Тайна двойного убийства

Любовь Арестова

Тайна двойного убийства

Дополнительное расследование

ГЛАВА 1

Главный инженер станции технического обслуживания автомобилей под романтическим названием "Радуга” Иван Сергеевич Гулин недоуменно пожал плечами, глядя, как вздрагивает тонкая филенчатая дверь его кабинета.

С чего разъярилась его посетительница? Ишь, как грохнула! Принимать ее он не был обязан. Надо было отправить ее вначале к диспетчеру, тогда бы узнала цену его разговора и участия! Замена кузова не простая операция, вечно с нею морока. Дефицит — одно слово. Но ей кузов обещали.

Иван Сергеевич вздохнул — вот она, благодарность.

Глянул на успокоившуюся дверь, взял хрусткий светло-коричневый конверт, оставленный женщиной. Большой конверт, канцелярский. "Нам бы такие заказать”, — отметил про себя, снял скрепку, держащую незаклеенный мысок, не глядя достал из конверта белый сверток бумаг.

Развернуть их он не успел. Дверь широко, до упора распахнулась, в кабинет стремительно вошли какие-то люди. Один — в форме капитана милиции, накрыл рукой желтый конверт и дрогнувшие пальцы Гулина с белым свертком. Иван Сергеевич попытался выдернуть пальцы, но не смог.

Растерянный взгляд главного инженера выхватил из стоящих у двери людей бледное лицо недавней посетительницы. Она не мигая смотрела на письменный стол, на руки капитана и беззвучно шевелила неестественно яркими губами.

— Гулин? — властно спрдсил капитан, но Иван Сергеевич не ответил, только кивнул. В горле стоял горький ком.

— Вы подозреваетесь в получении взятки, — услышал он жесткие слова капитана и весь похолодел: "Вот оно, вот оно как бывает”, — забилась в мозгу фраза.

— Прошу подойти понятых, — это голос другого человека, в штатском, что как-то успел уже встать за спиной Ивана Сергеевича.

Капитан убрал руку, взял из безжизненных пальцев Гулина белый сверток, развернул.

Зеленые купюры, аккуратные, новые, блестящие… Деньги.

С этой минуты для Ивана Сергеевича наступила другая жизнь. Совсем в других измерениях.

ГЛАВА 2

В пустом коридоре шаги звучат гулко, из открытых форточек тянет свежестью раннего летнего утра. Я люблю приходить на работу пораньше, летом — особенно. Кажется, отдохнувший за ночь кабинет помогает собраться с мыслями. Никто еще не сидит в коридоре, молчит телефон и неотложные вопросы скромно ждут, за какой из них я примусь в это неурочное время. Словно понимают: в такой час обстоятельствами командую я.

Сегодня нужно отпечатать обвинительное заключение по уже законченному делу. Мне нравится печатать самой — видеть, как мысли обретают форму слова и ложатся на бумагу. Ровно, аккуратно — я умею печатать.

Дело помню наизусть — все детали, оттенки, доказательства. Листаю, лишь когда цитирую свидетельские показания или заключения экспертов.

Поистине золотые утренние часы.

Работа уже подходила к концу, когда раздался резкий телефонный звонок. Аппарат внутренней связи был угловатым, маленьким, а звонил громко и раздраженно. Сколько уже раз просила я заменить телефон, но у завхоза прокуратуры не доходили руки, а у меня недоставало времени настоять на своем.

Вызывал прокурор.

В длинном узком кабинете прокурора, далеко отодвинув стул от традиционной приставной тумбы, сидел заместитель прокурора Захожий. Щегольской серый костюм и светлая рубашка резко контрастировали с необычно багровым лицом. Захожий был вне себя — даже уши пылали, даже упала на вспотевший лоб черная прядочка из аккуратной прически, а он и не замечал этого. И прокурор, наш обычно невозмутимый, корректный Буйнов, которому так не подходила его фамилия, едва сдерживался — я успела хорошо его изучить за пять лет совместной работы.

На мое приветствие Захожий едва кивнул, а прокурор, поздоровавшись, указал на стул:

— Садитесь, Наталья Борисовна.

Я села напротив Захожего, и он, заметив мой удивленный взгляд, поправил, наконец, прядочку. Просто-таки вложил ее в рядок аккуратных блестящих волн — осторожно, ладонью с оттопыренным мизинцем.

— Вот, — прогудел Буйнов, подчеркнуто обращаясь только ко мне, — вот до чего мы дожили, — и прихлопнул широкой короткопалой ладонью том уголовного дела, лежащий на полированном столе. Бежевая обложка дела испещрена записями и номерами, по которым я угадала безошибочно: дело побывало в суде — вот он судейский номер — и вернулось в прокуратуру. "Значит, доследование”, — поняла я и невольно вздохнула. Такой брак и в чужой работе был позором для всех. Его переживали даже те, кто к расследованию не имел отношения.

— На дополнительное расследование, — подтвердил Буйнов мою догадку, — удружил нам товарищ Захожий. Дорвался до власти, — он повысил голос.

— Я па-апрашу, — привстал со стула Захожий, но Буйнов, не глядя, поднял в его сторону ладонь. Захожий понял, умолк.

— Выслушаем вас еще, это я вам обещаю, — сказал прокурор, все также не глядя в сторону своего заместителя, — а сейчас давайте к делу приступать.

Буйнов помолчал и добавил с горечью:

— К дополнительному расследованию.

Стало ясно, зачем я здесь: придется проводить это самое дополнительное расследование. Попыталась и не могла вспомнить — какие сложные дела были у Захожего месяц-другой назад. Нет, не было у него таких дел, ничего особо сложного мы не обсуждали. А в прокуратуре у нас неукоснительно соблюдалось правило: по серьезным делам советуемся, помним долго и потом следим, как пройдет дело в суде — самую справедливую и строгую оценку нашей работе дает все-таки суд.

Так по какому же делу брак?

Молчание в кабинете стало тягостным. Наконец прокурор сказал Захожему:

— Вы можете идти. И к делу прошу не подключаться. Вы слышите? — он опять чуть повысил голос: — Никакого вмешательства — ни здесь, в прокуратуре, ни на станции технического обслуживания!

’’Взятка на СТОА”, — догадалась я. Вот какое дело возвращено на дополнительное расследование. Что же там? Дело связано с арестом, и сомнений у Захожего не вызывало — вот и все, что я знала о нем. Конечно, доследование — всегда ЧП, всегда разбор и разнос, однако же Буйнов сейчас явно выходит из обычных рамок.

Все это настораживало, беспокоило. "Везет мне”, — уныло подумала я. Доследовать всегда сложнее, чем идти по свежим следам, — знаю по опыту.

Захожий не прощаясь вышел. Черная прядка волос опять упала на лоб, но он ее не поправил.

Прокурор положил на полированную тумбу дело в уже потрепанной обложке.

— Вот, — тихо сказал он, — придется тебе, Наталья, разбираться. Кто тут прав, кто виноват? С первого раза, как видишь, не поняли.

Когда Буйнов обращался ко мне вот так неофициально, по имени, я знала — он ждет от меня полной, что называется, выкладки. Доверяет. Надеется. На меня надеется. Кому как, а мне это нравилось. Старый, опытный прокурор был со мной на равных — приятно. Хоть меня тоже новичком не назовешь — работаю следователем уже семь лет, и пять из них прошли рядом с Буйновым. Сколько раз он помогал мне советами, да и делами, сколько уроков преподал, сколько распутали вместе уловок бывалых и опытных подследственных.

Не представляю себе нашу прокуратуру без приземистой невысокой фигуры Василия Семеновича в синем форменном мундире. Бритая крупная голова, кустистые седоватые брови над внимательными серыми глазами — таков был наш прокурор. Мы любили его и побаивались: был он вежливым и тихоголосым, но слова для нас находил, как говорится, доходчивые.

Сейчас Буйнов говорил со мной спокойно и доверительно.

— Вкратце тебе расскажу, что случилось. Не справился Захожий с делом…

— На нем лица нет, — попыталась я защитить товарища.

— Не жалей его, не жалей, — поморщился прокурор, — : он мало того, что дело запортачил, еще и в амбицию ударился. А в нашем положении да с нашими прокурорскими правами — амбиция самое последнее дело. Понимаешь, Наталья, — Буйнов показал на дело, которое лежало передо мной, — в тех корочках целая жизнь, судьба, да еще и не одна, возможно. Раз тебе большие права даны, об обязанностях не забудь — чужую судьбу ломать никому не позволено.

Буйнов потер пальцами виски.

— Я поддерживал в суде обвинение по делу. И сам его попросил на доследование, — продолжал он, — сам, понимаешь? Суд согласился. Ты фабулу знаешь?

— Откуда? Захожий у нас человек самостоятельный.

— Ну, изучишь подробно сама. Скажу только — все по делу гладко, очень гладко. Получил главный инженер "Радуги” взятку. Взяли его с поличным — деньги на столе, даже в руках были. Да… слишком гладко на бумаге. Но человек-то, Гулин этот, взяточник — он меня и смутил. Смутил тем, что отрицал все решительно, несмотря на очевидность обвинения.

— А Захожий? — напомнила я.

— Захожий в позу встал: все, мол, в порядке, я лично эту станцию знаю. Представляешь! Он "лично”… И все тут! Откуда, спрашиваю, знаешь? А он: машину ремонтировал свою, познакомился.

— Что же плохого, что ремонтировал?

— А то и плохо, что следом за ремонтом и дело это возникло. Захожий меня тогда замещал, помнишь, передал бы дело другому, но сам взялся и вот — результат.

Буйнов встал. Поднялась и я.

— Забирай дело. Распишись в канцелярии.

И уже у двери догнал меня голос прокурора:

— Наталья Борисовна, Гулин болен, наверное. Смотреть на него страшно.

Обернувшись, я увидела, что Буйнов обхватил подбородок ладонью и качал, качал головой, словно от сильной зубной боли.

— Проверю, Василий Семенович, — пообещала я и вышла из кабинета, прижимая дело, не сулившее мне спокойствия.

ГЛАВА 3

И вот оно передо мной это злополучное дело. У меня свой метод изучения дел — начинаю с конца, чтобы знать уже увиденные другими слабые места обвинения.

Определение о направлении дела на дополнительное расследование. Претензии свои суд изложил лаконично и четко.

Ясно. Придется не только следствие проводить заново, но и проверить правильность первоначального.

Теперь посмотрим обвинительное заключение, там подробная фабула и изложены доказательства.

Итак, Гулин Иван Сергеевич, 42 года, несудимый, обвиняется в том, что 30 апреля получил от некой Сватко взятку за замену кузова автомобиля ГАЗ-24 "Волга”. А в марте получил от Любарской — за установку нового двигателя на "Жигули”. Ничего не скажешь, обвинение серьезное.

Вину свою отрицает, утверждая, что свидетели его оговорили. Доводы об оговоре опровергаются тем, что свидетели не были с ним знакомы и не имели оснований для оговора.

Не совсем убедительно. Свидетель Сватко — подтверждает дачу взятки, добровольно сообщила в милицию о требовании Гулина, помогла его разоблачить, в связи с чем от уголовной ответственности освобождена.

Свидетель Любарская — та же картина. Вина подтверждается изъятием переданных Гулину денег. Это убедительно. А почему он отрицает вину, раз пойман с поличным? Какой в этом смысл?

Интересно, как характеризуется Гулин? Нахожу характеристику с места работы: требовательный, вспыльчивый. За характеристикой подшит протокол допроса директора станции. Директор говорит, что плохого за Гулиным не замечалось и его преступление для коллектива и лично для него, директора, — полная неожиданность.

Значит, и с этой стороны загадка. Честный человек и взятка — несовместимые понятия. Вновь возвращаюсь к концу дела. Протокол судебного заседания. Ну что за почерк у секретаря! Огромные нечеткие буквы выстроились, как сплошной забор, прямо клинопись какая-то. Когда же, наконец, будут печататься протоколы? Говорим о культуре в работе, а что такое этот почерк-загадка? Самое настоящее бескультурье!

Чтение протокола, точнее, расшифровка почерка нерадивой секретарши, меня раздражает, но надо досконально знать, что же было в судебном заседании.

Гулин позицию свою не изменил. Все отрицает. Но не может объяснить, почему его обвиняют эти незнакомые ему женщины. А действительно, почему?

Вопрос вопросов.

Сватко и Любарская продолжают настаивать на своем. Что это суд так долго допрашивал Любарскую? И потом Буйнов еще задавал уйму вопросов. Уточняли детали — что, где, когда, кто был, что видел. Ага, тут есть шероховатости — в ответах. Однако же могла женщина запамятовать, могла значения не придать каким-то фактам. Посмотрим. А у Сватко все гладко, четко.

Ну, наконец-то закончен протокол. Теперь начинаю читать дело с самого первого листочка. Постановление о возбуждении уголовного дела утвердил Захожий. Точно, он тогда замещал прокурора.

Заявление Сватко о том, что Гулин просит взятку за установку нового кузова для "Волги” и предложил ей сегодня принести деньги. Под заявлением дата — 30 апреля.

Дальше пошли протоколы. В присутствии понятых изъяты деньги на столе Гулина. Обыск дома, опись имущества. Читаю опись. Что-то негусто для взяточника.

Сообщения об обыске и задержании Гулина подписаны Захожим. Проверяю даты — сроки не нарушены, нет. Очень оперативно все сделано. Только вот Гулина перед майскими нерабочими днями я бы не стала задерживать. Зачем? Проверяю: точно, 1 и 2 мая никто с Гулиным не работал, его объяснений и допросов нет.

Адресованное прокурору заявление Любарской — четкое, спокойное. "Хочу заявить о том, что вынуждена была дать взятку…” Штамп регистрации — 3 мая. Н-да. Срок задержания Гулина истекал 3 мая.

Смотрю постановление о применении ареста в качестве меры пресечения. В нем указаны два эпизода: Сватко и Любарской. Значит, вынесено после получения второго заявления, на котором, к сожалению, время приема не поставлено.

Арест санкционировал Захожий. Преступление опасное, пойман Гулин почти за руку и, как указано в постановлении, "находясь на свободе, может помешать установлению истины по делу”. Значит, Гулин мог помешать установлению истины? Этот вывод мне тоже придется проверить.

Я не делала никаких записей. Пыталась составить общее впечатление, но оно не было пока определенным. Это и понятно, успокаивала себя, ведь все обвинение под сомнение поставлено, какая же может быть определенность с первого чтения.

Объяснение, затем показания Гулина. Гулина — подозреваемого, Гулина — обвиняемого, Гулина — подсудимого. Однако же!

Твердо стоит на своем.

А эти женщины — Сватко, Любарская? Изобличают! Кто-то лжет.

Обвиняемый или обвинители. Кто же?

Когда я раздумывала над этим вопросом, в дверь кабинета просунула голову помощник прокурора Инна Павловна — с ней мы ходили обедать.

— Уже? — удивилась я. Инна засмеялась:

— Заработалась ты совсем. Бежим быстрее, а то народу будет много.