результате чтения Библии. Стремление избавиться от рабского мировоззрения, упиваясь всеми качествами, подходящими для господина, представляло собой осознанный отказ от христианской морали со свойственным ей вниманием к слабым, бедным и угнетённым. Траншея посреди поля боя, страшнее которого история ещё не знала, казалась Диксу подходящей точкой обзора. Он считал, что наблюдает за крушением порядка, просуществовавшего девятнадцать веков. Помимо Библии, с собой у него была ещё одна книга. Изложенная в ней философия так его вдохновила, что в 1912 г., ещё во время учёбы в Дрездене, он вылепил из гипса бюст её автора в натуральную величину. Это была его первая скульптура и первая его работа, которую купила галерея. Критики, оценив обвисшие усы, мощную шею и суровый взгляд из-под густых бровей, признали: перед ними вылитый Фридрих Ницше.

«Разве мы не слышим ещё шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? – и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили!» [910] Близ Соммы, где всё живое превратилось в месиво из грязи, пепла и изуродованных тел, читавший эти строки солдат должен был дрожать от мысли о том, что жертвоприношение на самом деле ничего не искупает. Ницше написал их ещё в 1882 г. Он сочинил притчу о безумце, который в светлый полдень зажёг фонарь и побежал на рынок, где никто не поверил его словам о том, что Бог истёк кровью под ножами людей. Трудно было предположить, что из Ницше вырастет такой кощунник. Он был сыном лютеранского пастора, благочестивого провинциала, который назвал его в честь Фридриха Вильгельма IV. Не по годам развитый Фридрих стал профессором, когда ему было всего двадцать четыре; но всего через десять лет он отказался от этой должности и стал бедным, но благородным бродягой. В конце концов его настигло тяжёлое психическое расстройство. Последние одиннадцать лет Ницше провёл в психиатрических лечебницах. Когда в 1900 г. его жизнь наконец оборвалась, казалось, что он потратил её впустую: книги, которые он судорожно писал, пока не сошёл с ума, мало у кого вызывали интерес. Слава пришла к Ницше уже после смерти. К тому времени, как в 1914 г. Дикс отправился на войну, захватив с собой труды философа, вокруг его фигуры в Европе велись нешуточные споры. Одни называли его самым опасным мыслителем всех времён и народов, другие провозглашали пророком. Многим казалось, что правы и те и другие.

Ницше был, конечно, не первым, чьё имя стало синонимом атеизма. Но никто – ни Спиноза, ни Дарвин, ни Маркс – до сих пор не решался с подобной невозмутимостью рассуждать о том, что убийство Бога может значить для общества. «Отрекаясь от христианской веры, выдёргиваешь этим у себя из-под ног право на христианскую мораль» [911]. К тем, кто думал иначе, Ницше испытывал глубокое отвращение. Философов он игнорировал как тайных священников. Социалисты, коммунисты, демократы – все, по его мнению, заблуждались. «Наивность – как будто от морали могло что-нибудь остаться, если бы не существовало санкционирующего Бога» [912]. К энтузиастам Просвещения, именовавшим себя рационалистами и при этом верившим, что у людей от рождения есть права, Ницше относился с презрением. Источником их учения о достоинстве человека был вовсе не разум, а та самая вера, от которой, как они самонадеянно полагали, им удалось избавиться. Декларации прав – лишь мусор, оставшийся, когда отступила волна христианства: бесцветные обломки, валяющиеся на побережье. Бог мёртв, но в грандиозной пещере бывшего христианского мира по-прежнему видна его тень – огромная и пугающая. Возможно, она задержится там на долгие века. Христианство господствовало два тысячелетия. Избавиться от него не так-то просто. Его мифы никуда не исчезнут; замаскировавшись под нечто секулярное, менее мифическими они от этого не стали. «Такие призраки, как достоинство человека, достоинство труда…» [913] – христианские во всех отношениях.

Рассуждая так, Ницше вовсе не стремился польстить христианству. Он презирал тех, кто, держа в руках обагрённые кровью Бога ножи, продолжал придерживаться христианской морали, не только за это мошенничество, но и за сами их убеждения. Сам Ницше полагал, что забота об униженных и страдающих – яд, не имеющий со справедливостью ничего общего. Он радикальнее, чем большинство богословов, углубился в самые шокирующие аспекты христианской веры:

«…что по силе прельстительности, дурмана, усыпления, порчи равнялось бы этому символу „святого креста“, этому ужасному парадоксу „Бога на кресте“, этой мистерии немыслимой, последней, предельной жестокости и самораспинания Бога во спасение человека?..» [914] Ницше, как и Павел, знал, что распятие – это соблазн, скандал. Однако его, в отличие от Павла, это отталкивало. Он считал, что зрелище мучений Христа было наживкой для людей могущественных, что оно убедило их – здоровых и сильных, красивых и храбрых, властных и уверенных в себе, – что землю должны унаследовать те, кто от природы их хуже – кроткие и голодные. «Взаимная помощь, забота и польза постоянно вызывают и поддерживают чувство могущества…» [915] В христианском мире благотворительность стала инструментом доминирования. Но христианство, встав на сторону всего расстроенного, слабого и жалкого, сделало человечество больным. Идеалы сочувствия и равенства перед Богом порождены не любовью, а ненавистью: ненавистью глубочайшей и величайшей, преобразившей самый характер морали, ненавистью, которой до той поры не видел мир. В этом, по мнению Ницше, заключалась революция, которую начал Павел – «гений в ненависти», «фальшивомонетчик» [916]. Слабые одолели сильных, рабы победили господ.

«Осквернено хитрыми, тайными, невидимыми малокровными вампирами! Не побеждено – только высосано!.. Скрытая мстительность, маленькая зависть стали господами!» [917] Ницше оплакивал хищников Античности со страстью профессора, посвятившего жизнь изучению их цивилизации. Он восхищался греками не вопреки их жестокости, а именно из-за неё. Его взгляды были так далеки от представлений о Древней Греции как о земле сияющего рационализма, что шокированные студенты отказывались посещать его занятия. Ницше, как и де Сад, ценил в древних их умение получать удовольствие от причинения страданий, превратить наказание в праздник, продемонстрировать, что «в те времена, когда человечество не стыдилось ещё своей жестокости, жизнь на земле протекала веселее, чем нынче, когда существуют пессимисты» [918]. Сам Ницше был близоруким и болезненным человеком, страдавшим от тяжёлых приступов мигрени, но это не мешало ему восхищаться древними аристократами и их невниманием к больным и слабым. Он полагал, что общество, ставящее в центр жалких, само становится жалким – и именно поэтому объявил христиан зловредными кровопийцами. Недовольный тем, что христианство усмирило римлян, он сожалел и о том, что оно присосалось к другим народам. Сильнее, чем немцев, Ницше презирал только англичан; от национализма он был настолько далёк, что в двадцать четыре года отказался от прусского гражданства, да так без гражданства и умер; и всё же судьба далёких предков его печалила. До прихода Бонифация в лесах Саксонии жили люди, чья жажда ярких, насыщенных ощущений делала их хищниками не хуже львов – они были племенем «белокурых бестий». Но потом явились миссионеры. «И вот он слёг, больной, жалкий, озлобленный на самого себя; полный ненависти к жизненным порывам, подозрений ко всему, что было ещё сильным и счастливым. Словом, „христианин“…» [919] Диксу, переносившему все крайности Западного фронта, не нужно было почитать Вотана, чтобы чувствовать себя свободным.

«Даже войну, – записал он у себя в дневнике, – следует считать естественным явлением» [920]. Она была пропастью, над которой человек становился канатом, натянутым между животным и сверхчеловеком. Сражаясь близ Соммы, Дикс не видел причин отказываться от такой философии. И всё-таки она могла показаться бледной. Немногие солдаты в траншеях задумывались, как Ницше, о том, что, может быть, нет ни истины, ни ценности, ни смысла самого по себе, – и только осознав это, человек перестаёт быть рабом. Насилие, принявшее невероятные масштабы, обескровило Европу, но не сделало большинство её жителей атеистами. Напротив, оно утвердило их в вере. Как иначе можно было осмыслить такой ужас? Как часто случалось прежде, среди горя и резни многим христианам показалось, что граница между землёй и небом завораживающе тонка. Война затягивалась, за 1916-м наступил 1917 г., чувствовалось приближение конца времён. В португальской деревне под названием Фатима несколько раз наблюдали явление Богоматери, пока на глазах у огромной толпы солнце не начало танцевать, словно исполнилось пророчество Книги Откровения о том, что на небе явится великое знамение: «жена, облеченная в солнце» [921]. В Палестине британцы одержали решительную победу в месте Армагеддон и отвоевали у турок Иерусалим. В Лондоне министр иностранных дел издал декларацию, поддержав создание на Святой земле национального очага для еврейского народа. Многие христиане сочли, что это предвещает Второе пришествие Христа.

Но Христос не вернулся, и мир не рухнул. В 1918 г. германское командование предприняло масштабную попытку разгромить противников раз и навсегда. Грандиозная операция получила название «Михаэль» в честь архангела Михаила. Натиск достиг пика – и ослаб. Восемь месяцев спустя война была окончена. Германия запросила мира. Кайзер отрёкся от престола. Отто Дикс вернулся с фронта. В Дрездене он рисовал изувеченных офицеров, истощённых детей и измученных проституток. Повсюду он видел нищих. Перекрёстки облюбовали банды агитаторов: коммунистов, националистов, босых бродяг, предрекавших конец света и призывавших человечество родиться заново. Диксу ни до кого из них не было дела. Если ему предлагали вступить в политическую партию, он отвечал, что скорее пойдёт в бордель. Он по-прежнему читал Ницше. «Страшнейшее землетрясение вызовет и огромную потребность одуматься, а вместе с тем возникнут новые вопросы» [922].

Тем временем в подвалах, пропахших пивом и потом, мужчины с пронзительными голосами вещали о евреях.

Триумф воли

Проблемные жильцы могут испортить жизнь любой домохозяйке. Времена в Берлине наступили тяжёлые, овдовевшей Элизабет Зальм нужно было как-то сводить концы с концами, но её терпение не было безграничным. Этот молодой человек постоянно попадал в неприятности. Сначала он подселил к себе в комнату свою подругу Эрну Йенике – бывшую проститутку, терпеть которую у себя в квартире не пожелала бы ни одна респектабельная вдова. Затем к нему стали приходить какие-то мужчины: они изо всех сил колотили в дверь фрау Зальм, не обращали на хозяйку никакого внимания и всю ночь обсуждали политику. В конце концов 14 января 1930 г. терпение фрау Зальм лопнуло. Она потребовала от Йенике покинуть квартиру. Та отказалась. Фрау Зальм пошла в полицию. Там ей предложили решить проблему самостоятельно. В отчаянии вдова направилась в местную пивную, где она надеялась найти друзей своего покойного мужа. Фрау Зальм не ошиблась: они все были там, в дальней комнате. Они выслушали её, но помочь отказались. Да и с чего им было ей помогать? К ней они не испытывали симпатии. Муж её был человеком твёрдых убеждений, а вдова отказалась похоронить его так, как он сам бы того хотел. Друзья готовы были всё организовать, а она взяла и обратилась к местному пастору. И вот она стояла в таверне, где всё напоминало о совершённом ею кощунстве. Кроваво-красные флаги, зачитанные до дыр священные тексты, иконы на стенах и подобие алтаря в углу – с цветами и фотографией Ленина.

Большевики прошли большой путь с тех пор, как в 1905 г. они посетили Лондонский музей естественной истории. Партия, на съезде которой тогда присутствовало меньше сорока делегатов, ныне управляла огромной и древней империей. Столь велика была Россия, что в ней проживало до четверти всех христиан мира. Её монархи презрительно относились к претензиям Римской курии, считая себя наследниками Византии и именуя свою церковь Православной. Но в самопровозглашённом Третьем Риме началась революция. В 1917 г. монархии в России пришёл конец. Власть захватили большевики во главе с Лениным. Избранный народ Маркса – пролетариат – получил свою землю обетованную – коммунистическую Россию. Всем, кто не был достоин жить в этом раю – от членов императорской семьи до крестьян, владевших парой коров, – было уготовано истребление. Такая же судьба ждала и Церковь. Сам Ленин колебался, опасаясь, что злить верующих контрпродуктивно, но логика революции не знала пощады. «Религия и коммунизм несовместимы ни теоретически, ни практически» [923]. От священников следовало избавиться. В 1918 г. имущество Церкви была национализировано. Епископов расстреливали, распинали вниз головой или сажали в тюрьму. В 1926 г., превратив прославленный монастырь в исправительно-трудовой лагерь, коммунисты убили двух зайцев одним выстрелом; но многим казалось, что процесс отучения народных масс от опиума идёт слишком медленно. В 1929 г. эта ответственная задача была поручена организации, недвусмысленно названной «Союзом воинствующих безбожников». Перед ней поставили цель уничтожить религию раз и навсегда; по расчётам, на это должно было уйти лет пять. Были организованы целые миссии, по стране разъезжали целые поезда. В отдалённых уголках Сибири, где христианство не было распространено повсеместно, хватали шаманов и сбрасывали их с самолётов, предлагая им полетать. Безбожники готовы были добраться до каждого оплота суеверия, чтобы уничтожить местные святыни, устранить религиозных лидеров, разогнать тьму невежества и зажечь свет разума. Они не сомневались: религии – беспочвенным фантазиям, надуманным пророчествам, бессмысленному самообману – неизбежно придёт конец. Со времён Маркса это было научно доказано.

Многие за пределами Советского Союза – так теперь называлась бывшая Российская империя – с ними соглашались. Именно поэтому тем январским днём фрау Зальм не удалось достучаться до друзей покойного мужа. Но их возмущение ярко демонстрировало парадокс, над которым иронизировал ещё Ницше. Коммунисты, считавшие погребение в соответствии с церковным обрядом своего рода кощунством, не столько отвергали христианство, сколько косвенно признавали родство с ним. К 1930-м гг. всё больше и больше христиан приходили к сбивающему с толку выводу, что большевики – приверженцы идеи с глобальными претензиями и бескомпромиссными принципами – представляют собой передовой отряд некой «антицеркви» [924]. Как когда-то Григорий VII, они втоптали притязания императора в снег; как Иннокентий III, они боролись с реакционными силами огнём, создав подобие инквизиции; как Лютер, они глумились над наростами суеверий; как Уинстенли, они объявили землю общей сокровищницей, а всех возражавших подвергли суровому наказанию. Тысячу лет стремление крестить мир в водах реформации, чтобы увидеть его родившимся заново, было отличительной чертой латинского христианского мира. В Европе это стремление не раз принимало форму революции; в земли, где привыкли мыслить по-другому, оно не раз приносило с собой разрушение. Вооружившись учением немецкого экономиста, Ленин поступил с русским православием не лучше, чем Кортес – с богами ацтеков. О том, что традиция ревностного миссионерства, корнями уходящая в христианство, может послужить не дальнейшему распространению, а искоренению христианской религии, большинство христиан не могли и подумать, – слишком жестокой казалась эта мысль. Но самые проницательные всё понимали. Безбожие Советского Союза было не столько отречением от Церкви, сколько мрачной, убийственной пародией на неё. «Большевистский атеизм – это проявление новой религиозной веры» [925].

Мечта о создании нового порядка на руинах старого; о Царстве святых, которое продлится тысячу лет; о Страшном суде, на котором несправедливые будут отделены от справедливых и приговорены к геенне огненной – эти картины вставали перед воображением верующих христиан с древнейших времён. Христианские власти беспокоились по поводу того, куда могут завести такие устремления, и всячески стремились их контролировать; но, несмотря на эти попытки, элементы желанного апокалипсиса, размываясь, переплетаясь, раз за разом приобретали новые контуры. В Германии они постепенно превращались в обширные метастазы. Не все участники военизированных формирований в Берлине были коммунистами. На улицах происходили ожесточённые стычки. Перепробовав всё, фрау Зальм напоследок упомянула имя проблемного жильца – и все в дальней комнате пивной разом вскочили. В один миг настроение собравшихся резко переменилось. Несколько мужчин вместе с фрау Зальм покинули заведение и направились к ней в квартиру. Несколькими днями ранее в коммунистической газете был напечатан недвусмысленный лозунг. Той ночью, затаившись на кухне, фрау Зальм, дожидаясь звона колокольчика, с помощью которого она обычно объявляла о приходе гостей, три бойца готовились отозваться на призыв из газеты: «Бей фашистов, где бы они ни прятались!» [926]

Это название заставляло вспомнить о пышности Древнего Рима. Фасциями назывались пучки розог, которые телохранители, приставленные к выборным магистратам, носили в качестве символов власти. Однако не все римские магистраты получали власть в результате выборов. Во времена тяжёлых кризисов требовались чрезвычайные меры. Юлий Цезарь, одержав победу над Помпеем, был провозглашён диктатором: эта должность позволяла ему править государством единолично. Каждый из его телохранителей носил на плече вставленный в пучок розог топор. Ницше, предрекая великие потрясения и отказ от малодушного христианского учения о равенстве и сострадании, предсказывал и то, что вожди этой революции станут «изобретателями образов и призраков» [927]. Время подтвердило его правоту. Фасции стали эмблемой исключительно успешного движения. В 1930 г. Италия, как и две тысячи лет назад, управлялась диктатором. Бенито Муссолини когда-то был социалистом; однако, читая Ницше, под конец Великой войны он начал мечтать о воспитании новых людей, элиты, достойной фашистского государства. Муссолини изображал из себя одновременно нового Цезаря и лицо светлого будущего. По его задумке, из соединения древнего и современного, сплавленных в единое целое раскалённым добела гением вождя, должна была родиться новая Италия. То приветствуя толпы сторонников так называемым римским салютом, то пилотируя самолёт, он осознанно пытался стереть из памяти сограждан весь период христианской истории. Конечно, в Италии, глубоко католической стране, ему пришлось согласиться на определённую автономию для Церкви; но план Муссолини состоял в том, чтобы полностью подчинить её, сделав служанкой фашистского государства. Его более решительные сторонники прямо говорили о том, о чём он думал. «Да, мы сторонники тоталитаризма! И мы хотим оставаться ими с утра до вечера, ни на что не отвлекаясь» [928].

В Берлине тоже были сторонники подобных взглядов. Штурмовики, верившие одновременно в расовые теории и в подчинение всех личных интересов общему благу, именовали себя национал-социалистами (Nationalsozialisten). Их противники, высмеивая эти претензии, звали их «наци»; но за насмешкой скрывался страх. Национал-социалисты радовались тому, что их оппоненты ненавидят их. По их понятиям, вражеская ненависть была хорошим знаком: она была наковальней, на которой они собирались выковать новую Германию. «Не сострадание, а храбрость и твёрдость спасают жизни, поскольку война – состояние непрерывное» [929]. В Германии, как и в Италии, фашизм пытался соединить блеск и жестокость Древнего мира с аналогичными проявлениями современного. Для христианского нытья в этом образе будущего не было места. Нацисты верили, что наступила новая эра, и собирались выпустить «белокурых бестий» из монастыря. Адольф Гитлер, в отличие от Муссолини, не мог претендовать на звание интеллектуала; но ему это и не было нужно. За свою жизнь он успел пожить в ночлежке, получить ранение в битве на Сомме и попасть в тюрьму за попытку устроить путч. В конце концов он уверовал в то, что загадочное провидение призывает его преобразить мир. Нахватавшись философских и научных идей, он пришёл к убеждению – скорее интуитивному, – что судьба человека определяется кровью. Гитлер считал, что никакой общей морали нет, что русский – совсем не то, что немец, что все нации разные, а народ, отказывающийся повиноваться внутренним позывам, обречён на вымирание.

Нацисты верили, что в счастливые дни своей юности германский народ жил в единстве со своими лесами, что он сам тогда был чем-то наподобие дерева – не суммой ветвей и листьев, а органическим целым. Изменилось всё, по их мнению, потому, что загрязнена была взрастившая «нордическую расу» почва, отравлен был жизненный сок, отрублены были конечности. Единственным решением им казалась хирургическая операция. Наряду с представлениями о расе, как о чём-то первобытном, в основе их политики лежали клинические формулировки теории эволюции. Вдохновение они черпали не только из древних хроник, но и из дарвинистских учебников. Гитлер считал истребление тех, кто стоял на пути его программы, не преступлением, а обязанностью. Он отмечал, что обезьяны уничтожают «все маргинальные элементы» как чуждые стае, и полагал, что то, что справедливо для мартышек, ещё справедливее для людей [930]. Он верил, что человек как участник борьбы за существование должен брать пример с других видов и беречь чистоту расы, что подобное поведение – не жестокость, а норма жизни.

Хорста Весселя, молодого человека, три месяца жившего в квартире фрау Зальм, этот манифест не просто убедил – он его наэлектризовал. Вессель, будучи сыном пастора, ещё в юности превратился в «восторженного ученика Адольфа Гитлера» [931]. Энергию, которую он мог бы посвятить Церкви, он отдал вместо этого делу национал-социализма. За один только 1929 г. он успел выступить с «проповедями» на пятидесяти с лишним митингах. Как пасторы вроде его отца устраивали на улицах пение религиозных гимнов, так и он собрал оркестр и маршировал с ним по районам, где сильны были коммунисты. Одна из песен, которые он написал для оркестра, была посвящена мученикам, шествующим рядом с живыми однопартийцами. Она стала самой известной. Неудивительно, что друзья мужа фрау Зальм вскочили, едва услышав его имя. Расквитаться с Весселем хотелось каждому уважающему себя коммунисту. Именно поэтому вечером 14 января трое из них стояли у двери его комнаты, ожидая звона колокольчика. О том, что именно они планировали сделать, потом велись споры. Возможно, они не лукавили, утверждая, что всего лишь собирались его побить. Возможно, выстрел в голову в самом деле был трагической случайностью. Так или иначе Вессель получил тяжёлое ранение, попал в больницу и умер через пять недель. Ещё больше дело осложняло то, что убийца Весселя был сутенёром, на которого когда-то работала Эрна Йенике. Чем дольше полиция расследовала убийство, тем более запутанными казались детали. Ясно было одно: Весселя похоронили как уличного драчуна, убитого в потасовке.

Однако руководство организации, членом которой был Вессель, смотрело на это дело совсем иначе. Йозеф Геббельс, как и Гитлер, был воспитан в католической вере. Христианство он, конечно, тоже презирал; но он понимал, какое место оно по-прежнему занимало в воображении большинства немцев и каким образом можно было обратить это на пользу нацистскому движению. Будучи талантливым пропагандистом, Геббельс догадался, что из Весселя можно сделать мученика. Выступив с речью на его похоронах, он театрально объявил, что покойник ещё восстанет вновь. «Словно Сам Господь, – вспоминал позднее один из участников мероприятия, – освятил Своим святым дуновением свежую могилу и флаги, благословляя покойного и всех, кто был с ним связан» [932]. Через месяц Геббельс публично сравнил Весселя с Христом. Шли годы, от уличных драк нацисты перешли к установлению своей власти над всей страной, но убитый штурмфюрер продолжал служить им в качестве воплощения святости, вождя мучеников. Церковные лидеры, сознавая, что упрекать нацистов за богохульный китч стало опасно, в большинстве своём предпочли прикусить язык. Нашлись и те, кто продемонстрировал им своё полное одобрение. В 1933 г. Гитлер был назначен канцлером, а во многих протестантских церквях Германии в честь ежегодного празднования Реформации спели «Песню Хорста Весселя». В кафедральном соборе Берлина пастор без зазрения совести вторил Геббельсу. В своей проповеди он заявил, что Вессель умер так же, как Иисус. Для верности он добавил, что Гитлер «послан Богом» [933].

Но если кому-то из христиан казалось, что подобные заигрывания обеспечат им благосклонность нацистского руководства или даже влияние на него, они глубоко заблуждались. Те, кто пародировал христианство, вовсе не собирались отдавать ему должное, а стремились вышибить клин клином. Юные наци, собравшись в лесу, сжигали Библии, чтобы продемонстрировать, что они «презирают все культы мира, кроме идеологии Гитлера» [934]. А на Рейне девушки праздновали день рождения Весселя, танцуя ночью в древнеримских амфитеатрах и молясь его духу, «чтобы он сделал из них хороших рожениц» [935]. Так сын пастора стал уже не просто святым, а целым богом.

Бонифаций, отправившийся за Рейн двенадцать веков назад, видел нечто похожее. Существование в землях, считавшихся христианскими, откровенно языческих практик привело его в такой ужас, что он посвятил борьбе с ними значительную часть жизни. Теперь над его наследниками нависла гораздо более страшная угроза. В VIII в. миссионеры, отправлявшиеся в Германию, могли рассчитывать на поддержку франкской монархии. От нацистов ожидать подобной поддержки не приходилось. В 1928 г. Гитлер заявлял, что его движение – христианское, но чем дальше, тем враждебнее он был настроен по отношению к христианству. Христианская мораль с её заботой о слабых всегда казалась ему чем-то трусливым и позорным. Оказавшись у власти, он счёл претензии Церкви на независимость от государства – старинное наследие григорианской революции – прямым вызовом тоталитарной миссии национал-социализма. Хотя поначалу он, как Муссолини, действовал осторожно, а в 1933 г. даже подписал конкордат с папством, продолжать в том же духе он не собирался. Христианскую мораль он обвинял в том, что казалось ему явлениями гротескными: в том, что алкоголики беспорядочно плодились, пока его однопартийцы пытались содержать семьи, в том, что пациенты психиатрических лечебниц жили в чистоте и комфорте, пока здоровые дети спали по трое в одной кровати, в том, что калекам доставались деньги, которые он предпочёл бы тратить на здоровых. Он считал, что национал-социализм должен покончить с подобным идиотизмом, что время церквей прошло, а новому порядку, если он стремится продержаться тысячу лет, нужны новые люди – «сверхлюди».

К 1937 г. Гитлер принял решение расправиться с христианством раз и навсегда. Его раздражало то, что церковные лидеры недовольны государственной программой стерилизации умственно отсталых и калек. Лично он настаивал на обязательной эвтаназии и собирался прибегнуть к этому решению в случае войны. Ему нужно было как-то убедить немецкий народ поддержать то, что не противоречило, на его взгляд, ни примеру древности, ни самому современному научному мышлению. Разумеется, исполнить то, что он считал судьбой немцев, мешала им бацилла сострадания. В рядах СС (Schutzstaffeln) – военизированной организации, ставшей самым действенным орудием воли Гитлера, – к уничтожению христианства относились как к особой миссии. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер разработал пятилетнюю программу, в результате выполнения которой, по его расчётам, религия должна была быть искоренена, иначе существовал реальный риск, что христианство снова станет бичом «белокурых бестий». Он полагал, что нежелание немцев принимать меры, необходимые для того, что нацисты называли «оздоровлением расы», попросту неразумно: «твердящие раз за разом, что Бог умер на кресте из жалости к слабым, больным и грешникам, требуют потом, чтобы носителей генетических заболеваний оставляли в живых во имя жалости, идущей против природы, и неправильно понятого гуманизма» [936]. Наука ведь доказала раз и навсегда, что сильный должен и обязан уничтожать слабых.

Гитлер пришёл к выводу, что христианство нанесло самый мощный удар по человечеству, что недостаточно просто искоренить религию, которой, по его убеждению, удалось уничтожить Римскую империю и породить большевизм. Она не могла возникнуть из ниоткуда. Руководители нацистов считали, что найти источник инфекции, породившей такую чуму, – задача первостепенной важности, что необходимо срочно решить её, чтобы строить новое будущее немецкого народа на прочных основаниях. Разумеется, бациллу эту они собирались искоренить.

«И единою чёрною волей сковать…»[937]

Великобритания воевала с нацистской Германией уже больше четырёх лет. За это время Оксфорд почти не пострадал от немецких бомбардировок, но расслабляться было нельзя. По этой причине вечером 17 января 1944 г. профессор англосаксонского языка Роулинсона и Босуорта рапортовал в штаб, расположенный на севере города. Джон Рональд Руэл Толкин как уполномоченный гражданской обороны доносил о воздушных налётах с 1941 г., но эта обязанность не была для него слишком обременительной. В этот раз он засиделся допоздна, беседуя с другим уполномоченным. Сесил Рот, как и Толкин, преподавал в университете. Он был иудеем, автором многих книг о еврейской истории – в частности, биографии Манассе бен-Израиля. Два профессора хорошо ладили и отправились по своим комнатам только после полуночи. Рот, зная, что Толкин – набожный католик, и заметив, что у него нет наручных часов, одолжил ему свои, чтобы тот не проспал утреннюю мессу. Около семи утра он постучал в дверь комнаты Толкина, чтобы убедиться, что тот встал. Толкин уже проснулся, но всё ещё лежал в кровати и раздумывал, успеет ли добраться до церкви. «Но появление этого кроткого иудея и то, как серьёзно посмотрел он на чётки у моего изголовья, решило дело» [938]. Словно луч света во тьме, поглотившей всё светлое, доброта Рота поразила Толкина. Он был до того растроган, что разглядел в ней что-то эдемское. «Просто-таки мимолётный отблеск непадшего мира!» [939]

Для Толкина это не была фигура речи. Он верил в то, что каждая история повествует в конечном счёте о падении. Как некогда Августин, он относился к истории человечества как к истории человеческих пороков. Мир, который в любимой им древнеанглийской литературе именовался Срединной землёй, оставался для него тем же, чем был всегда: полем великой битвы между добром и злом. В 1937 г., за два года до начала войны, Толкин приступил к работе над произведением, которое должно было стать отражением этой вечной христианской темы. «Властелин Колец» тесно связан с культурой, изучению которой он посвятил всю жизнь, – культурой христианского мира раннего Средневековья. Конечно, созданное воображением Толкина Средиземье не показалось бы знакомым ни Беде, ни Бонифацию. Они не нашли бы в нём ни привычных контуров истории и географии, ни христианства, ни Бога. На страницах романа Толкина встречаются люди, но также и представители других рас: эльфы и гномы, волшебники и ходячие деревья. Есть даже полурослики, которых он назвал хоббитами. Эти существа с огромными волосатыми ногами и смешными именами напоминают персонажей детской сказки, потому что изначально ими и были. Но написать детскую книгу Толкину показалось недостаточным. Масштабы его амбиций были эпическими. Августин писал о граде Божьем, который его враги «будут стеснять, тревожить, ставить в безвыходное положение тяжкими напастями», но град, несмотря ни на что, «не оставит воинствующего положения» [940]. Этот образ непримиримого противостояния силам зла вдохновлял королей и святых молодого христианского мира; вдохновил он и Толкина. Пользуясь языками, на которых они говорили, и текстами, которые они писали, перемешивая исторические эпизоды так, что всё вместе приняло очертания сна, он стремился создать фантазию, которая была бы истинной – в том смысле, который угоден Богу. Он надеялся, что другие, прочитав его книгу, тоже обнаружат в ней эту истину.

Будучи католиком, Толкин верил, что вся история человечества свидетельствует о Христе. Поэтому он не видел причин оправдываться за то, что своё знание о самом себе и своё недовольство жизнью, как она ему виделась, он облёк «в одеяние легенд и мифов» [941]. И всё же на его художественные произведения оказали влияние не только древние песни. Толкин своими глазами видел сердце тьмы своего века. В молодости он целился в немецких солдат, среди которых были Отто Дикс и Адольф Гитлер, лёжа в грязи близ Соммы. В 1944 г. воспоминания об ужасах резни всё ещё не давали ему покоя. «Там! – кричал он, измазанными в тине руками показывая вниз. – Там лица! Мертвые!» [942] Пугающий образ павших воинов, чьи тела навечно остались в болоте, соединил в себе ужасы эпохи машин и средневековые картины ада. О демонах, восседающих на гигантских птицах без перьев или управляющих боевыми машинами, Толкин писал как человек, видевший сражения в небе над траншеями и танки, сотрясающие нейтральную полосу. Саурон, тёмный властелин, чьи мрачные замыслы угрожали всему Средиземью, правил землёй под названием Мордор, напоминающей одновременно о преисподней, как её, возможно, представлял себе Григорий Великий, и о громадном военно-промышленном комплексе с чёрным дымом от печей, заводами по производству боеприпасов и мусорными свалками. Символом владычества Саурона во «Властелине Колец» стало жестокое надругательство над деревьями и цветами, напоминающее о шрамах, оставленных Великой войной в Бельгии и во Франции.

Толкин всё ещё работал над романом, а над миром уже нависла новая тень недавних несчастий и невиданных ужасов. Толкин был убеждён, что история человечества повествует о войне света и тьмы, начавшейся в незапамятные времена и требующей от тех, кто принял сторону добра, особой бдительности. Но во что-то подобное верили и нацисты. Безусловно, их главари, говоря о миссии национал-социализма, предпочитали избегать подобных выражений. Им больше нравился язык дарвинизма. За год до вторжения в Польшу, ставшего началом очередной ужасной войны в Европе, Гитлер утверждал, будто его идеология представляет собой «холодный взгляд на реальность, основанный на научных фактах и их теоретическом осмыслении» [943]. Победы, одержанные его военной машиной, должны были продемонстрировать, что его народ в самом деле подходит на роль «расы господ». Помимо этого, они предоставляли ему возможность решить вопрос, который казался ему крайне насущным. Нацистские учёные, разрабатывавшие для него иерархии рас, евреев вообще не желали причислять ни к одной из них. К ним нацисты относились как к «контррасе», как к вирусу, считая себя не преступниками, а докторами, борющимися с инфекцией наподобие тифа. Ещё 9 ноября 1938 г. прекрасная синагога, построенная в Кёльне на деньги Оппенгеймов, была уничтожена. Она была лишь одним из множества принадлежавших евреям зданий, которые стали жертвами волны поджогов, прокатившейся в этот день по Германии.

В результате завоеваний Гитлера щупальца его ненависти вырвались за пределы Германии. Ещё до войны они проникли в наполненный книгами кабинет Толкина. В 1938 г. немецкий издатель, пожелавший опубликовать его повесть, написал ему, чтобы уточнить, не является ли Толкин по происхождению евреем. Толкин ответил: «К превеликому моему сожалению, кажется, среди моих предков представителей этого одарённого народа не числится» [944]. Толкин не сомневался, что расистские взгляды нацистов антинаучны. Но он отвергал их прежде всего как христианин. Будучи специалистом по средневековой литературе, он, разумеется, знал, какую роль сыграла Церковь, к которой он принадлежал, в формировании негативного отношения к иудеям и в гонениях на них. Но сам он видел в евреях отнюдь не крючконосых кровопийц из средневековых наветов, а «священный народ мужественных людей, сынов Израилевых, законных детей Божьих» [945]. Эти слова из древнеанглийской поэмы об Исходе были особенно дороги Толкину: он сам перевёл их на современный английский язык. Их создатели отождествляли себя с теми, кто совершил Исход, – так же, как и Беда Достопочтенный. В этой поэме Моисей изображён могучим королём, «владыкой мужчин, предводителем дружины» [946]. Пока нацисты пытались овладеть водами Атлантики и землями России, Толкин вдохновлялся древней поэзией, создавая собственный эпос. Важнейшим элементом сюжета стало возвращение короля, наследника опустевшего трона. Толкин дал ему имя Арагорн. Демонические полчища Мордора напоминают армию фараона; Арагорн, вернувшийся из изгнания, чтобы избавить своих людей от рабства, многим схож с Моисеем. Как когда-то Беда у себя в монастыре, Толкин у себя в кабинете придумывал героя одновременно христианского и иудейского.

Это начинание не было причудой эксцентричного профессора. Многие христиане Европы, став свидетелями величайшей катастрофы в истории еврейского народа, выражали солидарность с иудеями. Набожный католик Толкин делал то, что до него уже делали римские папы. В сентябре 1938 г. тяжелобольной Пий XI объявил себя семитом «в духовном смысле слова». Через год, когда Польша уже была захвачена немецкими войсками, его преемник обратился к верующим с первым папским посланием. Пий XII, сожалея о том, что мечи вспахали кровавые борозды, процитировал Павла: «Нет ни Еллина, ни Иудея…» [947]. Со времён древней Церкви эту фразу использовали для демонстрации различия между христианством и иудаизмом. Христиане, считавшие свою Церковь матерью всех народов, всегда противопоставляли себя иудеям, не желавшим отказываться от своей самобытности, чтобы слиться с массой остального человечества. Но нацисты не видели между ними большой разницы. Когда Пий XII процитировал Книгу Бытия, осуждая тех, кто забыл об общем происхождении всех людей и об обязанности народов проявлять милосердие друг к другу, нацистские теоретики разразились бранью. Им казалось очевидным, что всеобщая мораль – выдумка евреев. Некоторые из них заявили, что не желают, чтобы их детям рассказывали «еврейский миф» об общем происхождении немцев, римлян, негров и евреев от Адама и Евы.

Перед христианами, столкнувшимися с режимом, который решительно отвергал фундаментальные постулаты их веры – единство рода человеческого, обязанность заботиться о слабых и о страдающих, – вставал выбор. Лежала ли на Церкви – как объявил ещё в 1933 г. пастор Дитрих Бонхёффер – «безусловная обязанность по отношению к жертвам любого общественного строя, даже если эти жертвы не принадлежат к числу христиан»? [948] Сам Бонхёффер ответил на этот вопрос, став участником заговора против Гитлера и оказавшись в концлагере, где его ожидала казнь через повешение. Многие христиане, как и он, с честью вынесли выпавшее на их долю испытание. Одни высказывались публично. Другие действовали тайно, всеми силами стараясь спасти соседей-евреев: прятали их в погребах и на чердаках, понимая, что сами рискуют жизнью. Церковные лидеры, разрываясь между стремлением осудить, подражая пророкам, немыслимые преступления и страхом за будущее христианства, занимались невероятной эквилибристикой. «Они сожалеют о том, что папа молчит, – признал Пий XII в приватной беседе в декабре 1942 г., – но папа не может говорить. Если бы он заговорил, стало бы только хуже» [949]. Возможно, его критики были правы, и он всё равно обязан был высказаться. Но Пий осознавал, что его влияние не безгранично. Зайдя слишком далеко, он бы потерял возможность делать то, что ему всё-таки удавалось делать. Это хорошо понимали сами евреи. Свою летнюю резиденцию папа сделал убежищем для пяти сотен человек. В Венгрии священники раздавали сертификаты о крещении, зная, что за это их могут расстрелять. В Румынии папские дипломаты убедили правительство не депортировать местных евреев, и перевозившие их поезда были задержаны «по причине плохой погоды». Члены СС презрительно называли папу раввином.

Но немало было среди христиан и тех, кто пошёл на поводу у нацистского зла и вошёл в царство теней. Изображая евреев одновременно отсталыми и чересчур образованными, отвратительными и угодливыми, нацистская пропаганда, разумеется, опиралась на пропаганду прежних веков. Многие мифы нацистов были вдохновлены христианскими мифами. Биологи, пытавшиеся обосновать антисемитизм рационально, задействовали стереотипы, корнями уходящие, в конечном счёте, в Евангелия. «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» [950]. Полагая, что иудеи добровольно приняли на себя ответственность за смерть Христа, многие христиане в разные периоды христианской истории объявляли их слугами дьявола. Прошло восемьсот лет с тех пор, как папа признал клеветническими утверждения о том, что иудеи подмешивают кровь христианских младенцев в свой ритуальный хлеб, а в Польше до сих пор находились священники, которые готовы были в это поверить. В Словакии евреи были изгнаны из столицы, а затем со всей территории страны созданным немцами марионеточным режимом, во главе которого стоял священник. Повсюду от Франции до Балканского полуострова и даже в самом Ватикане многие католики до того ненавидели коммунизм, что считали нацизм меньшим из двух зол. Даже епископы порой произносили червивые слова [951] об истреблении евреев. В Хорватии епископ Загребский написал министру внутренних дел, протестуя против их депортации; но он с лёгкостью признал существование в стране «еврейского вопроса» и согласился, что евреи, конечно, виновны в «преступлениях» [952] – правда, не уточнил, в каких. В итоге три четверти хорватских евреев – более тридцати тысяч человек – были убиты.

Но нигде не царила столь грозная тень, как в самой Германии. Не только средневековое христианство лило воду на мельницу нацизма. Замешана оказалась и Реформация. Взгляды Лютера на иудаизм как на вероисповедание, пронизанное лицемерием и законничеством, по-прежнему разделяли многие. Некоторым из них, ослеплённым бравадой национал-социализма, собственная вера начала казаться слишком бледной. Они готовы были признать, что парады со знамёнами и орлами приобщают человека к высшим силам успешнее, чем пыльные церковные скамьи; что Иисус был не евреем, а представителем «нордической расы» – голубоглазым блондином. Этот тезис, которого придерживался сам Гитлер, навёл некоторых протестантов на мысль о возможности создания новой, нацистской формы христианства. В 1939 г. в Вартбурге – там, где Лютер некогда работал над переводом Нового Завета на немецкий язык, – видные богословы собрались, чтобы возродить ересь Маркиона. Основной оратор провозгласил начало второй Реформации и призвал протестантов очистить христианство от всякого налёта еврейства. Накануне новой войны многим казалось, что победа национал-социализма неизбежна, что тех, кто окажет ему поддержку, ждёт достойная награда, что христиане смогут выждать время, держа свои мысли при себе, сожалея, быть может, о творящемся зле, но одобряя конечную цель. Так думали эти богословы. Возможно, Гитлер и впрямь пощадил бы эту церковь крови, расистскую, подобную трупу: падшее христианство могло бы стать мощным и ужасным орудием национал-социализма. Его приверженцы могли бы принять участие в подготовке планов массового уничтожения людей и в составлении графиков отправки этих людей в концлагеря, а затем поздравить друг друга с успехом своего начинания, стараясь не замечать доносящегося с улицы запаха горящих тел, и не сомневаться в том, что всё, сделанное ими, было сделано во имя Христа.

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» [953]. Ницше – человек, отказавшийся от гражданства, презиравший национализм и называвший евреев величайшим народом в истории человечества, – предупреждал о том, какой хаос неизбежно воцарится в результате смерти Бога. Добро и зло станут понятиями относительными. Моральные принципы лишатся опоры. Ужасное насилие будет твориться в огромных масштабах. Даже ярых приверженцев ницшеанства столкновение со всем этим на практике могло повергнуть в дрожь. Отто Дикс не только не восхвалял нацистов за то, что они перевернули мир с ног на голову, – он испытывал к ним отвращение. Со своей стороны, они объявили его дегенератом. Его уволили из Дрезденской академии, где он преподавал. Выставлять свои картины ему было запрещено. В поисках вдохновения он обратился к Библии. В 1939 г. он изобразил гибель Содома. В пожираемом огнём городе безошибочно угадывался Дрезден. Картина оказалась пророческой. Когда противникам Германии удалось переломить ход войны, британские и американские самолёты принялись разрушать немецкие города. В 1943 г. в ходе операции, названной «Гоморра», волна огня накрыла значительную часть Гамбурга. В самой Великобритании епископ по имени Джордж Белл, близкий друг Бонхёффера, выступил с открытым протестом. «Если можно принуждать жителей страны к миру, причиняя им страдания, почему бы не разрешить мародёрство, поджоги, пытки, убийства, изнасилования?» [954] Но от его упрёков отмахнулись. Епископу холодно объяснили, что на войне с таким ужасным противником, как Гитлер, нет места излишней гуманности и моральной щепетильности. В феврале 1945 г. настал черёд Дрездена. Прекраснейший город Германии был превращён в пепел. К тому моменту, как в мае 1945 г. её руководство согласилось на безоговорочную капитуляцию, в руинах лежала большая часть страны. После освобождения узников нацистских лагерей смерти, когда стало ясно, насколько масштабные планы геноцида строил Гитлер, немногие в Великобритании испытывали угрызения совести. Добро одержало победу над злом. Цель оправдывала средства.

Но некоторым победа казалась практически поражением. В 1948 г., через три года после смерти Гитлера, Толкин закончил работу над «Властелином Колец». Кульминацией повествования стало свержение Саурона. Он и его приспешники до последнего стремились завладеть страшным оружием – Кольцом, обладающим убийственной силой; оно позволило бы владыке Мордора покорить всё Средиземье. Кольцо обнаружили противники Саурона; разумеется, он боялся, что они используют эту грозную силу против него. Но они поступили иначе. Они уничтожили Кольцо: ведь настоящая сила заключается не в использовании власти, а в готовности добровольно отказаться от неё. В это – как христианин – верил Толкин. Именно поэтому в последний год войны с Гитлером он сожалел о том, что она стала делом, которое «в конечном счёте ведёт ко злу. Ибо мы пытаемся победить Саурона с помощью Кольца. И даже преуспеем (по крайней мере, на то похоже). Но в качестве расплаты, как ты и без меня знаешь, мы наплодим новых Сауронов» [955]. Толкин спорил с теми, кто утверждал, что «Властелин Колец» основан на событиях XX в.; но на сами эти события он, бесспорно, смотрел через призму собственного творения. На мире концлагерей и атомной бомбы отпечатались контуры далёкой эпохи – эпохи, когда над полями сражений можно было услышать взмахи крыльев ангелов, и всюду в Срединной земле случались настоящие чудеса. В книге Толкина не так много эпизодов, в которых её глубоко христианский посыл прочитывается явно, но каждый из них введён в повествование не случайно. Толкин уточнил, что падение Мордора произошло 25 марта. Не позднее III в. этот день стал считаться днём, когда Христос воплотился во чреве Девы Марии – и днём, когда Он был распят.

После долгой редактуры первая часть «Властелина Колец» была наконец опубликована в 1954 г. Большинство критиков были в лучшем случае озадачены, в худшем – настроены откровенно презрительно. Книгу, в которой всё напоминало о далёком прошлом, утверждалось, что добро и зло существуют на самом деле, смаковалось сверхъестественное, искушённые интеллектуалы сочли инфантильной. «Немногие взрослые люди, – поморщился один критик, – осилят эту вещь больше одного раза» [956]. Но он ошибся. Популярность романа всё росла и росла. Всего за несколько лет она стала феноменальным бестселлером. Ни одна из книг, написанных в годы войны, не имела такого коммерческого успеха. Толкина это очень радовало. Когда он работал над «Властелином Колец», он думал не столько о гонорарах, сколько о цели, которую до него ставили перед собой и Ириней, и Ориген, и Беда. Он стремился донести красоту христианства до тех, для кого она не была очевидна. Колоссальный интерес к роману он счёл подтверждением того, что ему это удалось. «Властелин Колец» стал самым популярным художественным произведением XX в., Толкин – самым популярным христианским писателем своей эпохи.

Но успех Толкина свидетельствовал не только о неослабевающей способности христианства воздействовать на человеческое воображение. Многим критикам не понравилось то, что «Властелин Колец» – история со счастливым концом. Саурон был повержен, полчища Мордора – разгромлены. Но победа досталась силам добра дорогой ценой. Погибло, ослабло или ушло то, что было некогда прекрасным и сильным. Королевства людей уцелели, но остальные расы Средиземья постигла иная судьба. На страницах романа владычица эльфов говорит о противоборстве с тенью как о растянувшемся на века поражении [957]; то же самое чувствовал и сам Толкин. «Собственно говоря, я – христианин, и притом католик, так что в моих глазах история – не что иное, как „продолжительное поражение“, хотя в ней и содержатся (а в легендах представлены ещё более ясно и волнующе) образчики или отблески финальной победы» [958]. Толкину хотелось верить, что популярность «Властелина Колец» свидетельствует о грядущей «финальной победе» христианства; но она свидетельствовала и о его угасании. Религиозные убеждения Толкина отразились в его книге косвенно; если бы он говорил в ней о религии прямо, роман не имел бы такого беспрецедентного успеха у читателей. Мир менялся. Вера в существование зла в том смысле, который вкладывал в это слово Толкин и многие поколения христиан, страшившиеся подлинно сатанинской силы, ослабевала. Миновала половина XX в., и мало кто сомневался, что ад существует на самом деле, но все образы, ассоциировавшиеся прежде с этим словом, отступали на второй план перед воспоминаниями о вонючей грязи, колючей проволоке и силуэтах крематориев, построенных уроженцами земель, которые некогда были сердцем христианского мира.

XX. Любовь

Эбби-Роуд, 1967 г.

Воскресным вечером 25 июня прихожане церквей зажиточного лондонского района Сент-Джонс-Вуд спешили на вечерню. А у участников самой известной музыкальной группы в мире были другие планы. «Битлз» собирались принять участие в самом масштабном концерте. Впервые в истории прямые включения из разных стран должны были транслироваться одновременно на весь мир. Корпорация Би-би-си решила посвятить свой сегмент выступлению Джона Леннона, Пола Маккартни, Джорджа Харрисона и Ринго Старра. Трансляция велась из студии «Эбби-Роуд», расположенной на одноимённой улице Лондона. Именно здесь последние пять лет записывались композиции «Битлз», которые навсегда изменили популярную музыку, а самих музыкантов сделали кумирами всей планеты. И вот 350 миллионов слушателей одновременно услышали их новый сингл. Это была радостная, легко запоминающаяся песня, похожая на гимн. Напеть её припев способен был каждый. А её посыл перевели на множество языков и записали на картонных табличках – для всей «глобальной деревни». Цветы, серпантин, воздушные шары создавали атмосферу праздника. Прерываясь, чтобы пожевать жвачку, Джон Леннон пел, предлагая миру средство решения проблем, которое не вызвало бы нареканий ни у Аквината, ни у Августина, ни у святого Павла. All you need is love. «Всё, что тебе нужно, – это любовь».

В конце концов, Бог есть любовь. Так сказано в Библии [959]. Две тысячи лет люди задумывались над этим откровением. «Люби – и делай, что хочешь» [960]. За долгие века многие христиане не раз пытались следовать этому наставлению Августина. Ведь если люди будут поступать так, то, выражаясь словами одного гуситского проповедника, «рай откроется нам, милосердие умножится, и не будет недостатка в совершенной любви» [961]. Но что, если вокруг волки? Что делать овцам? Сами участники «Битлз» выросли в мире, травмированном войной. Значительную часть их родного города Ливерпуля сровняли с землёй немецкие бомбардировщики. Опыта они набирались в Гамбурге, в клубах, где работали бывшие нацисты, лишившиеся конечностей. Даже теперь, когда они пели о мире, над миром нависала тень конфликта. За три недели до трансляции из «Эбби-Роуд» на Святой земле началась война. Там, где шагали библейские патриархи, лежали теперь почерневшие обломки египетских и сирийских самолётов. Израиль – «национальный очаг», обещанный еврейскому народу британцами ещё в 1917 г., но созданный только в 1948 г., – всего за шесть дней одержал невероятную победу над соседями, поклявшимися его уничтожить. Иерусалим, град Давида, впервые со времён цезарей перешёл под власть евреев. Но отчаяние и страдания тех, кто был изгнан с земли, когда-то называвшейся Палестиной, от этого лишь усугубились. Казалось, по всему миру разгорается вышедшая из-под контроля ненависть – словно напалм в джунглях Вьетнама. Самым грозным был конфликт между двумя мировыми сверхдержавами, СССР и США. Одержав победу над Гитлером, советские солдаты не ушли из Центральной Европы. В старинных христианских столицах – Варшаве, Будапеште, Праге – были созданы коммунистические правительства. Железный занавес разделил континент на две части. Обе стороны обладали ядерным оружием, способным уничтожить всё живое на Земле. Риски выросли до масштабов поистине апокалиптических. Человечество в своей гордыне посягнуло на право, которое во все времена считалось божественной прерогативой: право устроить конец света.

В таких условиях – разве любви было достаточно? Призыв «Битлз» тут же подвергся насмешкам, но в своей вере в любовь музыканты были не одиноки. Десятью годами ранее на юге США баптистский пастор по имени Мартин Лютер Кинг размышлял о том, что имел в виду Христос, когда призывал своих последователей любить даже врагов. «Эта заповедь – вовсе не благочестивое требование мечтателя-утописта. Она абсолютно необходима для выживания нашей цивилизации. Да, именно любовь спасёт наш мир и нашу цивилизацию – любовь даже к врагам» [962]. Кинг, в отличие от «Битлз», не говорил, что любить легко. Он сам был чернокожим и обращался к чернокожей пастве, живущей в обществе, в котором угнетение встроено в саму его основу. Гражданская война положила конец рабству, но расизм и сегрегация никуда не исчезли. Об этом позаботились юристы и не гнушались напоминать линчевавшие чернокожих толпы. Тысячи человек состояли в Ку-клукс-клане – военизированной организации, члены которой пели религиозные гимны, поджигали огромные кресты и нападали на афроамериканцев. Белые пасторы в лучшем случае закрывали на это глаза, а в худшем – активно участвовали в деятельности клана. Пробудить совесть в этих клириках и в тех, кто слушал их проповеди, и стремился Кинг. Он был гениальным оратором, прекрасно знал Библию и сам мог говорить почти библейским языком. Обладал он и ещё одним редким талантом: он умел организовывать мирные демонстрации. Забастовки, бойкоты, марши – раз за разом Кинг использовал эти инструменты, чтобы вынудить власти отменить дискриминационные законы. Ему удалось добиться успехов, которые сделали его фигурой национального масштаба – и во многих разожгли ненависть. В его дом бросили зажигательную бомбу; самого его неоднократно сажали за решётку. Но Кинг никого никогда не ненавидел в ответ. Он понимал, что может выпасть на долю человека, решившегося свидетельствовать о Слове Божьем. Весной 1963 г., сидя в тюрьме, он написал письмо, в котором рассуждал о том, как святой Павел проповедовал Евангелие свободы там, где в нём особенно нуждались, невзирая на любые риски. Призывая белых священников прервать молчание и выступить против несправедливости, от которой страдают чёрные, Кинг ссылался как на авторитет Аквината, так и на авторитет своего тёзки, Мартина Лютера. Отвечая на обвинения в экстремизме, он напоминал о примере Самого Спасителя. Кинг заявил, что законы, санкционировавшие ненависть и преследование представителей одной расы представителями другой, нарушил бы Сам Христос. «Разве Иисус не был экстремистом в любви?» [963]

Кампания по борьбе за гражданские права вернула христианству центральную роль в американской политике, которую оно утратило ещё до гражданской войны. Разбудив сонную совесть белых христиан, Кинг заставил свою страну вступить на новый путь – путь преображения. Слова о любви, подобные словам Павла, для которого она была важнее пророчеств, знания, даже веры, вновь стали революционными. Кинг мечтал о том, что будет явлена Слава Господа – и её узрит всякая плоть. Его мечта нашла отклик всюду в Америке – в кофейнях Западного побережья и в церквях Алабамы, в кампусах университетов и в бастующих цехах, среди адвокатов и среди мусорщиков, – побудив американцев устремиться к бурной реке справедливости и к непрерывному потоку добродетели. Он предложил им тот же образ прогресса, который в XVIII в. вдохновлял квакеров и евангельских христиан на борьбу за отмену рабства, – только теперь, в 1960-х гг., искрой, от которой это пламя разгорелось ярче прежнего, стала вера самих афроамериканцев. Голосом протеста стал голос церквей, в которых молились чернокожие. Речь не только о величественном пастырском баритоне самого Кинга, но и о музыке, раздававшейся из радиоприёмников и стереосистем по всей Америке. Во время пикетов и маршей 1950-х чернокожие протестующие пели песни, унаследованные от мрачных времён неволи: о Моисее, спасающем свой народ от рабства, об Иисусе Навине, сокрушающем стены Иерихона. В 1960-х начало казаться, что хоровое пение песен в жанре госпел действительно способно преобразить мир: что «перемены придут» [964]. Джеймс Браун, выросший в нищете, но ставший самым изобретательным и дерзким из всех чернокожих певцов-суперзвёзд, положил начало жанру фанк, вдохновившись музыкой, звучавшей в одной особенно колоритной церкви евангельских христиан. Браун был человеком предприимчивым – то пел дифирамбы капитализму, то объявлял во всеуслышание, что гордится тем, что родился чёрным, – но он никогда не забыл, сколь многим обязан Объединённому дому молитвы за всех людей Церкви на холме веры апостольской. «В людях, достигших святости, больше огня» [965].

Словно ароматом благовоний, идеалами и лозунгами движения за гражданские права чернокожих дышали даже те, кто никогда не бывал внутри «чёрной» церкви. То, что участники «Битлз» верили в важность любви не меньше, чем Кинг, и принципиально отказывались выступать в местах, где существовала сегрегация, разумеется, не делало их – как сказал бы Джеймс Браун – святыми. Правда, Леннон и Маккартни впервые встретились на церковном празднике, но с тех пор и они, и остальные участники четвёрки потеряли свою детскую христианскую веру. Маккартни называл её «штукой для святош» [966]: одиноким женщинам, пользующимся пудрой, которую они хранят в банке у двери [967], оно, может, и подходит, но не группе, покорившей весь мир. Церкви – это что-то старомодное и скучное, а «Битлз» – совсем наоборот. В Англии даже нашёлся епископ, который стал утверждать, что традиционное христианское понимание Бога устарело и что нет правил, кроме любви. Когда в 1966 г. в интервью газете Леннон заявил, что «Битлз» уже «популярнее Иисуса» [968], это мало кого удивило. Лишь четыре месяца спустя, когда его высказывание было перепечатано в американском журнале, последовала грозная реакция. В США пасторы давно уже относились к «Битлз» с подозрением – особенно на юге, в так называемом Библейском поясе. Там проповедники – неосознанно вторя Леннону – объявляли битломанию формой идолопоклонства. Некоторые даже опасались того, что за ней стоят коммунисты. Многим евангельским христианам – пристыжённым призывами Кинга к покаянию, сбитым с толку моральным пылом, зародившимся за пределами их церквей, напуганным тем, что их дочери визжали и чуть ли не писались при виде четырёх странноватых англичан, – этот повод выбросить пластинки «Битлз» на помойку принёс благословенное облегчение. А расисты, не внявшие призывам борцов за права чернокожих, восприняли его как вызов на бой. Члены Ку-клукс-клана воспользовались случаем, чтобы выставить себя защитниками протестантских ценностей. Уничтожив в огне пластинки, они принялись сжигать парики. Узнаваемая лохматая причёска участников «Битлз» сама по себе казалась клановцам кощунством. «По ним даже непонятно, – огрызался один, – белые они или чёрные» [969].

Но всё это никак не изменило взглядов Леннона на христианство. Для участников «Битлз», в отличие от Мартина Лютера Кинга, понимание любви как силы, наполняющей мир жизнью, не было связано с внимательным чтением Священного Писания. Им оно представлялось чем-то само собой разумеющимся. Лишившись якоря богословия, христианское понимание любви, способствовавшее активизации движения за права чернокожих, пустилось в плавание по волнам ещё более психоделическим. К лету 1967 г. «повеселели» [970] не только «Битлы». Дорожки и таблетки распространились повсеместно. Странные люди, украшавшие свои длинные волосы цветами, приводили евангельских христиан в ужас. Какие ещё нужны доказательства, чтобы все поняли, что перемены происходят по воле Сатаны? А блаженные разговорчики о мире и любви – лишь прикрытие для наркотиков и секса. Две тысячи лет предпринимались попытки сдержать напор страстей – теперь, казалось, началось движение в обратном направлении. Доля истины в этих упрёках была, но христианские моралисты всё равно смотрелись чудовищно старомодно. В глазах любителей марихуаны проповедники были узколобыми фанатиками. Что могут знать о любви эти коротко стриженные мужчины, умеющие только краснеть да тыкать в других пальцами? «Лету любви» сопутствовало ощущение напряжённости, непреодолимого разрыва, борьбы противоположностей и культурной войны.

А в апреле следующего года застрелили Мартина Лютера Кинга. Казалось, что вместе с ним погибла целая эпоха: время, когда либералы и консерваторы, чёрные приверженцы прогресса и белые евангельские христиане ощущали – пусть и недостаточно сильно, – что их может объединить общая цель. Новость об убийстве Кинга молниеносно распространилась по всей Америке, и в больших городах – Чикаго, Вашингтоне, Балтиморе – разгорелся пожар. Воинственно настроенные чернокожие активисты, которым ещё при жизни Кинга казалось, что его пацифизма и слов любви явно недостаточно, вступили в жёсткое вооружённое противостояние с белой элитой. Многие из них открыто высмеивали христианство как религию рабов. А другие активисты после кампании Кинга стали требовать отмены тех ограничений, которые им казались не менее греховными. Если дискриминация в отношении чернокожих – зло, то чем хуже женщины? А гомосексуалы? Но те, кто задавал эти вопросы, не пытались, в отличие от Кинга, пробудить совесть евангельских христиан и напомнить им о ценностях, приверженность которым те и ранее декларировали, а посягали на фундаментальные принципы их веры. Пасторы в ответ заявляли, что место женщины у очага, что гомосексуализм – мерзость, что это – непреложные истины, навеки утверждённые самой Библией. Многие американцы, сбитые с толку тем, что творила бурная новая эра с моралью, начали смотреть на евангельскую веру как на надёжное убежище. Впрочем, некоторым это убежище стало казаться настоящей осаждённой крепостью. Значительная часть евангельских христиан восприняла феминизм и движение за права геев как атаку на христианство. А для многих феминисток и гей-активистов христианство стало символом всего, против чего они боролись: несправедливости, фанатизма, гонений. Ведь им говорили: «Бог ненавидит педиков!» [971]

Но угодна ли Богу такая ненависть? Консерваторы, обвинявшие своих оппонентов в нарушении библейских заповедей, опирались на двухтысячелетнюю христианскую традицию. Но не чужды ей были и либералы, выступавшие за гендерное равенство и права геев. Не случайно ведь образцом для подражания и источником вдохновения для них стал баптистский пастор. «Нет никакой дифференцированной шкалы, в соответствии с которой разным людям присуща разная ценность, – писал Кинг за год до гибели. – Личность каждого человека несёт в себе нестираемый отпечаток Создателя. Каждый человек достоин уважения, потому что Бог любит его» [972]. И её, могли бы добавить феминистки. Конечно, в словах Кинга чувствуется инстинктивная патриархальность христианского проповедника, но в них содержится и ответ на вопрос о том, почему в западном мире это в какой-то момент стало считаться проблемой. То, что все люди рождаются равными в своём достоинстве, – вовсе не самоочевидная истина. У древнего римлянина она могла бы вызвать смех. Чтобы бороться против расовой или гендерной дискриминации, нужна поддержка больших масс людей, объединённых верой в неотъемлемую ценность каждого человеческого существа. А источник этого принципа, как отмечал презиравший его Ницше, не Французская революция, не Декларация независимости, не Просвещение, а Библия. Противоречия, буквально взорвавшие западное общество в 1970-х гг., всегда явно присутствовали в посланиях Павла. В Послании к коринфянам апостол сказал, что жене глава – муж [973], а в Послании к галатам радостно объявил, что нет больше ни мужеского пола, ни женского [974]. Он сурово осуждал однополые отношения, но в то же время восторженно писал о любви. Он был воспитан как фарисей, прекрасно знал Закон Моисея, но провозгласил верховенство совести. Знание о том, как должно быть устроено справедливое общество, записано не на бумаге, а на скрижалях человеческого сердца. А это, как демонстрирует вся история христианства, – революционная формула.

«Дух дышит, где хочет…» [975] Сам Христос учил о том, что «времена-то меняются» [976]. Раз за разом христиане ощущали прикосновение Духа Божьего; раз за разом он приводил их к свету. Теперь же Дух принял новую форму. Он стал вибрацией, энергетикой – уже не христианской. А те, кто отказывался признать это, застревали на неправильной стороне истории. Концепция прогресса, освободившаяся от породившего её богословия, устремилась вперёд. Христианство за ней не поспевало. Перед церквями встал мучительно сложный выбор – сидеть в пыли, потрясая кулаками в бессильном гневе, или бежать со всех ног, отчаянно пытаясь догнать её. Следует ли разрешить женщинам становиться священниками? Следует ли по-прежнему обличать гомосексуальное поведение, называя его содомией, или можно и его восхвалять как любовь? Следует ли и дальше сдерживать сексуальные аппетиты христиан, или можно пойти на послабления? Лёгких ответов на эти вопросы не было. Те, кто относился к ним серьёзно, неизбежно ввязывались в бесконечные и болезненные споры. Те, кто смотрел на происходящее иначе, видел в них лишь очередное доказательство того, что христианство обречено, что Джон Леннон прав: «Оно испарится, усохнет. Я не собираюсь спорить на эту тему; я знаю, что я прав, и время покажет, что я был прав» [977].

Но атеисты и сами сталкивались с новыми вызовами. Не только христиане мучительно пытались примирить требования традиции и прогресса. Когда распался авторский дуэт Маккартни и Леннона, последний отпраздновал своё освобождение, написав песню, в которой в числе идолов, веру в которых он утратил, упоминались и Иисус, и «Битлз». А в октябре 1971 г. он выпустил новый сингл: Imagine («Представь»). В этой песне Леннон предлагал свой рецепт мира во всём мире. «Представь, что рая не существует, – пел он, – что под нами нет никакого ада». Но текст песни получился целиком и полностью религиозным. Мечтать о лучшем мире и о братстве людей в тех краях, где жил Леннон, принято было с древности. В годы расцвета «Битлз» он жил в Сент-Джорджес Хилл – на холме Святого Георгия, где за триста лет до него трудились диггеры. Впрочем, Леннон вовсе не стремился подражать Уинстенли: он поселился в элитном коттеджном посёлке, у него были в собственности «Роллс-Ройс» и бассейн. «Интересно знать, что они делают со своими деньжищами?» [978] Ещё в 1966 г. этим вопросом задавался один из пасторов. Ответом стал видеоклип к Imagine, в котором Леннон обходит свои громадные владения в Беркшире. Лицемерие атеиста Леннона, как и его мечты о мире во всём мире, было христианским до мозга костей. Но хорошему проповеднику всегда удаётся повести за собой свою паству. Поклонники Леннона, увидев, как он в своём огромном поместье поёт о воображаемом мире без собственности, не отвернулись от своего кумира. Ницше, должно быть, переворачивался в гробу: песня Imagine стала гимном атеистов. Леннону оставалось жить меньше десяти лет; когда его застрелил обезумевший фанат, его оплакивали не просто как половину величайшего авторского дуэта, а как настоящего мученика.

Не все, конечно, признали за ним этот статус. «С тех пор как он умер, он превратился в Мартина Лютера Леннона» [979]. Пол Маккартни слишком хорошо знал Леннона, чтобы уверовать в его святость. Однако, пошутив таким образом, он отдал дань уважения Кингу – человеку, влетевшему в свет тёмной чёрной ночи [980]. Как бы ни открещивался Маккартни от «штук для святош», он хорошо понимал, сколь привлекателен подобный образ. Когда в 1985 г. ему предложили помочь голодающим Эфиопии, приняв участие в самом масштабном концерте в истории, он сразу же согласился. Фестиваль Live Aid проходил одновременно на двух площадках – в Лондоне и в Филадельфии, Городе братской любви. Прямую трансляцию посмотрели почти два миллиарда человек. Музыканты, которые обычно занимались тем, что затаскивали в постель поклонниц и нюхали кокаин, выступали, чтобы накормить голодных. Когда на Лондон опустилась ночь, концерт на стадионе Уэмбли достиг кульминации. Прожекторы осветили Маккартни, сидящего за роялем. Он исполнил композицию Let it Be – последний сингл, выпущенный «Битлз», когда они ещё были вместе. «Когда я попадаю в беду, Мать Мэри приходит ко мне». О какой Мэри поётся в песне? Возможно, Маккартни не лукавил, утверждая, что имел в виду свою мать, но, может быть, – как подозревал Леннон и считали многие католики – речь здесь идёт о Деве Марии. Так или иначе той ночью пения его никто не слышал. У него сломался микрофон.

Это выступление замечательно иллюстрировало парадоксы эпохи.

Долгая дорога к свободе

За семь месяцев до концерта Live Aid его организаторы предложили многим выдающимся музыкантам Великобритании и Ирландии присоединиться к супергруппе, которую назвали Band Aid. Собравшись вместе и записав песню Do They Know It’s Christmas? («Знают ли они, что наступило Рождество?»), участники Band Aid собрали очень большие средства для помощи голодающим: благотворительный хит стал самым продаваемым синглом в истории британских чартов [981]. Несмотря на крашеные волосы, на переодевания, на пронесённые на студию пакетики с кокаином, это был проект, уходящий корнями в христианское прошлое. Рассказывая о масштабах голода и страданиях жителей Эфиопии, корреспондент BBC назвал сцены, которые ему довелось видеть своими глазами, «библейскими». Откликнувшись на этот зов, создатели Band Aid предприняли меры, вдохновлённые в конечном счёте примерами Павла и Василия. Убеждённость в том, что все нуждающиеся достойны помощи, что чужаки из далёкой страны – такие же братья и сёстры, как и ближайшие соседи, всегда была важнейшим элементом христианского учения. Жителей земель, которые уже давно перестали быть христианским миром, по-прежнему сильно волновали судьбы жертв обрушивающихся на далёкие страны трагедий: голода, землетрясений, потопов… Повышенное внимание международных организаций, занимающихся оказанием помощи, к Африке также не было случайным. Музыканты из Band Aid не были первыми, кто задался вопросом, знают ли африканцы, что наступило Рождество. В XIX в. это очень заботило евангельских христиан. Миссионеры продирались сквозь джунгли, добирались до земель, не нанесённых на карты, боролись с работорговлей и прилагали все усилия, чтобы принести на Чёрный континент свет Христа. «Филантропия, проникающая всюду, – это и есть христианство. Оно должно постоянно распространяться – это свидетельство его подлинности» [982]. Так писал о своей миссии самый известный исследователь той эпохи Давид Ливингстон. Хоть участники Band Aid и красили волосы, стремление творить добрые дела делало их его наследниками.

Впрочем, едва ли кому-то пришло бы в голову использовать это сходство в целях рекламы сингла. К 1980-м гг. вспоминать о том, как белые люди пытались учить африканцев жизни, стало стыдно. Даже память о таких миссионерах, как Ливингстон, чей крестовый поход против работорговцев-арабов нельзя назвать иначе как героическим, была омрачена. Составляя карту континента, он надеялся принести пользу местным жителям, а в результате проложил дорогу в африканские дебри завоевателям и эксплуататорам. Не прошло и десяти лет с тех пор, как в 1873 г. он умер от малярии, а британские авантюристы уже начали проникать в сердце Африки. Другие державы не пожелали отставать. Франция аннексировала значительную часть Северной Африки, Бельгия – Конго, Германия – Намибию. К началу Первой мировой войны почти весь континент оказался под властью иноземцев. Лишь эфиопам удалось отстоять свою независимость. Миссионеры по-прежнему стремились обращать местных в христианство, но вскоре обнаружили, что суровые реалии европейского владычества сводят их старания на нет. Могли ли африканцы поверить словам о Боге, встающем на сторону угнетённых и бедных, в то время как белые почитатели этого Бога захватывали и разграбляли их земли, заботясь лишь об алмазах, слоновой кости и каучуке? Существование колониальной иерархии, в которой чернокожим было отведено самое незавидное место, разительно противоречило проповедям миссионеров о том, что Христос умер на кресте ради всего человечества. К 1950-м гг., когда волна империализма в Африке начала отступать так же быстро, как она когда-то нахлынула, могло показаться, что такое же отступление суждено и христианству: церкви сожрут термиты, а из священных книг сделают целлюлозу. Вышло, однако, совсем наоборот.

Знали ли африканцы в конце 1984 г., когда Band Aid штурмовала британские чарты, о том, что приближается Рождество? Были, наверное, и те, кто не знал: многие оставались язычниками, многие исповедовали ислам. И всё же христиан среди африканцев к этому времени было уже около 250 миллионов; в начале века и десяти миллионов не набралось бы. После окончания эры колониализма распространение христианства не только не прекратилось: число его приверженцев стало расти невиданными темпами. Это был настоящий взрыв; ничего подобного не происходило со времён расширения христианского мира на заре Средневековья. Как тогда, так и теперь, после крушения имперского порядка христианство ожидал поразительный успех. Ещё в начале XX в., когда европейские державы казались непобедимыми, Библия стала для африканцев источником надежды на освобождение от иноземного господства. Как когда-то ирландские отшельники и англосаксонские миссионеры, ссылаясь на священный авторитет, смело укоряли королей, так и в Африке местные проповедники противостояли колониальным чиновникам. Некоторые даже возглавляли вооружённые восстания – и были за это казнены; некоторые, исполняя волю ангелов, ходили по деревням, где сразу же загорались языческие идолы; другие лечили больных и даже воскрешали мёртвых, за что их заковывали в кандалы раздражительные полицейские. Многим белым миссионерам эти пророки и их безумные речи о Святом Духе и силах тьмы казались воплощением дикости. Истеричные болтуны не стеснялись загрязнять чистый родник христианства своими примитивными суевериями! Но эти укоры свидетельствовали лишь о нервозности европейцев, которые прежде не могли и вообразить, что их вера когда-нибудь облачится в одеяния, отличающиеся от их собственных. Христиане из африканцев вовсе не шли на компромисс с язычеством своих предков, а, напротив, страшились его сильнее, чем любой иностранный миссионер: ведь они, как некогда Бонифаций, относились к древним культам, как к служению демонам. Даже через много лет после окончания колониального владычества африканцы переживали о том, что Европа смотрит на них свысока. «Мы благодарим её за то, что она для нас сделала, – заявил в 1977 г. Эммануэль Милинго, католический архиепископ Лусаки, – но мы относимся к ней, как к бабушке, и считаем, что ей следует переживать не о нас, а о собственной старости» [983].

Милинго верил в то, что злые духи реальны, и в то, что – с Божьей помощью – их можно изгнать из тех, кем они завладели. В 1970-х гг. он проводил в Замбии впечатляющие обряды экзорцизма. В Ватикане к его деятельности отнеслись с недоверием; в 1982 г. он был вызван в Рим, но и в Италии не без успеха занимался целительством. Если церковные лидеры Европы перестали верить в реальность демонических сил, это была их проблема, а не его. Разве грешно избавлять больного от бесов? Милинго не видел причин оправдываться: ведь он делал то же, что когда-то, если верить Евангелиям, делал Христос. Европейских епископов африканец упрекал в том, что их вера совсем ослабла: иначе они бы не сомневались в реальности библейских чудес и ужасов. Африканское происхождение – не помеха для того, кто желает постигнуть смысл христианства; скорее, наоборот – преимущество. «Я пока не вижу причин полагать, что Бог ошибся, сделав меня африканцем» [984]. В этом вызове скрыт намёк на внутреннюю убеждённость в том, что Африка вовсе не обязана откровением белым миссионерам. Ведь здесь всегда существовал очаг учения Христова. Если кто-то всерьёз полагал, что эфиопы не знают о Рождестве, он не просто заблуждался – он был максимально далёк от истины. Ещё псалмопевец предрекал, что Эфиопия «прострет руки свои к Богу» [985] – разумеется, так и вышло. Христианство стало здесь государственной религией ещё во времена Константина. Эфиопия уже 1700 лет оставалась христианской страной. Могли ли европейские королевства похвастаться чем-то подобным?

Конечно, эфиопы знали о Рождестве. Их пример с давних пор вдохновлял христиан всей Африки. Ярче всего об этом свидетельствовало то, что произошло на другом конце континента. В 1892 г. чернокожий южноафриканский священник, сытый по горло патерналистскими замашками белых единоверцев, основал церковь, которую он назвал Эфиопской (Ibandla laseTiyopiya). Спустя девяносто лет Южная Африка стала территорией святости. Местные церкви сравнивали её уже не только с Эфиопией. По всей стране были разбросаны Новые Иерусалимы. К северу от Трансвааля появилась новая гора Мориа. Ощутить присутствие Святого Духа можно было всюду – от Кейптауна до Зулуленда. Даже в церквях, появившихся в Южной Африке благодаря европейцам, чернокожие христиане взаимодействовали с божественным в манере, которая, по их глубокому убеждению, была свойственна африканцам во все времена. «Это помогло изобличить лживость надменной – пусть и молчаливой – уверенности в том, что история и религиозная жизнь в Африке начались лишь с приходом белого человека» [986].

Впрочем, автор этих слов Десмонд Туту всегда считал себя частью глобального Англиканского сообщества. Будучи членом церкви, созданной английским королём, правившим в XVI в., он любил зрелища и с удовольствием соединял традиции Кентербери с традициями Соуэто. В 1986 г. он стал первым чернокожим епископом Кейптауна, получив возможность на собственном примере продемонстрировать всему миру, что во Христе Иисусе нет ни чёрного, ни белого. Это было не просто богословское заявление: вопрос о Божьем замысле в Южной Африке давно уже стал политическим – и крайне взрывоопасным. Не только чернокожие считали свою страну новым Израилем. Многие белые придерживались того же мнения. Кальвинисты из Нидерландов, ещё в XVII в. поселившиеся у мыса Доброй Надежды – здесь они стали зваться африканерами, – считали себя не колонистами, а избранным народом, завоевавшим Землю обетованную. Как когда-то сыны Израилевы боролись с язычниками, жившими в Ханаане, так и африканеры противостояли ярости «грубых голых чёрных орд» [987]. Даже став частью Британской империи, они продолжали считать себя народом, заключившим с Богом собственный завет. В 1948 г. к власти пришло правительство во главе с консервативными африканерами, и это убеждение превратилось в целую политическую программу. Юридическое оформление получила политика апартеида – «разделённости». Расовая сегрегация легла в основу жизни целого государства. Правительство стремилось контролировать все её аспекты: кто где покупал себе дом, кто в кого влюблялся, кто где получал образование, кто на какой скамейке сидел. Считалось, что господство белых в Южной Африке освящено Божьим замыслом. Южноафриканские священники, ошибочно приписавшие Кальвину учение о том, что одни народы имеют больше шансов на спасение, чем другие, дали африканерам основание считать апартеид чем-то глубоко христианским. Сторонники этой системы полагали, будто она основана не на расизме, а на любви: якобы она позволяла разным расам «развиваться по отдельности» – так, чтобы в конце концов все они пришли к Богу. В конечном счёте, не тюрьмы, не оружие, не вертолёты и не полицейские собаки обеспечивали существование апартеида. Апартеид держался на богословии.

«Совершенно нехристианская зловредная ересь» [988]. В таких выражениях политику апартеида осудил Туту. Англиканская церковь его поддержала, однако сторонникам правительства это не мешало относиться к подобным заявлениям как к нервному вздору. Но на самом деле это был трубный глас наподобие того, который разрушил стены Иерихона. Апартеид был создан как богословский конструкт; значит, и разгромить его нужно было в категориях богословия. Несправедливый режим был осуждён перед Престолом Божьим. «Это не легитимный суверенитет, а узурпация» [989]. Это уже слова самого Кальвина. Когда клирикам, среди которых были как белые, так и чернокожие, удалось продемонстрировать, что в трудах любимого богослова африканеров не содержится никаких оснований для расовой сегрегации, а затем осудить эту практику с помощью цитат из его же произведений, по апартеиду был нанесён удар, вполне сопоставимый с вооружённым восстанием.

Это хорошо понимал Нельсон Мандела, самый выдающийся и самый известный из всех южноафриканских революционеров. В 1964 г. его обвинили в саботаже – и с тех пор держали за семью замками. В неволе ему пришлось спать на голом бетонном полу и трудиться в известняковом карьере; от сияния известняка он чуть не ослеп. Но за долгие годы тюремного заключения он осознал, что самая конструктивная, эффективная и сокрушительная тактика – это прощение. Мандела был протестантом-методистом, человеком сдержанной, но твёрдой веры. В тюрьме у него было достаточно времени, чтобы прочитать Библию и поразмышлять об учении Христа. «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного…» [990] В 1989 г. уверенность африканеров в том, что режим апартеида угоден Богу, уже была поколеблена, новый президент Фредерик Виллем де Клерк мучительно пытался постичь истинный Божий замысел, а Мандела после долгих лет раздумий был готов действовать. Одиннадцатого февраля 1990 г. он был освобождён из тюрьмы, уже сделав выбор в пользу свободы от ненависти и обид. Встречаясь с теми, кто двадцать семь лет продержал его в тюрьме и гораздо дольше угнетал его народ, он не терял веры в искупительную силу прощения.

С апартеидом было покончено. Мандела в 1994 г. был избран первым чернокожим президентом ЮАР. Завершилась одна из великих драм христианской истории – драма, полная сознательных отсылок к Евангелиям. Если бы её участники не были давно знакомы со сценарием, вряд ли она имела бы такой успех. «После исповеди ставшие жертвой несправедливости должны сказать исповедовавшемуся: „Мы прощаем тебя“…» [991] Если бы де Клерк не знал, что Туту именно это и скажет, возможно, он никогда не решился бы поставить судьбу своего народа в зависимость от готовности чёрных южноафриканцев простить ему его грехи. Та же вера, которая навела африканеров на мысль о том, что они – избранный народ, в итоге положила конец их превосходству. Подобное происходило не впервые. Разрушая Теночтитлан, заселяя Массачусетс, покоряя просторы Трансвааля, европейцы верили в собственное превосходство над местными жителями – и эту веру вселяло в них христианство. Но именно христианство стало самой надёжной опорой тех, кто стремился призвать их к ответу за их гордыню, – борцов с колониализмом, угнетённых и порабощённых. В этом заключался глубочайший парадокс. Другие завоеватели тоже создавали огромные империи, но они не называли себя слугами человека, который был замучен до смерти колониальным чиновником. Другие завоеватели тоже презирали чужих богов, но они не заменяли их идолы символом могущества столь двусмысленным, что под сомнение ставилась сама идея могущества. Другие завоеватели тоже распространяли свои представления о божественном, но никому из них не удавалось убедить народы по всему земному шару в универсальности этих идей. За месяц до инаугурации Мандела отправился в Трансвааль, чтобы отпраздновать Пасху в священном городе Мориа. Здесь он говорил о Христе как о Спасителе всего мира. «Пасха – это праздник солидарности людей, ведь она посвящена исполнению Благой вести! Благой вести, которую принёс наш воскресший Мессия, избравший не одну-единственную расу, не одну-единственную страну, не один-единственный язык, не одно-единственное племя, а весь род человеческий!» [992]

По иронии судьбы, в то время как Мандела в Южной Африке прославлял Пасху как праздник для всего человечества, элиты в древних оплотах христианского мира всё насторожённее относились к подобной риторике. Они вовсе не перестали верить в то, что их ценности носят универсальный характер. Напротив, за последние годы их убеждённость в этом лишь окрепла. Крах режима апартеида был лишь последним толчком гораздо более мощного землетрясения. В 1989 г., когда де Клерк выпустил Манделу из тюрьмы, советская империя рухнула. Польша, Чехословакия, Венгрия вновь стали свободными. Восточная Германия – государство, созданное после Второй мировой войны на территории, подконтрольной СССР, – была поглощена ФРГ. Вновь объединённая Германия стала страной безоговорочно капиталистической. Вскоре и Советский Союз перестал существовать. Коммунизм был взвешен на весах истории и найден легковесным. С точки зрения набожного кальвиниста де Клерка, всё это свидетельствовало о Божьем провидении. Но руководители стран Европы и США смотрели на произошедшее совсем иначе. То, что обещанный Марксом рай на земле оказался больше похож на ад, лишь подчёркивало, на их взгляд, правильность другого пути к прогрессу. После падения коммунизма многим на победившем Западе начало казаться, что в области государственного и общественного устройства их государства достигли совершенства. Секуляризм, либеральная демократия, права человека – эти ценности подходят всей планете. Запад продвигал их не потому, что они западные, а потому, что они носят универсальный характер. Наследие Просвещения принадлежит всем людям. Весь мир может насладиться его плодами. Христианского в нём не больше, чем индуистского, конфуцианского или мусульманского. Нет ни азиата, ни европейца. Единое человечество вступило на путь, общий для всех.

И наступил конец истории.

Сдерживая дикость

«Почему они нас ненавидят?»

Выступая перед обеими палатами конгресса, президент США знал, что задаёт этот вопрос от имени всех жителей Америки. Девять дней назад, 11 сентября, исламистская группировка под названием «Аль-Каида» [993] осуществила серию разрушительных атак по целям в Нью-Йорке и Вашингтоне. Захватив самолёты, террористы направили их в здания Всемирного торгового центра и Пентагона. Погибли тысячи человек. Отвечая на свой же вопрос, Джордж Уокер Буш не сомневался, что знает, какими мотивами руководствовались террористы. Ими, по мнению Буша, двигала ненависть к свободам, существующим в Америке: свободе вероисповедания, свободе слова. Но эти свободы – не что-то исключительно американское. Они носят универсальный характер, они – часть общего наследия христиан и мусульман, американцев и афганцев. Рассуждая так, Буш делал вывод, что ненависть, которую к нему и к его стране питает значительная часть жителей исламского мира, основана на недопонимании. «Как и большинство американцев, я просто не могу в это поверить, ведь я знаю, как мы хороши» [994]. Если американские ценности универсальны и разделяются жителями всей планеты, логично предположить, что их разделяют и мусульмане. Осудив террористов, атаковавших его страну, Буш обвинил их в том, что они незаконно присвоили себе не только самолёты, но и ислам. «Мы уважаем веру и чтим её традиции. А наши враги – нет» [995]. Поэтому, приказав американской военной машине сделать всё, чтобы «Аль-Каиду» настигло страшное возмездие, Буш в то же время решил принести в исламский мир свободы, которые он искренне считал не менее мусульманскими, чем западными. Кровавые тиранические режимы были свергнуты – сначала в Афганистане, затем в Ираке. Вступая в Багдад в апреле 2003 г., американские войска сбрасывали статуи свергнутого диктатора. Они ожидали, что благодарные местные жители встретят их цветами и конфетами, и собирались даровать Ираку те самые обещанные свободы, о которых годом ранее Буш говорил, что все они применимы ко всему исламскому миру. «В том, что касается общих прав и потребностей людей, нет никакого столкновения цивилизаций» [996].

Однако ни конфет, ни цветов от жителей Ирака американцы так и не дождались. Их встречали миномётными очередями и взрывами заминированных автомобилей и самодельных бомб. Страна начала скатываться в анархию. В Европе, где многие резко критиковали вторжение в Ирак, сообщения об атаках инсургентов воспринимали с плохо скрываемым удовлетворением. Ещё до теракта 11 сентября многим казалось, что «Соединённые Штаты сами напросились» [997]. К тому моменту, как американские войска оккупировали целых две мусульманские страны, всё настойчивее звучали утверждения о том, что Афганистан и Ирак стали жертвами банального империализма. Разве благостные речи президента о свободе не были всего-навсего прикрытием для его истинных целей? О том, в чём именно заключались эти цели, выдвигались разные догадки: одни говорили о нефти, другие – о геополитике, третьи – об интересах Израиля. Однако Буш, хоть он и прошёл суровую школу бизнеса, не был начисто лишён моральных принципов. Он никогда не скрывал, что служило ему главным источником вдохновения. Ещё в ходе предвыборной кампании на вопрос о том, кто его любимый мыслитель, он не задумываясь ответил: «Христос, поскольку Он преобразил моё сердце» [998]. Это слова типичного евангельского христианина. Буш абсолютно искренне полагал, что концепция прав человека носит универсальный характер. Как и те евангельские христиане, которые некогда боролись с работорговлей, он не сомневался, что его собственные ценности, одобренные, по его внутреннему ощущению, Святым Духом, подходят всему миру. Обращать Ирак в христианство он, конечно, не собирался – так же, как и министры иностранных дел Великобритании в годы кампании Королевского флота против работорговцев не стремились навязать свою религию Османской империи. Буш хотел, чтобы мусульмане присмотрелись к собственной вере и разглядели все те ценности, которые объединяют их с американцами. «Ислам, практикуемый большинством мусульман, – мирная религия, религия, уважающая других» [999]. Если бы Буша попросили описать собственные религиозные убеждения, он наверняка сказал бы практически то же самое. Большего комплимента мусульманам из его уст нельзя было и представить.

Но иракцы почему-то отказывались замечать сходство ислама с американскими ценностями. В стране по-прежнему царил хаос. Критикам Буша его слова о войне со злом казались чудовищно неуместными: если уж кто и творил зло, то он сам, лидер самой могущественной державы мира, использовавший её неисчерпаемые ресурсы, чтобы нести смерть и разрушение беспомощным людям. Только за один 2004 г. американские солдаты в Ираке успели сбросить бомбы на мирных жителей, праздновавших свадьбу, сровнять с землёй целый город и попасть под прицел фотокамеры, пытая пленных. Многим казалось, что насилие всегда было глубинной сущностью Запада. «Своим благосостоянием и прогрессом Европа обязана изнурительному труду и трупам негров, арабов, индийцев, азиатов» [1000]. Так писал Франц Фанон, психиатр из Французской Вест-Индии, который в 1954 г. присоединился к алжирским революционерам, поднявшим восстание против Франции. Всю оставшуюся жизнь он занимался тем, что призывал жителей колоний бороться против колонизаторов. Фанон настаивал, что по-настоящему освободиться от цепей можно лишь при помощи оружия; повстанцы, которым надоели разговоры о мире и согласии, отнеслись к его словам, как к антидоту против пацифизма в духе Мартина Лютера Кинга. Но призыв Фанона услышали не только жители колоний. На самом Западе многие из тех, кто причислял себя к передовым отрядам прогресса, провозгласили его пророком. «Колониализм есть просто воплощение насилия, и он уступает, только сталкиваясь с ещё большим насилием» [1001]. Самым радикальным из критиков Буша взгляд Фанона на империализм казался незамутнённым. С их точки зрения, оккупация Ирака стала очередной кровавой главой в истории преступлений Запада, а взрывы и похищения были формой борьбы за свободу. Если голодные и рабы не возьмут в руки оружие, разве смогут они освободиться от оков империализма? Те, кто соглашались с этим, признавали – подобно созданной в октябре 2004 г. британской некоммерческой организации «Останови войну» (Stop the War Coalition) – «легитимность борьбы иракцев, какие бы средства ни казались им необходимыми для достижения её целей» [1002].

Но знакомая уже ирония бросала тень на эту риторику. На каком основании те, кто пользовались ею, считали, что империи – зло? Где-где, а в Ираке свидетельства вечности империализма можно было найти повсюду. Персы, римляне, арабы, турки – никто из них не ставил под сомнение своё право управлять этой территорией. В основе готовности западных активистов осудить западные колониальные авантюры лежало наследие колонизаторов, а не колонизированных земель. Чтобы понять это, достаточно изучить биографию самого Фанона. Родился и вырос он на Мартинике, но получил безупречное французское образование. Его взгляд на террор как на средство очищения мира от угнетения, инструмент восставших бедняков, низвергающих богачей, показался бы знакомым Робеспьеру. Впрочем, Фанон был человеком не только проницательным, но и честным, и не скрывал, что послужило истоком этой революционной традиции. Религию он презирал, как мог презирать её только человек, в детстве целыми днями сидевший в школьной библиотеке и штудировавший Вольтера; но он был воспитан в католической вере – и Библию тоже читал. Объясняя, что он имеет в виду под «деколонизацией», он обратился к словам Иисуса. «Если мы хотим дать ей точное определение, его можно свести к известным словам: „последние станут первыми“…» [1003]

Таким образом, активисты, которые видели в иракских инсургентах борцов с колониализмом в определении Фанона, смотрели на мир почти столь же по-христиански, как и сам Буш. Сами же инсургенты, атаковавшие американцев, ничего не имели против империй как таковых – к исламским империям претензий у них не возникало. Мусульмане, как и христиане, тоже с древности размышляли о грядущем апокалипсисе. Кровавая бойня иракской войны некоторых из них навела на подобные мысли – но не о социальной революции, а о завоевании мира. Они сравнивали борьбу против американцев с древними войнами против римлян и крестоносцев. За две недели до того, как члены организации «Останови войну» выступили в поддержку таких людей, один из них, Абу Мусаб аз-Заркауи [1004], предрекал, что войска «крестоносцев» будут уничтожены под городом Дабик [1005]. Дабик – это сирийский городок, рядом с которым, согласно одному из хадисов, суждено потерпеть последнее поражение армиям христиан. Те из мусульман, кто верил в это, полагали, что в результате решающей победы создадут мировую империю, приблизят наступление последних времён и исполнят волю Всевышнего.

Аз-Заркауи уверял, будто видел во сне, как Небеса даруют ему меч. В реальности всё было гораздо грязнее. Этот головорез и насильник устраивал такие зверства, что даже «Аль-Каида» в конце концов отреклась от него. Но убийствами и взрывами он занялся не просто так: будучи практически безграмотным, он в своё время выучился у одного из наиболее влиятельных исламских радикалов. В 1994 г. в Иордании аз-Заркауи был арестован за подготовку терактов. В 2003 г., выйдя из тюрьмы, он начал свою кампанию в Ираке с удара по беззащитной, но глубоко символической цели. Девятнадцатого августа автомобильная бомба уничтожила иракское представительство ООН. В результате теракта погибли спецпредставитель этой организации и ещё двадцать два человека, более сотни человек были покалечены или получили ранения. Вскоре после этой атаки ООН покинула Ирак.

«Наша война – не война с религией, не война с мусульманской верой» [1006]. В этом незадолго до вторжения в Ирак его жителей заверил Буш; но аз-Заркауи ему не верил. Идеологи вроде аль-Макдиси понимали под исламом не то, что большинство жителей Запада.

Появление салафитов, пытающихся очистить ислам от всего, что появилось вследствие влияния извне, само, таким образом, стало свидетельством этого влияния. «Современный ислам, – отмечает исламовед Кесия Али, – это глубоко протестантская традиция» [1007]. Тысячелетиями мусульмане воспринимали как должное то, что принципы их учения определяются консенсусом исламских учёных по вопросам трактовки Корана и Сунны. Салафиты стремились покончить с этим. Жестокость аз-Заркауи, вооружённого бомбами и кинжалами, была, разумеется, исключительной даже для этого движения. Сами иракцы прозвали его «Шейхом мясников», мусульмане всего мира резко осуждали его действия. И всё-таки у него нашлись поклонники. В 2006 г. в результате удара американского истребителя-бомбардировщика аз-Заркауи был убит, но расправиться с этой гидрой оказалось не так-то просто. К 2011 г. казалось, что на большей части территории Ирака наконец воцарился мир, но террористы затаились и ждали своего часа.

Шанс представился им в том же году: в соседней Сирии власть давно господствовавшего над ней режима начала ослабевать – и страна буквально взорвалась. Приспешники аз-Заркауи воспользовались этим обстоятельством. К 2014 г. им удалось создать огромную империю, включавшую в себя значительную часть Сирии и земли на севере Ирака. На захваченных территориях они пытались полностью искоренить всё то, что считали результатом иностранного влияния и следами чуждого законодательства. Свой режим они называли «Исламским государством» [1008]. Значение для них имел только авторитет «салаф». Уничтожая статуи языческих богов, они ссылались на Мухаммеда, фантазируя о мировой империи – на воинов, разгромивших Ираклия, обезглавливая противников, восстанавливая «джизью», порабощая женщин побеждённых врагов – на первых мусульман. Террористы полагали, что путь в «очищенное» будущее начинается с возвращения к «чистому» прошлому. Они стремились стереть все следы евангельских христиан, ворвавшихся в исламский мир на военных судах и говоривших о преступлениях против человечности. Ничего, кроме священных текстов, не представляло для них ценности. Но именно ужасный буквализм, с которым «Исламское государство» пыталось реанимировать испарившуюся славу арабской империи, и делал его попытки максимально далёкими от аутентичности. От красоты, тонкости, сложности, которыми во все времена славилась исламская цивилизация, в террористическом «Исламском государстве» не осталось и следа. Они поклонялись не Богу мусульманских философов и поэтов – «Аллаху милостивому, милосердному» [1009], – а какому-то божеству-мяснику. Чтобы оправдать свою дикость, они отказались от ценнейшего наследия исламских учёных и обратились к извращённому фундаментализму, который, по сути, был вообще не исламским, а протестантским. Как бы «Исламское государство» себя ни называло, оно наследовало и мюнстерским анабаптистам. Его появление было, возможно, самой омерзительной иронией в истории протестантизма.

Как и Ницше, террористы «Исламского государства» видели в святынях западной цивилизации – в заботе о слабых, в речах о правах человека – источник могущественной, но уязвимой власти. Как и маркиз де Сад, они понимали, что самым мощным ударом по этим святыням станет демонстрация безграничной и беззастенчивой жестокости. Они захотели лишить распятие христианского смысла. В Коране – как, впрочем, и в античной литературе – оно символизирует заслуженное наказание. «Действительно, воздаяние тех, которые воюют с Аллахом и Его посланником и стараются на земле вызвать нечестие, в том, что они будут убиты или распяты…» [1010] Где бы ни появлялись террористы «Исламского государства», всюду они воздвигали кресты. К ним они прибивали тех, кого называли преступниками и язычниками. Жертв пороли. На перекладины крестов садились птицы. Тела убитых гнили на жаре. А некоторых из пленников террористы приговорили к ещё более публичному наказанию. Девятнадцатого августа 2014 г. в Интернете появилось видео, на котором американский журналист Джеймс Фоли стоял на коленях перед человеком в маске, одетым во всё чёрное. В руке у этого человека был нож. Террорист, говоривший с английским акцентом, обвинил Америку в различных преступлениях, а затем обезглавил Фоли (сам момент убийства снят не был). В последующие недели в Интернете публиковались новые видеозаписи расправ. В следующем году личность палача была установлена: им оказался лондонец по имени Мухаммед Эмвази. Тем, кому не повезло оказаться в плену у террористов, он был известен под прозвищем Джон. Вместе с ним пленников охраняли ещё три боевика, также носивших маски и говоривших с английским акцентом. Этих троих называли Пол, Джордж и Ринго, а всех четырёх сразу – разумеется, «Битлз».

Спустя всего несколько дней после смерти Фоли о его убийце Эмвази уже писали газеты всего мира. Настоящее имя террориста тогда ещё не было известно, и в заголовках он упоминался под кличкой Джихадист Джон. Рассказывая о Фоли, журналисты почти не упоминали то, что убитый был верующим католиком, что, оказавшись в плену в первый раз, он молился – и благодаря молитвам ощущал связь со своей матерью «благодаря какой-то космической силе Вселенной» [1011]. Мать Мэри приходит ко мне… В том, что произошло с Фоли, внешний мир увидел кощунство, но не в отношении Господа, который, как верили христиане, претерпел унизительную публичную казнь, а в отношении чего-то гораздо более расплывчатого: убеждения, что любовь – всё, что нужно любому человеку, веры в то, что миру нужно дать шанс. «Это бред! То, что они делают, противоречит всему, за что выступали The Beatles» [1012]. Так протестовал возмущённый Ринго Старр. Впрочем, его «тёзка» был с ним вполне согласен. Когда террорист Ринго был схвачен, у него спросили, как он относится к тому, что его называли именем участника «Битлз». Тот монотонно пробубнил, что не слушает музыку и не хочет говорить о рок-группе. Но потом, после долгого молчания, боевик вдруг выгнул брови дугой и бросил быстрый, вороватый взгляд на микрофон. «Джону Леннону это бы не особо понравилось» [1013].

Но те, кто дал ему это прозвище, разумеется, прекрасно знали, что делают.

XXI. Пробуждение

Росток, 2015 г.

«Заниматься политикой порой тяжело». Ангела Меркель, выступая перед подростками в школьном спортзале, знала, о чём говорит. Она выросла в стране, находившейся под властью коммунистов, а стала канцлером единой Германии – крупнейшей и важнейшей экономики Европы. Десять лет на столь высоком посту убедили её в том, что за решения почти всегда приходится платить. И вот теперь – во время прямой трансляции – ей пришлось столкнуться с тем, какую роль её политика сыграла в жизни одной четырнадцатилетней девочки. Рим Сахвиль, палестинка, рождённая в лагере беженцев, приехала в Германию лечиться от детского церебрального паралича. К своим четырнадцати годам она свободно говорила по-немецки и стала лучшей ученицей в классе. Сахвиль была образцовой иммигранткой. Так почему же ей и её семье грозила депортация? Меркель, явно чувствуя себя некомфортно, попыталась ответить на вопрос девочки. «Ты же знаешь, что в лагерях палестинских беженцев в Ливане тысячи человек, и если бы мы разрешили им всем приехать, и из Африки тоже разрешили бы всем приехать – мы бы просто не справились». Повернувшись к модератору дискуссии, Меркель хотела развить эту мысль – но остановилась на полуслове. Сахвиль расплакалась. Меркель подошла к девочке, неуклюже дотронулась до неё и принялась гладить её по голове. Сахвиль, часто моргая, натянуто улыбнулась: «Я знаю, что вам это тяжело». Меркель, положив руку девочке на плечо, утешала её как могла. «Ты очень хорошо описала ситуацию, с которой сталкиваются многие» [1014].

Канцлер Германии понимала: лучший способ сохранить власть для политика – идти по пути наименьшего сопротивления. Люди всегда враждебно относились к мигрантам. Со времён зарождения цивилизации правители возводили стены. Чуть больше двадцати лет назад в самом Ростоке два дня гремели беспорядки, причиной которых послужила неприязнь к беженцам. Тогда, в 1992 г., людям было непривычно видеть на улицах города приезжих из других стран. Европейская цивилизация на протяжении очень долгого времени отличалась исключительной культурной гомогенностью. Веками все её жители, за исключением отдельных общин иудеев, исповедовали христианство. Победа Оттона Великого над венграми стала поворотным моментом в истории многочисленных попыток проникнуть в сердце христианского мира извне. Во всей Евразии лишь ему удалось выдержать натиск конных лучников, которые в Средние века обычно располагали преимуществом на поле боя. Из всех иноземцев, придерживавшихся другой веры, серьёзную угрозу для христианской Европы представляли лишь мусульмане-османы, дважды доходившие до стен Вены, но и они в конце концов вынуждены были отступить. С тех пор европейцы, чьи корабли бороздили далёкие океаны, чьи флаги развевались над далёкими колониями, чьи сограждане расселялись по всему миру, стали относиться к непроницаемости границ своего континента как к чему-то само собой разумеющемуся. Это они массово мигрировали за пределы Европы, а не наоборот.

После окончания Второй мировой войны всё изменилось. Иммигранты из неевропейских стран, привлечённые более высоким уровнем жизни, начали селиться в Западной Европе. Десятилетиями темпы и масштабы иммиграции в Германию тщательно контролировались; теперь, однако, казалось, что этот процесс выходит из-под контроля. Меркель, пытаясь донести факты до рыдающей девочки, хорошо понимала, что, пока она говорила со школьниками, за границами Германии назревал тяжёлый кризис. Всё лето тысячи и тысячи мигрантов и беженцев из мусульманских стран пересекали Балканы. Это зрелище пробудило древние, напоминавшие атавизм страхи. В Венгрии даже заговорили о новом османском вторжении. Даже в Западной Европе, в землях, которые никогда не находились под властью мусульман, многие испытывали волнение. Европейцы с давних пор страшились того, что однажды на них двинется весь Восток. «Равнина была черна от марширующих отрядов, и повсюду, как поганые грибы, вырастали чёрные и багровые шатры» [1015]. Так в 1946 г. Толкин описал осаду Минас Тирита, бастиона свободных земель Запада, армиями Саурона. Кульминация «Властелина Колец» сильно напоминала судьбоносные события 955 г. – наступление на Аугсбург и битву на реке Лех. Закалённый в боях мудрец, связанный со сверхъестественной силой, встал на пути армии, прорвавшей оборону города, и помешал врагам двинуться дальше. Всадники, закованные в кольчуги, прибыли на поле боя, когда казалось, что захватчики вот-вот одержат победу. Король, потрясая священным оружием, предъявил права на пустующий трон. В 2003 г. из экранизации «Властелина Колец» о победе Арагорна над алчными ордами Мордора узнали миллионы людей, никогда не слышавших о битве на реке Лех. Отшлифованная и переупакованная для XXI в. история о том, как Оттон Великий защитил христианский мир, по-прежнему зачаровывала.

Но летом 2014 г. вспоминать о ней раз за разом приходилось с иронией. Желание примерить мантию Оттона посетило не канцлера Германии, а премьер-министра Венгрии. Виктор Орбан до недавнего времени называл себя атеистом, но это не помешало ему, словно новому Оттону, усомниться, могут ли некрещёные мигранты по-настоящему интегрироваться в европейское общество. «Это важный вопрос, поскольку у Европы и европейской культуры – христианские корни». В сентябре, приказав полиции снимать беженцев с поездов и построить заграждения вдоль южной границы Венгрии, он предупредил, что на кону стоит душа Европы. Меркель, наблюдая за развитием миграционного кризиса, пришла к аналогичному выводу, но её реакция на происходящее была прямо противоположной. Она отказалась закрыть границы Германии, хотя к этому её пытались принудить министры, входившие в её собственную правящую коалицию. Толпы сирийцев, афганцев и иракцев заполонили Баварию. Вскоре в день уже прибывало больше десяти тысяч человек. На вокзалах их приветствовали толпы местных жителей; футбольные фанаты на стадионах демонстрировали им свою поддержку во время матчей. Подобные сцены, объявила госпожа канцлер, «позволяют нам гордиться своей страной» [1016].

Над Меркель, как и над Орбаном, нависала тень истории её народа. Она знала, к чему может привести страх перед чужаками. Прежние поколения были невиннее. Толкин, используя эпизоды раннесредневековой истории при работе над сюжетом своего «Властелина Колец», и не думал приравнивать венгров или сарацин к чудовищному злу, воплощённому в образе Мордора. Он считал, что эпоха переселения народов давно миновала, и не видел смысла беспокоиться о том, что читатели истолкуют его роман в этом ключе. «Я большой противник такого рода вещей» [1017]. Хоть армии Саурона и явились с Востока, на самом деле они символизировали способность людей совершать страшные вещи, которые Толкин своими глазами видел на Западном фронте. Тень ада не уважала государственных границ. Она нависала над всем человечеством. Но уже в те годы, когда Толкин писал об осаде Минас-Тирита, век Дьявола как её воплощения подходил к концу. У зла появилось новое лицо. В 1946 г. в Нюрнберге начался трибунал над оставшимися в живых представителями нацистского руководства. Через год после освобождения Освенцима отчёты о заседаниях этого трибунала поведали всему миру о подлинных масштабах преступлений нацистов. Словно зараза, перекинувшаяся с настоящего на прошлое, эта чудовищная страница бросила тень на всю историю Германии. Гиммлер, которому ненависть к христианству не мешала восхищаться военными достижениями христианских императоров, провозгласил отца Оттона образцовым примером германского героизма. Говорили даже, будто он считал самого себя реинкарнацией саксонского короля. Гитлер – хотя в частных беседах он презрительно отзывался о мистических склонностях Гиммлера – и сам был одержим историей Святого Копья. Так реликвия, связанная с Распятием Христа, превратилась в эмблему нацизма. С тех пор как Гитлер совершил самоубийство, прошло семьдесят лет, и все эти годы Германия каялась за грехи. Разумеется, и речи быть не могло о том, чтобы Ангела Меркель готовилась к новой битве на реке Лех. Из сложившейся ситуации существовал лишь один по-настоящему христианский выход: если на Европу обрушился поток несчастных, она должна была оставить в прошлом древнее представление о себе как о христианском мире и открыть свои границы для всех обездоленных.