Помоги проекту - поделись книгой:
Рабочая неделя обернулась крестной мукой.
Идти? Не идти? Она меняла решение десять раз на дню и двадцать раз за ночь. Что, если все повернется плохо? Отель «Арагон» находился в Четырнадцатом округе, и в четверг Луиза отправилась на разведку. Она была перед входом, когда завыли сирены. Воздушная тревога.
Луиза поискала взглядом, где бы укрыться, и вдруг услышала голос:
– Идемте…
Раздосадованные клиенты гуськом покидали здание. Старая женщина взяла Луизу за руку: «Сюда, в эту дверь…» Лестница вела в подвал. Люди деловито зажигали свечи, никто не удивлялся, что у Луизы нет с собой сумки с противогазом, – половина жильцов полупансиона не считали уродливые маски серьезной защитой. Судя по всему, люди были хорошо знакомы друг с другом, на нее сначала поглядывали, потом толстопузый мужчина достал колоду карт, молодая пара разложила шахматную доску, и только хозяйка, женщина с птичьей головой, жгуче-черными волосами, напоминающими парик, и недобрыми серыми глазами, все смотрела и смотрела на «новенькую». Она сидела, кутаясь в тонкую мантилью, поставив острые локти на неправдоподобно худые колени. Вскоре прозвучал сигнал отбоя, и все направились к лестнице. «Сначала дамы!» – провозгласил Картежник, и Луиза подумала, что эта реплика звучит заученно, но, видимо, добавляет ему мужественности. Она поблагодарила хозяйку, и та долго смотрела ей вслед.
На следующий день время помчалось вскачь. Луиза решила, что не пойдет на встречу, но, вернувшись из школы, переоделась, в половине восьмого открыла дверь, едва дыша от страха, открыла ящик кухонного шкафчика, достала мясной нож и сунула его в сумку.
В холле отеля девушку узнала хозяйка – и не сочла нужным скрыть удивление.
– Тирьон… – бросила Луиза, и старуха протянула ей ключ.
– Триста одиннадцатый. На четвертом.
Луизу затошнило.
Она никогда не была ни в одном отеле – никто из Бельмонтов не посещал «места для богатых», тех, кто ездил в отпуск и прогуливался на свежем воздухе. «Отель» – экзотическое слово, синоним дворца, а если произнести особым тоном, то борделя. Это не для Бельмонтов! Но Луиза пришла сюда, услышала тишину, увидела в коридоре потертую, но чистую ковровую дорожку и остановилась у двери перевести дыхание и набраться смелости, чтобы постучать. В этот момент где-то раздался шум, она испугалась, повернула ручку и вошла.
Доктор сидел на кровати, не сняв пальто, как в зале ожидания. Он выглядел совершенно спокойным и показался Луизе таким старым, что она подумала: «Нож могла бы и не брать…»
– Добрый вечер, Луиза.
Голос прозвучал так мягко, почти нежно, что у нее перехватило дыхание.
Мебели в номере оказалось немного – кровать, маленький столик, стул и комод, на котором лежал пухлый конверт. Доктор снова приветливо улыбнулся и слегка наклонил голову, чтобы успокоить гостью. Луиза больше не боялась.
По дороге в отель она приняла некоторые решения: «Сразу скажу, что сделаю только то, о чем договаривались, и добавлю – если вздумаете дотронуться, я немедленно уйду! Потом пересчитаю деньги, не хватало только, чтобы меня надули, как последнюю дуру…»
Теперь, стоя рядом со стариком в узкой комнатушке, Луиза понимала всю бессмысленность составленного плана: все будет тихо и просто.
Она переминалась с ноги на ногу, но ничего не происходило, и девушка, надеясь взбодриться, бросила взгляд на конверт, потом отступила на шаг, повесила пальто на плечики, сняла обувь и – после секундного колебания – платье, вскинув руки над головой.
Лучше бы он помог ей, сказал хоть что-нибудь! Номер заполняла непроницаемая жужжащая тишина. У Луизы закружилась голова. «Интересно, он воспользуется мной, если я упаду в обморок?»
Она стояла, он сидел, и эта позиция не давала ему ни малейшего преимущества. Его силой была инертность.
Он смотрел и ждал.
Луиза осталась в белье, но холодно стало доктору, он даже сунул руки в карманы.
Пытаясь успокоиться, она искала в облике мужчины знакомые черты посетителя «Маленькой Богемы» – и не находила их.
Прошли две долгие минуты замешательства, и Луиза решилась – расстегнула бюстгальтер и сняла его.
Доктор посмотрел на женскую грудь – она притягивала взгляд, как луч солнца, – но его лицо осталось бесстрастным. Впрочем, некоторое волнение Луиза различила. Она опустила глаза на свои розовые соски и вдруг почувствовала царапающую душу боль.
Пора заканчивать представление. Она решилась, сняла трусики и уронила их на пол, старик приласкал ее взглядом и застыл в неподвижности. Его лицо выражало нечто, недоступное пониманию.
Луиза вдруг ужасно испугалась сама не зная чего, решила разорвать тяжелую завесу печали и резко обернулась.
Доктор достал из кармана пистолет и выстрелил себе в голову.
Луизу обнаружили в номере голой. Она сидела на корточках, дрожа крупной дрожью, старик лежал на кровати, на боку, и словно бы спал. Ноги не доставали до пола несколько сантиметров. Несчастный, видимо, так удивился, встретившись взглядом с Луизой, что у него дернулась рука и выстрелом снесло половину лица. На покрывале растекалось кровавое пятно.
Вызвали полицию. Жилец из соседнего номера кинулся к Луизе, но замер, не зная, как поднять женщину на ноги: за подмышки? за талию?
В комнате сильно пахло порохом, и он, стараясь не смотреть на кровать, присел рядом с несчастной на корточки, положил руку ей на плечо, холодное, как у мраморной статуи, и держал, не отпуская, боясь, что она рухнет замертво.
– Ну же, милая, соберитесь, – тихим голосом уговаривал он, – все будет хорошо…
Она смотрела на старика.
Доктор еще дышал, веки опускались и поднимались, глаза смотрели в потолок.
Луиза вдруг обезумела, издала жуткий вопль, начала отбиваться, как средневековая ведьма, которую засунули в мешок вместе со взбесившимся котом, выскочила из номера и помчалась вниз по лестнице.
На первом этаже толпились постояльцы и соседи, сбежавшиеся на выстрел. Она в буквальном смысле слова расшвыряла людей, со сдавленным криком вылетела на улицу и через несколько секунд оказалась на бульваре Монпарнас.
Прохожие видели не голую девушку, а окровавленный призрак с безумными глазами, какая-то женщина ойкнула, испугавшись, что несчастная кинется под колеса и погибнет. Водители тормозили, кто-то свистел, гудели клаксоны – она ничего не слышала, не видела лиц, махала руками, как будто отбивалась от назойливых насекомых. Никто не знал, что делать, но взволновался весь бульвар. «Кто она?» – «Наверное, сумасшедшая, сбежала из лечебницы, надо бы ее задержать…» Луиза летела к перекрестку. Резко похолодало, она замерзла и посинела.
2
Фильтры[12], составленные в ряды по двадцать, напоминали бочки из оцинкованного железа. Габриэля не успокаивало их сходство с молочными бидонами, он видел в них окаменевших в тревоге часовых, а никак не защиту от боевых отравляющих веществ. Линия Мажино, эти сотни фортов и блокгаузов, призванных отразить грядущее вторжение немцев, вблизи выглядела чудовищно уязвимой. Даже Майенберг, один из главных узлов защитной линии, имел «старческие» слабости: все военное население могло погибнуть внутри от удушья.
– Надо же, это вы, шеф? – Часовой насмешливо ухмыльнулся.
Габриэль вытер ладони о штаны. У тридцатилетнего старшего сержанта были темные волосы и круглые глаза, придававшие ему вечно удивленный вид.
– Шел мимо…
– Конечно, конечно… – Солдат кивнул и отправился на обход. В каждое его ночное дежурство он видел «шедшего мимо» старшего сержанта.
Фильтры как магнит притягивали к себе Габриэля. Старший капрал Ландрад объяснил ему, как проста, даже элементарна система, позволяющая определить наличие в воздухе угарного газа и арсина[13]: «На самом-то деле все будет зависеть от нюха часовых, главное, чтобы на них не напал насморк!»
Ландрад служил в инженерных частях и был по профессии электротехником. Он разносил плохие новости и «ядовитые» слухи с уверенностью истинного фаталиста и, зная, как сильно Габриэль боится химической атаки, не упускал случая сообщить ему все, что узнавал сам. Скорее всего, это доставляло ему некоторое извращенное удовольствие. Накануне он заявил следующее: «Фильтры должны перезаряжаться по мере использования, но вот что я тебе скажу: никто не сумеет сделать это достаточно быстро, чтобы защитить весь форт. Готов спорить на что угодно!»
Ландрад был странным типом, внешность имел необычную – рыжеватая, туго закрученная прядь волос, похожая на запятую, делила его лоб точно пополам, носогубные складки залегали очень глубоко, тонкие губы напоминали лезвие бритвы – и, по правде говоря, он слегка пугал Габриэля. Они четыре месяца жили в одной казарме, и капрал с самого начала был неприятен ему в той же степени, что и Майенберг. Гигантский подземный форт вызывал в воображении Габриэля образ страшного чудовища с разинутой пастью, готового пожрать всех, кого пошлет ему в качестве жертв Генеральный штаб.
Девятьсот солдат, жившие в форте, без конца мотались по галереям, спрятанным под тысячами кубометров бетона. День и ночь гудели блоки питания, резонировали железные пластины, издавая звуки, напоминавшие стоны про́клятых, вонь от дизельного топлива смешивалась с запахом сырости, затрудняя дыхание. В Майенберге свет дня истаивал уже через несколько метров, и глазам смотрящего открывался сумрачный коридор, по которому с жутким грохотом курсировал поезд, подвозивший к огневым точкам 145-миллиметровые снаряды, которые должны пролететь двадцать пять километров, когда наконец покажется вечный враг Франции. В ожидании этого момента ящики со снарядами передвигали, открывали, пересчитывали, проверяли, закрывали и снова передвигали, не зная, что еще с ними делать. Поезд под названием «метро» транспортировал норвежские котлы, в которых разогревался суп. Все помнили приказ, предписывавший войскам «обороняться на месте, даже в окружении и полной изоляции, без надежды на помощь и подкрепление, пока не закончатся боеприпасы», но с некоторых пор никто не мог вообразить обстоятельства, при которых солдатам придется его выполнять. В ожидании гибели за отечество личный состав форта скучал.
Габриэль не боялся войны – никто здесь ее не страшился, поскольку линия Мажино считалась неприступной, – но с трудом выносил атмосферу форта, чья обстановка больше всего напоминала подлодку: те же духота и теснота, стояние на посту, складные столики в коридорах и скудный запас питьевой воды…
Габриэлю не хватало света: по инструкции он, как и все остальные, имел право выходить на воздух на три часа. На поверхности люди заливали бетон, разматывали километры колючей проволоки, призванной задержать вражеские танки. Печальной участи «огораживания» избегали зоны проживания крестьян и их сады с огородами: возможно, французы надеялись, что их уважение к труду земледельцев и подношения в виде фруктов и овощей заставят противника огибать эти зоны. В землю вертикально вкапывались железнодорожные шпалы: если единственный экскаватор был занят на другом участке, а погрузочная машина в очередной раз выходила из строя, в ход шли саперные лопатки, годившиеся только для песка. Производительность труда была соответствующая…
В свободное время (если таковое оставалось) военные убирали курятник с крольчатником, а небольшая свиноферма даже удостоилась упоминания на страницах местной газеты.
Хуже всего Габриэль переносил возвращение под землю: «внутренности» форта наводили на него дрожь.
Мысль о газовой атаке неотступно преследовала его. Иприт пробирается под маску и одежду, горчичный газ разъедает глаза, кожу, сжигает носоглотку, трахею, проникает в легкие. Габриэль поделился страхами с военврачом: усталым, бледным, как смерть, и мрачным, как гробовщик, но майор находил совершенно нормальным, что в этом мире, где «все было не так», никто не чувствует себя хорошо. Он оделял пациента аспирином и приглашал заходить еще: «Я люблю компанию…» Два-три раза в неделю Габриэль выигрывал у доктора в шахматы, но тот не огорчался – ему нравилось проигрывать. Старший сержант пристрастился к игре прошлым летом: он не чувствовал физического недомогания, но условия существования нагоняли на него тоску, и он искал в санчасти поддержку и утешение. Влажность в это время года достигала ста процентов, и у Габриэля регулярно случались приступы удушья. В форте было невыносимо жарко, люди обильно потели, спали на влажных простынях, одежду и белье почти не стирали – вещи сохли тысячу лет, в личных шкафчиках пахло плесенью. Вентиляция работала, но положения не спасала, каждое утро, в четыре часа, с завыванием включался аэродинамический насос, устраивая в казарме преждевременную побудку. Габриэль всегда спал очень чутко, и форт превратился для него в ад.
Обитатели казематов томились от скуки, выполняли тяжелую и неприятную работу, не слишком внимательно следили за дверями, которые должны были задержать взрывную волну во время вражеской бомбежки, и, поскольку дисциплина сильно хромала, между двумя дежурствами в офицерскую столовую набивалось много «разночинного» народа (офицеры закрывали глаза на нарушение субординации). Часто англичане и шотландцы из частей, расквартированных на расстоянии многих десятков километров от Майенберга, заявлялись среди ночи, чтобы как следует гульнуть, напивались вусмерть, и «по домам» их развозили на машинах «скорой помощи».
Форт стал вотчиной главного капрала Рауля Ландрада. Габриэль так и не узнал, каким он был на гражданке, но здесь очень быстро превратился в главного спекулянта, организатора и посредника во всех махинациях. Такой вот характер был у человека, рассматривавшего жизнь как живорыбный садок, неистощимый источник всех афер.
Начинал он карьеру как игрок в
Ландрад часто продавал свои дежурства нуждавшимся товарищам, и командиры закрывали на это глаза. Высвободившееся таким образом время он посвящал снабженческим комбинациям. Созданная им сложная система скидок и уступок при поставке бочек, комиссионных и чаевых при покупке-продаже – а Майенберг потреблял четыреста пятьдесят литров пива в день! – помогла этому хвату скопить состояние. Капрала интересовали и другие сектора. Он аккуратно инвестировал в кухонное дело, гордясь, что может достать почти все. Офицеров Рауль обеспечивал деликатесами, солдат, которые дважды в день ели говядину, кое-какими продуктами, разнообразившими рацион. Армия погружалась в болото рутины, личный состав в сонную скуку, а капрал обеспечивал их гамаками, посудой, матрасами, одеялами, прессой, фотоаппаратами. «Рауль Ландрад достанет все!» – таким был его девиз. Зимой прошлого года он «поставил» в промышленных масштабах батареи резервной отопительной системы и ножовки (все продукты были морожеными, и вино приходилось резать ломтями), после чего предложил закупить осушители воздуха. Проку от них не было никакого, но расходились они как горячие пирожки. Кондитерские изделия – шоколад, марципаны, кислые леденцы, сласти всех видов – тоже шли на ура, особенно у унтер-офицеров. К завтраку личному составу полагалось сто граммов водки, а к обеду и ужину – бутылка вина[16]. Дешевое, в основном красное, вино и водка поступали в форт в невообразимых количествах, запас на складах обновлялся с фантастической скоростью. Ландрад присваивал немало товаров, которые толкал хозяевам ближайших кафе и ресторанов, местным фермерам и иностранным журналистам. Продлись война еще год, старший капрал смог бы выкупить весь Майенберг.
Габриэль отправился проверить смену караула. В прежней жизни он преподавал математику, был приписан к войскам связи, принимал и распределял входящие звонки телефонограммы. Война в форте сводилась к выдаче заданий на внешние работы и выписыванию увольнительных, что делалось непозволительно часто.
Габриэль выяснил, что бывают дни, когда в форте отсутствует больше половины офицеров. Если бы немцы выбрали подобный момент для наступления, они взяли бы Майенберг за два дня, а Париж – через три недели…
Габриэль вернулся в казарму. Он спал на верхней койке, напротив старшего капрала Ландрада. Внизу «жил» Амбресак, тип с мохнатыми, вечно насупленными бровями, большими руками землепашца и на редкость сварливым характером. Следующим был Шабрие, худой живчик с узким, как у ласки, личиком. Когда с ним заговаривали, он смотрел на собеседника так, словно ждал реакции на еще не отпущенную шутку. Почти все чувствовали себя неловко, ежились, топтались на месте и в конце концов издавали сдавленный смешок. Такой манерой поведения Шабрие добился репутации записного шутника… ни разу ничем ее не подтвердив. Амбресак и Шабрие были «адъютантами» Рауля Ландрада, а казарма – его Генштабом. Габриэль никогда не хотел участвовать в темных делишках сослуживцев, поэтому стоило ему войти – и разговоры смолкали. Неловкость ощущали все. Тлетворная атмосфера была и причиной, и следствием множества мелких происшествий, из которых ткалась жизнь в казематах. Несколько недель назад один солдат из их части пожаловался на пропажу печатки со своими инициалами – он подозревал кражу. Беднягу обсмеяли – его звали Поль Делестр, и инициалы (П. Д.) выглядели двусмысленно. Люди существовали в тесноте и «в обиде», и каждый подумал: «Золотая печатка? Так тебе и надо, болван!»
Рауль сидел на койке и вел подсчеты.
– Ты вовремя, – обрадовался он. – Это данные объема подаваемого воздуха, я что-то никак не соображу…
Габриэль взял карандаш и быстро получил результат 0,13.
– Ну и дерьмо!.. – бросил ошарашенный Рауль.
– В чем дело?
– А вот в чем: я засомневался насчет электрогенераторов, которые должны будут обслуживать систему очистки воздуха, если начнется газовая атака, усек?
Габриэль был так очевидно встревожен, что Ландрад снизошел до объяснений.
– Придурки выбрали двухтактные двигатели. Им не хватит мощности, придется обеспечивать доппитание. Получится…
Габриэля затошнило от страха, он сделал пересчет и получил тот же результат – 0,13. В случае газовой атаки очищенного воздуха едва хватит на очистку… электростанции. Весь остальной форт будет отравлен.
Рауль с сокрушенным видом сложил бумажку с цифрами и произнес:
– Ладно… делать нечего…
Габриэль был уверен, что никто и пальцем о палец не ударит, чтобы поменять оборудование: воевать придется с тем, что есть.
– Мы укроемся на заводе. – (Так коротко называли электростанцию.) – Но вы, связисты…
У Габриэля пересохло во рту. Он понимал, что его страх иррационален: войны, скорее всего, не избежать, но это не значит, что немцы сразу пустят в ход газ, – и все-таки боялся.
– Ты в случае чего сможешь присоединиться к нам…
Габриэль поднял голову.
– У нас код, – продолжил Рауль. – Стучать нужно в южную дверь завода. Не ошибешься с условным знаком – мы тебе откроем.
– И что за код?
Рауль на шаг отодвинулся от Габриэля:
– Баш на баш, старина…
– ?..
– Информация. Ты в курсе всех телодвижений интендантства, знаешь, что покидает склады и что туда возвращается, что закупает Майенберг «за стенами» и когда происходит доставка. Нам бы очень пригодились такие сведения, понимаешь? Чтобы подготовиться…
– Я не могу… это… конфиденциально. Секретно.
Габриэль пытался найти правильные слова.
– Я не предатель.
Прозвучало выспренно, и Рауль заржал:
– Поставка говяжьей тушенки – секрет Министерства обороны? Ничего не скажешь, в нашем Генштабе сидят умные головы…
Рауль сунул Габриэлю листок с расчетами:
– Держи… Окажешься у южных дверей завода, будет что почитать…
Ландрад вышел, оставив Габриэля в «разобранном» состоянии. Капрал всегда напоминал ему хищное, плотоядное растение с сильным, щекочущим нервы ароматом.
Габриэля не покидало ощущение тревоги.
Прошло три недели. Однажды утром в ду́ше он подслушал разговор Амбресака и Шабрие об «испытаниях воздуховодов боевых блоков огнеметами».
– Катастрофа! – уверял Амбресак.
– Да знаю я, знаю, – раздраженно отвечал Шабрие. – Похоже, сажа забила фильтры! Блок заполнен как минимум наполовину.
Габриэль не удержался от улыбки. Шельмецы были отвратительными артистами: они устроили представление, чтобы еще сильнее напугать его, но добились прямо противоположного результата.
К несчастью, вечером за партией в шахматы военврач подтвердил, что испытания действительно имели место. Габриэль почувствовал удушье, сердце забилось, как у загнанного зайца.
– Что за испытания?
Поделиться книгой: