Помоги проекту - поделись книгой:
В Стоун-хаусе все было по-прежнему. Навороченная система освещения послушно отозвалась на мой голос, изумленный до крайности Питерс принял у меня пальто и шарф. Во взгляде лакея, брошенном тайком на лорда, читалось искреннее уважение, видимо, малый не верил в мое возвращение. Курт распорядился поселить меня подальше от собственной спальни, но я, справившись с волнением и дрожью в коленях, отклонил предложение и довольно твердо прошел в уже знакомую мне гостевую. Лорд хотел помешать, но я толкнул дверь и замер на пороге, охваченный противоречивыми чувствами.
Мне показалось, прошедшая неделя была всего лишь сном, вязким, кошмарным, жизнь остановилась и только теперь стронулась с места, лениво беря разгон. Не застеленная кровать, смятые простыни, забытые мной вещи, сложенные аккуратной стопкой на стуле. Впрочем, пепельница на полу и раскрытый журнал – унылые столбцы математических формул – выдавали присутствие лорда и очевидную склонность к мазохизму.
Мазохизм у доминанта? Надо записать.
Половину кровати устилали засохшие розы. Будто кто-то швырнул принесенный букет. На полу – тоже розы, другого сорта, что-то очень знакомое, присмотревшись, я вспомнил эти роскошные бордовые цветы, недавно украшавшие одну из клумб лакея. Воображение нарисовало, как взбешенный лорд рубит невинные стебли под корень армейским штыковым ножом, молча и фанатично, удар за ударом – в наказание нерадивому слуге, отпустившему меня на волю. Я с сочувствием взглянул на топтавшегося рядом Питерса; лакей ответил мне взглядом, полным тишайшей покорности судьбе, и слабо дернул плечом.
– Все-таки ты варвар, – не удержавшись, упрекнул я Курта, хотя, не скрою, мне было приятно. Он ждал меня неделю, ждал, когда перебешусь, что-то пойму, и сам бесился, и крушил все вокруг, он готовился к моему приезду, надеялся на него, хотел поразить. Что ж, я был поражен и озадачен, так удивляются в больнице пациенты, едва пришедшие в себя после аварии. Они открывают глаза и видят розы, и апельсины на тумбочке, и человека, чей автомобиль размазал по асфальту всю прежнюю жизнь. Они видят виновника своей боли, но рады его вниманию.
Авария тоже связывает, – подумал я, – к ней применим стокгольмский синдром, держи это все под контролем, приятель. Мак-Феникс не хотел меня обидеть, пожалуй, что так. Но он действительно надеялся опять заняться сексом. О чем это говорит, доктор Патерсон? Довольно страшные выводы, не так ли?
– Бросай сумку, пойдем, выпьем, – вздохнул Мак-Феникс. – Тим приберет здесь, а мы обсудим проблемы за бурбоном.
Я ничего не имел против, хотя охотнее принял бы душ, записал свои выводы в дневник и завалился спать на сутки, не меньше.
Курт Мак-Феникс не любил откладывать дела в долгий ящик; видимо, бешеной гонки по ночному шоссе хватило, чтобы привести в порядок мысли и подготовить обстоятельный отчет. Как я уже говорил, многие предпочитают лечить расшатанные нервы и строить планы на жизнь, вдавливая педаль газа до предела.
– Я расскажу о двух страницах, вырванных из истории болезни, – задумчиво буркнул Курт, любуясь всплесками бурбона в свете камина. – Но для начала… Ты уверен, что тебе это нужно, Патерсон? За две исписанных страницы я получил два миллиона фунтов, по миллиону за каждую, и это не считая ренты и квартиры. Они сгорели по обоюдному согласию сторон.
– Я уверен, милорд, само собой, я сохраню все в тайне, но я должен узнать мельчайшие детали, чтобы помочь тебе.
Какое-то время он вприщур смотрел на меня, точно оценивал мои слова с каких-то неведомых мне позиций, потом кивнул и сделал долгий жадный глоток. Я понял, что рассказ ему неприятен и что я не промахнулся: именно здесь крылся источник его отклонения.
– Я соврал тебе при первой встрече, – спокойно, но с видимым усилием признался лорд. – Я не бился в припадках в нежилом крыле.
– В смысле?
– Вернее, скажем так: я рассказал тебе версию, состряпанную Эшли и леди Анной, версию, лишившую меня наследства. На самом деле я нарвался в одной из пустующих комнат на мачеху, стонавшую в объятьях дворецкого, а она, испугавшись, выломала ножку стула и принялась меня избивать. Думаю, ее оттащил любовник, но точно сказать не могу: потерял сознание от боли.
Я подался вперед, с трудом скрывая азарт: вот он, момент слома! Судя по всему, лорду было лет четырнадцать; обнаженная женщина, избившая его до полусмерти, отпечаталась в воспаленном сознании, вызвав не только сдвиг рассудка, но и ненависть к противоположному полу. В молодости герцогиня отличалась особой матовой кожей, придававшей ей ангельский вид; если каждая из любовниц Курта впоследствии ассоциировалась у него с мачехой… Черт! Эти хаотичные удары ножом, эта неистовая ярость, вырывавшаяся наружу!
– Они бросили меня подыхать в пустой комнате замка; проклятый дворецкий выждал два дня, прежде чем привести туда слуг. Он надеялся обнаружить мой труп, но я выжил, я всегда был упрямым, как черт, да и все, что я мог тогда сделать – выжить назло этой шлюхе! Уступая моим просьбам, отец рассчитал дворецкого, но развестись с леди Анной отказался. Сочтя мои рассказы бредом, он нанял доктора Эшли. И окончательно превратил мою жизнь в кошмар.
– Я не совсем понял, Курт, поясни, – попросил я, видя, что он взял тайм-аут и уткнулся в стакан с бурбоном. Рассказ и в самом деле был тяжел, я видел, как давняя боль и обида пульсирует в его зрачках, но не мог позволить передышку ни ему, ни себе. – Покойный доктор Эшли лечил тебя, разве нет?
– Он пичкал меня наркотой, – сморщился Мак-Феникс, – а сам спал с мачехой, говнюк.
– Курт!
– Что «Курт», Патерсон? Она обложила меня со всех сторон, не продохнуть, меня травили по всем правилам охоты! Я и теперь удивляюсь, что не свихнулся, дотянул до тех дней, когда сумел вырваться из дома и сбежать, сначала в интернат, потом в колледж. Эта шлюха отправила Эшли в Оксфорд «присмотреть за мальчиком», ей не хотелось выпускать из рук удачу: у отца обнаружили порок сердца, и ее собственный сын был гарантией обеспеченной жизни. Ей мечталось сломать меня, посадить на иглу, но она просчиталась. В Оксфорде я нашел способ отвлечь Эшли от чар миледи, и из врага сотворить союзника. Вот, собственно, и все, Патерсон. Семь лет ада на двух тетрадных листах, пользуйся по усмотрению.
Я не стал уточнять, каким способом Мак-Феникс завоевал преданность Эшли, отрекшегося на процессе от прошлых грехов, понадеялся только, что лорд не лег под врача, а подкинул тому пару небрезгливых приятелей. Курт прочел мои мысли и грустно улыбнулся:
– Мне помог Роберт Харли, в ту пору молодой, подающий надежды художник, мой близкий друг. Роб кинул клич в кругах богемы и натравил на Эшли всех безденежных натурщиков скопом. Один из них пришелся ко двору.
Я помолчал, борясь с невольным и совершенно лишним приступом ревности, потом с затаенным волнением спросил:
– Ты покажешь мне его картину? Еще раз?
Курт улыбнулся уже веселее:
– Зацепило, Патерсон? Признайся, влип ты в тот раз дальше некуда! Только не думай, что ты оригинален: многие на работы Харли реагируют болезненно, оттого он и не выставляется без нужды. Завтра, док, лады? При свете дня, на свежую голову. Я уже боюсь твоих ночных психозов, – и он провел рукой по шее, показывая шрам от пули.
Я демонстративно достал из кармана «Беретту» и предъявил пустую обойму.
Курт не менее демонстративно покрутил руками и завел их за спину.
Мы рассмеялись, выпили мировую, и я был просто счастлив, что сегодня он так и не спросил меня о мастерской. Он рассказал о себе страшные вещи, он только что подарил инспектору новые факты и сделал еще один шаг к тюрьме, и мне было не по себе, слишком просто, слишком быстро он мне открылся. При этом я ему сочувствовал от всей души, тому избитому подростку, мы были с ним в чем-то похожи.
Мак-Феникс внимательно посмотрел на меня, так, словно просканировал мою голову невидимым лучом, и спросил с чуть заметной льдинкой в интонации:
– Это ведь врачебная тайна, не так ли, Джеймс? Ты пообещал, что все останется между нами, я получил хорошие деньги и не хочу огласки.
Нужна ему моя жалость, как же! Стратег моментально уровнял фигуры на доске.
– Все останется между нами, ведь я твой врач. Все в порядке, Мак-Феникс, журналисты тебя не тронут, не волнуйся.
Курт только засмеялся, немного хищно, на мой вкус, уж не знаю, что его так позабавило. В тот же миг я заметил Тима на верхней ступеньке, лакей делал приглашающие знаки рукой, и я сбежал от неприятного разговора. Приняв душ, я поднялся к себе, провел рукой по чистым скользким простыням и упал в кровать, не надевая пижамы.
Шелковое постельное белье приятно холодило обнаженную кожу, за окном мерно рокотал прибой, стучала в стекло ветка яблони. Я удивился, что не заметил этого покоя, этой гавани тепла и уюта раньше, погруженный в дурные аналогии и туман, потом закрыл глаза…
***
Проснулся рано, в шесть утра, аккурат к возвращению лорда с моря. Слушая, как Мак-Феникс возится в холле, я подумал, нет смысла терять время и пытаться заснуть, встал и, пока он принимал душ, умылся и привел себя в порядок. Как ни странно, я чувствовал себя бодрым и полным сил, вполне отдохнувшим за ночь, а ведь и в рабочие дни вставал значительно позже.
Выйдя из спальни, я сразу прошел в спортзал, стараясь не слишком шуметь, осторожно прислонился к косяку входной двери и с интересом стал следить за действиями лорда.
Курт выполнял сложный комплекс упражнений, связанных с координацией движений, чем-то это напоминало йогу, помноженную на стремление убить виртуального недруга. Стоявший рядом лакей был на подхвате, помогая лорду не терять равновесие в особо тяжелых переходах. Отработав несколько асан, бойцы перешли к спаррингу, причем Мак-Феникс остался собой недоволен. Только тут я сообразил, что Тим Питерс был не партнером, а скорее, наставником. Лакей не помогал, он обучал хозяина искусству боя! Кем же он был, черт побери? Телохранителем? Я вспомнил, как Тим кинулся, когда я шел с топором на лорда, и ужаснулся: только сейчас я понял, что был на дюйм от гибели, и угрожал мне не Курт, Курт-то как раз спасал меня. Дьявол!
Тим первым заметил меня, резко обрывая тренировку. От его финального удара Курт Мак-Феникс отлетел в сторону, шарахнув плечом по стойке с алебардами, и, недовольно сморщившись, принялся тереть место ушиба. Тим с достоинством поклонился и ушел на кухню готовить завтрак.
– Не спится, док? – сумрачно поинтересовался лорд, приняв в штыки мое появление. – Мне от тебя не скрыться: теперь ты в курсе, что меня избивает лакей.
– Я не использую знание во вред, – миролюбиво вскинул я руку. – С точки зрения психологии ты борешься с воспоминаниями детства, и это неплохо. Вот твой Питерс – просто откровение Господне!
Какое-то время Курт молчал, потом предупредил до странности бесцветным голосом:
– Хоть его оставь в покое, он же не твой пациент.
Я пожал плечами и согласно кивнул: и в самом деле, типаж, конечно, любопытный, но… Мне за глаза хватало и самого Мак-Феникса.
После завтрака и неторопливо выкуренной сигареты верный обещанию Мак-Феникс провел меня в мастерскую.
– Вот здесь и здесь, – он ткнул рукой в лепные узоры над дверью, – установлены особые датчики. Они настроены на меня и Тима; я, признаться, не предполагал в тебе такого наглого любопытства, потому, получив сигнал о вторжении постороннего, прыгнул в машину и помчался домой. По дороге отзвонил Тиму, он принял сигнал и, похоже, услышал твой впечатляющий вопль. Ты должен простить его, Патерсон: когда он обнаружил тебя в мастерской, посчитал за благо вырубить и оттащить подальше. Ну а пока ходил за бренди, ты успел прийти в себя и наделать глупостей.
– Гм… – только и смог сказать я, потирая затылок. Памятный удар Тима Питерса стоил мне солидной шишки. – Его благими намерениями…
– Идем, – подтолкнул меня Курт, распахивая дверь подсобки. – Свет!
Клянусь всеми святыми, если бы лорд не стоял сзади, я бы снова заорал и рухнул на колени. Хотя теперь я был предупрежден и подготовлен к психологическому воздействию картины, исходящая от нее волна гнева, ярости, смерти во плоти сводила с ума, подчиняла рассудок и тело с не меньшей, а то и с большей силой; понимание вызывало восхищение, а восхищение становилось дверью, открытой калиткой в глубины подсознания; мои зрачки расширились, ноздри затрепетали, раздуваясь; я опять почувствовал запах чужого моря, ощутил на руках пламя пожара, охватившего небо; если были на земле истинные сила и величие, их заключил в себя холст, лишенный рамы, если существовало во вселенной безумие, оно скалилось с полотна Роберта Харли.
– Кого он увидел в тебе, Курт? – я ткнул пальцем в короткий меч в руке безумца. – Кто это?
– Черт его знает, – пожал плечами Мак-Феникс. – В студенческие годы я часто позировал Робу, взяв с него страшную клятву никогда не выставлять этих работ. И вот полгода назад на закрытой выставке в «Тристане» я увидел карандашный набросок. Ничего откровенного, всего-то трицепс и огрызок груди, но я и он прекрасно знали, кто работал натурщиком. В общем, к искренней радости наших друзей я содрал рисунок со стены и, разорвав, швырнул в камин. А Роб некстати заорал, что теперь знает, кто сжег корабли в Лосгаре. И обещал раскрыть мою истинную сущность. Она и есть, рассматривай под микроскопом.
– Он увидел в тебе Феанора! – воскликнул я, ничуть не удивленный тем, что лорд был незнаком с подобным жанром. – Феанора в Лосгаре! Нужно быть гением или безумцем, чтобы делать такие сравнения.
– Кто такой Феанор? – с неподдельным интересом спросил Мак-Феникс.
– Эльфийский король, великий мастер, изобретатель и мятежник. Он переплыл море с частью своих войск, высадил десант в Лосгаре и сжег корабли, чтобы не посылать за оставшейся армией, обрекая ее на верную гибель.
– Значит, дело того стоило, – пожал плечами Курт, не ставя под сомнение оправданность поступка. – Тебя начинает трясти, Патерсон, пойдем отсюда. Знаешь, даже я не могу смотреть в глаза этому психу, такой ад просыпается в душе. А сжечь к чертовой матери – Роб обидится.
Мы вышли, Курт тщательно запер дверь, неторопливо закурил, исподлобья наблюдая за мной, покачал головой и повел на свежий воздух, к морю.
Я, признаться, снова был напряжен и готов к защите; связав факты, я предположил на миг, что картина Роберта Харли превращает Курта в убийственную машину, безумного зверя, рвущего в клочья некогда близких людей, оставляя их по ту сторону залива, сжигая свои корабли.
«Что вы сделаете с кораблями, когда их станет слишком много, милорд?»
«Сожгу. И начну все с начала».
Истинная сущность лорда, насильника и маньяка. Портрет кисти лучшего друга.
– Снова приступ, Патерсон? – голос Курта привел меня в чувство, а долетавшие до нас брызги выбили из головы опасный бред, достойный романа Уайльда. – Между прочим, это ты врач, а я всего лишь пациент со сдвигами, я не могу постоянно ждать, когда тебя прижмет твое прошлое и ты начнешь палить из пистолета. Может, ты мне исповедуешься, чтобы я знал, с чем имею дело? И потихоньку вылечим друг друга? Я знаю, в вашей среде используют метод круговой поруки пациентов.
Я невольно улыбнулся столь образному описанию групповых занятий и какое-то время просто бездумно смотрел на море, на волны, бьющие о скальный берег, тщетно норовящие догнать одна другую. «Вряд ли сегодня удастся поплавать», – мелькнула посторонняя мысль, оставив облачко нелепого сожаления. Но повинуясь ей, я кивнул Курту и пошел к знакомому пляжу.
Там, укрывшись от пронизывающего ветра, мы скинули пиджаки и уселись прямо в песок. Курт напомнил о себе, швырнув в воду камень. Голыш отлетел от поверхности раза четыре, потом с глухим бульканьем ушел на дно.
– Все это, конечно, мило, – недовольно буркнул Мак-Феникс. – Мы посидим, поболтаем. Искупаемся, если позволит погода. А вечером тебя прижмет, ты психанешь и продолжишь меня убивать. И может быть, даже убьешь, а, Джеймс? Потом очнешься, конечно, но будет поздно.
– Ладно, – сдался я, понимая, что, если промолчу, Курт захлопнется, как раковина моллюска, и ради будущих его откровений нужно раскрыться самому. – Дай мне время, я соберусь с духом. Все это крайне неприятно и тяжело.
– У тебя есть пять минут, – непреклонно заявил лорд и снова швырнул камень.
Отпущенные мне минуты я просидел, тупо пялясь на воду. Наконец, решившись, спросил напрямик:
– Что ты знаешь о дорсетском маньяке?
Курт посмотрел с подозрением и недовольством:
– Ого! Его уже назвали дорсетским? Ловко. Какой-то придурок режет моих бывших баб, а полиция подозревает меня. Поначалу забавляло, теперь раздражает безмерно. К чему ты клонишь?
– В детстве я жил недалеко от Уэймута.
Сопоставлял и делал выводы Мак-Феникс быстро; на миг мне представилось даже, что в его мозг вмонтирован особый микрочип с подборкой преступлений прошлого тысячелетия.
– Портлендский Моряк? – осторожно назвал он имя, долгие годы не дававшее мне покоя. – Каким краем тебя-то зацепило?
Я прикрыл глаза, чувствуя, как меня уносит временным потоком, вот я снова маленький беспечный мальчишка, убежавший от строгой сестры на улицу, прошмыгнувший обратно через заднюю дверь и затаившийся на кухне. Сюрприз! Мери любила меня, несмотря на проказы, кинулась искать в тумане по дворам. И наткнулась на Зверя в матросской форме. От бессилия и боли, от нахлынувшего ужаса, от смрада придавившего прошлого я тихонько заскулил, кусая губы, чуть слышно, как скулил под кухонным столом, напрасно дожидаясь сестрицу. Ночь была особенно тихая, чуткая, в ушах нарастал, ни на миг не смолкая, ее отчаянный крик…
– Мне жаль, – сказал Мак-Феникс, осторожно касаясь моей руки. В его скупой заботе было что-то жутко сентиментальное, полузабытое, учитель так ко мне прикасался, когда я выходил из кризиса. – Знаешь, по тебе ведь не скажешь, что такие проблемы. Что они вообще у тебя есть. На что ты реагируешь? Что активирует твой психоз?
– Туман.
– Просто туман?
– Нет, слава Богу, не просто. Но в ту ночь был очень похожий. Мне не закрыться от приступа, Курт, это паническая атака. И последствия ты увидел. Прости.
– Ты прости. Это ведь я привез тебя в Дорсет.
– Все нормально. От прошлого не убежишь. Здесь часто бывает туман?
– Нет. Обычно здесь ветрено.
Мы помолчали. Понемногу я приходил в себя, возвращая душу в реальность, я думал о том, что цель моего приезда в Стоун-хаус, наконец, прояснилась окончательно. Я полагал, что двадцать лет жизни стерли из моей памяти кошмар похорон, слезы матери, раннюю седину отца. Нет! Я снова встал на тропу войны, я приехал ловить маньяка, – дорсетского маньяка! Я приехал мстить настоящему за прошлое, и даже если Курт невиновен, нити все равно ведут к нему.
– Сколько тебе было?
– Восемь лет. На самом деле, я не помню тот период, как будто вырвали лет пять из жизни. И до, и после гибели сестры.
– Психологическая травма? Даже так? Странную ты выбрал профессию, Патерсон.
– Я захотел изучить проблему изнутри, – криво усмехнувшись, ответил я. – И потом – мне достался хороший врач, я почуял призвание, не такая уж редкая история.
– Но маньяков ты по-прежнему боишься, – невыразительно пробормотал лорд, задумчиво изучая скалистый берег. – Не хотел бы я оказаться на твоем месте, скажу откровенно.
Я вопросительно посмотрел на него, требуя объяснений и понимая, что отчаянно балансирую где-то на грани дозволенного. Возможно, этот козырь, мое проклятое прошлое, и держал в рукаве Слайт, посылая меня в Стоун-хаус?
– Ты ведь и раньше знал, что в творимых зверствах подозревают меня, – улыбнулся Мак-Феникс, и в глазах его был холод. – Ты приехал меня ловить, ловить, а не лечить, такая у нас забавная ситуация. Ты все ждешь моих расспросов, но их не будет, зачем мне твое вранье? В мастерскую ты полез за уликами, и коллекцию оружия изучил, от портрета тебя трясет до одури. Жаль, о прошлом твоем не знал, ошибся, вообразил невесть что. Бедный Джеймс, ты и теперь не уверен, что сможешь уехать отсюда живым, но говоришь мне о дружбе. Смешно, – подытожил Курт уже без намека на улыбку, спокойно, будто подвел черту под уравнением.
Поделиться книгой: