Помоги проекту - поделись книгой:
Помахав ему на прощание, Саманта вышла из теплицы и натянула рукавицы.
«Орхидейный лазарет», как называла его мать Саманты, находился у нее в комнате, вдоль окна. После того как съежившиеся цветки опадали, мать ставила растение на подоконник и оставляла его на непрямом свете до тех пор, пока оно снова не зацветало. Раз в неделю она подкладывала в горшки кубики льда, чтобы талая вода пропитывала землю.
– Зачем ты поддерживаешь чью-то жизнь, – спросила как-то у матери Саманта, – если ее все равно уничтожит Финиш?
Мать пожала плечами.
– Зачем принимать душ, если все равно испачкаешься? Зачем есть, если все равно проголодаешься? Каждое растение умрет в свое время, Сэм. Но не сейчас.
В детстве Саманта ходила в «орхидейный лазарет» каждый день, стояла в дверях ванной, когда мать делала макияж, и поспешно убегала, прежде чем от рева фена у нее начинало колотиться сердце. Если у Наоми было хорошее настроение, она, закончив заниматься собой, пудрила дочери щеки или подкрашивала тушью ресницы. Однажды она даже повязала Саманте голову своим шарфом, шелковым с фиалками.
Когда Саманта стала старше – достаточно взрослой, чтобы красить губы блестящей розовой помадой, как у Барби, и наносить на веки блестки, – она уже больше не наблюдала за утренним ритуалом матери, но все равно заходила к ней в спальню, чтобы проверить, не высохла ли почва в горшках с орхидеями, открыть гардероб и вдохнуть аромат материнских духов, померить ее туфли, по мере того как ее нога росла, дюйм за дюймом, пока наконец туфли не стали ей впору. А потом, возвращаясь домой из колледжа, Саманта проводила руками по баллону с кислородом, проверяла маску, которую вынуждена была носить ее мать, когда тело начало ей отказывать.
Первая вечеринка была у нее в восьмом классе, когда ей было тринадцать лет, и мать отправилась вместе с ней в магазин за платьем. Саманта стеснялась, что без лифчика ее еще не оформившиеся груди не будут иметь формы, поэтому они отказались от бретелек и обратились к более закрытым моделям. Самым обещающим вариантом оказалось прямое черное платье, хотя девочка, примерив его, и попыталась примять растущие бугорки ниже ключиц, но мать отдернула ее руки, назвав ее глупышкой: иметь красивое тело – это не преступление. И Саманта, стоя в примерочной и глядя на свое отражение в зеркале, думала, что ее тело идет волнами, подобно песчаной пустыне, поднимается барханами, опускается ложбинами, ветер заметает песком изгибы и острые углы.
Но еще лучше платья были сережки. Как сказала мать, они принадлежали бабушке Саманты, которая умерла, когда матери не исполнилось и двадцати, от каких-то невыявленных проблем с сердцем. Сережки представляли собой маленькие серебряные листочки с вставленными в них жемчужинами. Отпуская Саманту в школу вместе с матерью ее подруги Кары, мать предупредила ее относиться к сережкам очень бережно.
Девочке потребовался целый час, чтобы хоть как-то справиться со страхом перед танцевальной площадкой, но даже и после этого ее движения оставались скованными, она стеснялась крутить бедрами и поднимать ноги от пола. По большей части Саманта и другие девочки подпевали слова знакомых песен, встав в круг и качая головами, отчего блестки с волос незаметно осыпа́лись на пол актового зала. Один раз Саманта решилась на медленный танец с Дэвидом Шахом, вместе с которым занималась в хоровой студии. От Дэвида пахло по́том, но у него была милая застенчивая улыбка, и он пел чистым тенором.
Когда Саманта вечером вернулась домой, она поднесла руки к ушам, чтобы снять сережки, и обнаружила, что правой нет.
Саманта обыскала коридор второго этажа, лестницу, кухню и прихожую, понимая, что сережка, скорее всего, была потеряна еще в школе. Наконец она вся в слезах прибежала к матери и протянула единственную оставшуюся сережку.
Мать помолчала, забрала у нее сережку, затем улыбнулась, погладила девочку по голове и сказала, что это пустяки.
Когда ночью Саманта встала, чтобы попить воды, она увидела в коридоре мать, которая в белом махровом халате ползала на четвереньках, ища на ковровой дорожке то, что обронила дочь.
Сейчас, возвращаясь в научный комплекс, чтобы продолжить свою работу, Саманта оказалась в редкой на Шпицбергене полосе солнечного света. В ярких лучах снег искрился, подобно осыпавшимся блесткам с волос и жемчужинам, вставленным в серебряные листья.
Когда в лаборатории появился цветок, все собрались вокруг.
Образец оказался на столе у Саманты. Это было целое растение: цветок, стебель, листья и корни, помещенное в прозрачный раствор, в котором сохранялись все образцы. По большей части они попадали на Шпицберген уже подписанными учеными, которые собрали их в естественной среде обитания еще много лет назад; однако иногда подписи терялись, или же руководство находило, что они не соответствуют истине. В просторных подземных хранилищах под лабораторией по-прежнему оставались тысячи образцов, многочисленные ряды баночек с растениями, чьи названия быстро забудутся во время длительного космического путешествия. Но Саманта и ее коллеги как раз трудились над тем, чтобы успеть зафиксировать как можно больше информации.
Этот конкретный цветок был желтый и круглый, с десятками лепестков, оборками окруживших середину. Стебель был мохнатый и светло-зеленый, листья у основания вытянулись длинными гладкими полосками. Какое-то время все молча смотрели, как Саманта печатает первые параметры внешнего осмотра: «желтый, высота 28,2 см, листья: пять, происхождение: Великобритания».
– Похоже на одуванчик, – сказал Дэн, когда Саманта прильнула к экрану с картинкой, которую ей предложила база данных.
– И что? – возразила Аверилл. – И одуванчики тоже нужно занести в каталог.
– Послушайте, мы не успеем разобрать все образцы до отлета, – сказал Дэн, – и лично я предпочел бы сохранить генетический материал какой-нибудь редкой африканской фиалки, чем простой одуванчик. Разве это преступление?
– Нельзя отбирать образцы по собственной прихоти, – возразила Аверилл. – Кому-то дороже африканская фиалка, а кому-то – одуванчик.
– Я не могу принять то, что не существует объективных стандартов красоты и ценности.
– Это не одуванчик, – наконец сказала Саманта. Она указала на листья у основания растения. – У одуванчика листья… какие-то
– Это официальный ботанический термин? – заглянув ей через плечо, спросил Джош. – «Убогий»?
– Помолчи, – сказала Саманта. – Кажется, я нашла совпадение.
Она прочитала перечень отличительных особенностей растения, которое, как ей казалось, лежало сейчас перед ней. Дойдя до конца, Саманта улыбнулась.
– Это сноудонская ястребинка, – объявила она. – Значится как «редкая».
– О, я слышала о ней, – с ярко выраженным ирландским акцентом произнесла где-то у нее за спиной Алиса. – Считалась практически исчезнувшей вследствие чрезмерного выпаса домашнего скота, но затем какая-то эпидемия выкосила в Уэльсе поголовье овец, и бац! – цветы вернулись.
– Вот видишь! – торжествующе заявила Аверилл. – Это скорее африканская фиалка, а не одуванчик. Я же тебе говорила.
– Ты говорила мне
Саманта отнесла растение в тележку, оставив отпечатки своих пальцев на стеклянной банке.
Саманта могла обозначать свои детские годы любимыми цветами. Когда ей было пять лет, это был пурпур; в семь – зеленый; а в десять лет ей больше всего нравился темно-синий. Цвет ночного неба сразу после захода солнца, сказала она своей матери, и они вместе снова перекрасили ее спальню. Сверившись с картой звездного неба, мать разместила на стенах светящиеся в темноте звезды, закрепив их кнопками.
Саманта была в темно-синей рубашке, когда отец как-то вечером в июле взял ее с собой в заповедник Уоррен-Филд. Им пришлось оставить машину на стоянке у входа и дальше идти пешком по петляющим дорожкам, прихлопывая комаров. Саманта до сих пор помнила сладковатый медицинский запах репеллента, которым ее обрызгал с ног до головы отец перед тем, как они тронулись, сказав сначала задержать дыхание и зажмуриться.
В дороге они не говорили. Отец не объяснил, зачем они шли в глубь заповедника, в безлунную ночь. Саманта с раннего детства уяснила, что чем больше она разговаривает с отцом, тем с большей вероятностью он ее чего-нибудь лишит. В основном сладкого, но иногда, бывало, каких-нибудь поездок, которые он ей обещал, – в кафе-мороженое, в зоопарк, в гости к дедушке. А вот молчание, как правило, приносило вознаграждение.
Когда они наконец добрались до просторного поля, Саманта была мокрой от пота. Раздвигая высокую траву, отец прошел в середину поля, так, что по обеим сторонам был виден лишь край леса. После чего начал собирать телескоп, прикручивать линзы, складывая в карман снятые с них колпачки. Он достал телефон, чтобы узнать точные координаты, и Саманта увидела его лицо, озаренное голубым сиянием экрана. Глубокие морщины на лбу, проседь в бороде.
– Я хочу, чтобы ты посмотрела в окуляр, вот сюда, очень внимательно, потому что эта штука промелькнет за одну секунду, – сказал отец. – Я скажу, когда именно.
Саманта прильнула к окуляру и стала ждать, старательно следя за тем, чтобы не навалиться вперед и не сбить настройку телескопа или не отклониться назад и пропустить нужный момент. У нее затекла спина, ноги ныли, но наконец отец сказал:
– Пять… четыре… три… два… один –
Саманта увидела – полоску света, белое сияние среди звезд.
– Ну что, видела? – спросил отец.
– Да, – подтвердила она. – Что это было?
– Финиш, – объяснил отец. – Тот самый астероид, который вскоре столкнется с Землей. Астероиды обыкновенно выделывают на орбите пару петель, подобно преступнику, бродящему вокруг ювелирного магазина перед тем, как украсть из него бриллианты. Я подумал, тебе нужно посмотреть на него, так как, будем надеяться, когда он в следующий раз подлетит так близко, ты уже будешь жить где-нибудь в другом месте.
От этой мысли Саманта ощутила прилив тепла. Эта редкая штука Финиш пролетела мимо Земли, и папа подарил это мгновение ей, вместо того чтобы воспользоваться самому.
Отец присел на корточки рядом с ней. В темноте невозможно было рассмотреть черты его лица, но Саманта различила широкие скулы и провалы под ними.
– Извини, – пробормотал отец.
Он опустил взгляд на кроссовки дочери. Один шнурок развязался, и отец стал его завязывать, своими толстыми пальцами неловко управляясь с короткими концами, мокрыми от грязи.
– Ничего страшного, – сказала Саманта, хотя и не понимая, за что попросил прощения отец. Страх перед Финишем прочно засел у нее в голове. Приближающийся астероид был первым сюжетом вечерних выпусков новостей, главной темой всех новостных сайтов и обязательным анекдотом любого комика.
Теперь, став взрослой, Саманта понимала, что можно было вести до Финиша и другую жизнь. Жизнь без висящего на холодильнике плана эвакуации, без сумок с предметами первой необходимости, сложенных в кладовке. Жизнь, полную планов на учебу и домашние дела, с детьми и домашними животными, пенсией и поминками. И эта жизнь не была прожита в тени Финиша. А отец, заводя дочь, знал, что такой жизни у нее не будет.
Так что, возможно, он просил прощения в первую очередь за то, что дал Саманте жизнь, сознавая, что жизнь эта будет наполнена страхом.
Саманта жалела о том, что не может сказать отцу, что жизнь и так наполнена страхом, кем бы ты ни был. Все, что человек имеет, он может потерять. Осень всегда уступает место зиме, но это ее самое любимое время года – мимолетные порывы красоты перед тем, как ветви становятся голыми.
Когда Саманте в следующий раз пришлось вытягивать соломинки, она поменялась своей длинной с короткой Джоша и в четвертый раз за этот месяц отправилась смотреть орхидеи Хагена.
– Какая из них ваша любимая?
Хаген недоуменно посмотрел на нее.
Они сажали в горшки принесенные из лаборатории образцы, лишние, которые не понадобятся для «Ковчега». Саманта разровняла на дне горшка камешки, чтобы корни не гнили при чрезмерно обильном поливе. Лишь закончив работу, она вдруг поняла, что это, скорее всего, не понадобится. Оставалось всего четыре недели до отлета «Ковчега», еще через несколько дней после этого астероид врежется в Землю, и тогда, даже если Хаген не погибнет при столкновении, у него вскоре закончится продовольствие. Растение погибнет от недостатка солнечного света до того, как успеет укорениться.
Саманта хмуро посмотрела на горшок.
– Любимой у меня нет, – сказал Хаген.
– Знаете, – заговорщически склонилась к нему Саманта, – они вас не услышат.
– Я говорю совершенно серьезно! – рассмеялся Хаген. – Я вижу ценность в каждой из них, и, следовательно, я беспристрастен.
Саманта закатила глаза.
Хаген снова рассмеялся. Крохотные морщинки появились в уголках его глаз. Только сейчас Саманта обратила внимание на то, какие же у него яркие глаза. Они были бы холодными, словно блеклое зимнее утро, если бы профессор не улыбался так часто.
– Ты считаешь меня полным дураком, – сказал он.
– Нет, совсем нет. – Взяв маленький росток с подноса, Саманта схватила его за самую крепкую часть стебля и, поместив в середине горшка, засыпала со всех сторон землей. – Ну хорошо, да, есть немного. – Она хитро улыбнулась. – Но я также не нахожу в беспристрастности ничего хорошего – только и всего.
Хаген занялся своим растением.
– Нет?
– Ну нельзя любить всё одинаково, – сказала Саманта. – Просто нельзя – а если у вас это так, значит, на самом деле вы вообще ничего не любите. Значит, что-то должно быть вам особенно близко, потому что именно это и есть любовь. Разборчивая. Конкретная. – Она помолчала, прокручивая свою следующую мысль, прежде чем высказать ее вслух. – Как вы любили свою жену.
Это было очень опасное высказывание. У них пару раз уже заходила речь о жене профессора, во время предыдущей встречи. Она умерла от той же самой болезни, которая отняла жизнь у матери Саманты, – от рака поджелудочной железы. У Хагена на столе стояла ее фотография. На ней его жена, склонив голову набок, смеялась над какой-то шуткой, обнажив неровные зубы. Особой красотой жена Хагена не отличалась, и все же было в ней нечто такое, что притягивало взгляд – высокая дуга носа, глубокая складка в полной верхней губе, морщины на лбу, созвездие старческих пятен на щеках.
– О. – Улыбка Хагена была мягкой – отлично, значит, она не переступила черту. – Да, кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать.
Насыпав в горшок земли, Саманта осторожно примяла ее, чтобы корни маленького ростка укрепились на новом месте. Мясистые зеленые листья у основания стебля свесились через края глиняного горшка. Воткнув в землю палочку, Саманта привязала к ней растение, чтобы оно держалось прямо. Цветочных почек еще не было; может быть, они успеют появиться до того, как растение погибнет, может быть, не успеют.
– Моя любимая, – сказал Хаген, – наверное, та, что была ее любимой.
Он проводил девушку ко второму ряду цветов, к растению на столике высотой по пояс, придвинутом к стене. Это растение вовсю цвело. Цветы на вид казались неземными, третья губа дольчатая и блестящая, с бахромой красных волосков по краям. Средняя часть губы казалась синей.
– Эта орхидея очень хитрая, – объяснил Хаген, прикасаясь пальцем к губе. – В процессе эволюции она приобрела такой вид, чтобы приманивать одно конкретное насекомое-опылитель, осу.
Продолжая улыбаться, ученый задержал палец на цветке.
– Орхидея не является самодостаточным растением, – продолжал он. – В своих семенах она не несет эндосперм, поэтому для продолжения жизни ей требуется симбиоз с грибом. Но орхидеи находят этот симбиоз повсюду. Почти на всех континентах, почти во всех климатических зонах. На деревьях, на камнях и даже под землей. Растение привередливое, но в то же время, в противовес этому, очень живучее. – Хаген пожал плечами. – Наверное, говоря о своей беспристрастности, я на самом деле имею в виду то, что я пристрастен – но ко всем орхидеям. Разумеется, в перечне генетических образцов, подлежащих сохранению, они были далеко не на первом месте. В конце концов, в пищу орхидеи не используются, и, следовательно, брать их на первых кораблях посчитали необязательным. Что, пожалуй, справедливо. И все же…
Он посмотрел на Саманту.
– Что является обязательным? – спросил Хаген. – Я больше в этом не уверен. Я считаю, Алисия была чем-то обязательным, для меня.
– Значит, в таком случае вы постоянно чувствуете, будто также умираете, – сказала Саманта. – И ваше тело просто еще не привыкло к этому.
– Возможно. – Профессор как-то странно посмотрел на нее.
Саманта наклонилась к зеркальной орхидее, чтобы рассмотреть линию волосков, окаймляющих губу. Она мысленно отметила, что цветок внешне больше напоминает не растение, а какого-нибудь жука или таракана. Точнее, напоминал бы, если бы не синяя выпуклость посредине, не столько пигмент, сколько отражение.
– Я не собираюсь улетать на «Ковчеге», – сказала Саманта, не глядя на Хагена. Все это время она хранила тайну «Наоми», от Дэна, Аверилл и остальных «сирот» из лаборатории, от руководителя проекта «Ковчег», регулярно интересовавшейся о том, какие лекарства понадобятся Саманте во время путешествия на борту «Ковчега Флора». Начнем с того, что она ни словом не упомянула об этом в своем заявлении о приеме на эту работу, хотя уже тогда знала, как поступит. Возможно, Саманта знала это с того самого дня, когда впервые увидела Финиш в телескоп, установленный посреди поля, стоя рядом со своим отцом, в воздухе, наполненном запахом репеллента.
– Я выведу в море шхуну, – продолжала Саманта. – Я умею ею управлять; у меня была такая в детстве. Я не буду отходить далеко от берега и осмотрю полуостров, сколько смогу. А затем брошу якорь и буду смотреть на конец света.
Лицо Хагена оставалось непроницаемым.
– Все свободное время я готовила шхуну к отплытию. Полагаю, она подойдет для того, что я задумала. Я назвала ее «Наоми» – в честь своей матери.
Саманта заставила себя остановиться. Если она продолжит говорить дальше, незаметно для себя она расскажет о том, что у нее нет суицидальных наклонностей и никогда не было, даже в минуты страшного горя. Вместо этого вся ее жизнь просто была прожита в ожидании утраты, поэтому ни смерть отца, ни смерть матери нисколько ее не удивили, показавшись чуть ли не сбывшимися обещаниями.
Хаген не отрывал от нее своих бледно-голубых глаз. Выбившаяся серебристо-черная прядь упала ему на лоб отчетливым завитком.
– Ты уверена? – спросил он.
Саманта молча кивнула.
– Ты молодая, – продолжал профессор. – Ты могла бы завести семью, у тебя вся жизнь впереди. – Он нахмурился.
Саманте хотелось сказать ему, что она больше не видит света в конце этого тоннеля. Не может представить себе, что любит кого бы то ни было так крепко, как любил свою Алисию Хаген, что прикасается ладонью к своему округлившемуся животу, жаждая почувствовать первый слабый удар ногой растущего зародыша, или даже что она, седая и сморщенная, спрыскивает листья орхидей в какой-то далекой теплице, не позволяя им высохнуть.
– Жизнь, целиком прожитая на борту корабля, – наконец сказала Саманта. – Мне это кажется бледным подобием настоящей жизни.
– Значит, вот в чем дело? – задумчиво почесал затылок Хаген. – Ты не хочешь жить на борту корабля?
Покачав головой, Саманта взяла другой росток, широко распространенной белой
– Когда астероид столкнется с Землей, он разорвет в клочья нашу атмосферу, – сказала Саманта. – Финиш слишком большой, чтобы она создала для него помеху. Остановить его сможет только земная кора. Скорее всего, он упадет в воду, хотя полной уверенности быть не может. Нынешняя траектория приведет Финиш далеко от Шпицбергена – куда-то в Южное полушарие, так что непосредственно момент удара мы не увидим даже издалека. Но в небо поднимется катастрофическое облако пыли, которое затмит солнце. Возможно, обломки прольются огненным дождем. Все живое сгорит, съежится, почернеет и рассыплется. – Девушка склонила голову набок. – История нашей планеты будет прожита в обратном порядке, – продолжала она. – Мы были рождены из сгустка материи, из хаоса, в извержениях вулканов, землетрясениях и громе. – Она слабо улыбнулась. – Это будет все равно что… увидеть рождение нового мира. Вы можете представить себе что-либо более прекрасное, что-либо более сто́ящее быть увиденным?
Хаген протянул руку над белым цветком с толстыми лепестками. Его пальцы обвили пальцы Саманты.
Поделиться книгой: