Помоги проекту - поделись книгой:
София виновато понурилась.
— Я не всерьез, — прошептала она. — К тому же я не просила
— А где я возьму тебе тут теленка?! — совсем уж разозлилась Мали. — Думать надо, что ты просишь! Кстати, хочешь ли ты сейчас, чтобы тебя принимали за цыганку?
— Ни за что, — мотнула головой София, — лучше умереть испанкой!
4. Большая интрига
Юцер сидел на краю бахчи и думал. Вдалеке сидел узбек-сторож и следил за Юцером. Иногда он делал вид, что засыпает, опершись о палку. Так сторож поступал и раньше, чтобы позволить Юцеру украсть арбуз. Или дыню. Но Юцер не двигался, и сторож стал медленно приближаться к нему. Сторож любил знать, что на уме у людей, сидящих на краю бахчи и не желающих красть арбузы или дыни. Однако на сей раз он бы не мог догадаться, да и беспокоился напрасно.
Юцер не замечал сторожа. Юцеру казалось, что он сидит перед балетной декорацией. Задник был аляповато выкрашен в алые и оранжевые тона. Сцену занимали огромные зеленые шары с черными полосками и продолговатые объекты цвета меда. Юцер начал перебирать в памяти цвета меда — от темного гречишного до светлого цветочного. Он попробовал по памяти на вкус по капельке от каждого. Память ему и в этом не отказала.
Юцер тряхнул головой и поискал более продуктивную ассоциацию. Теперь он был не балетным принцем, собирающимся станцевать мятежный танец между арбузами и дынями, а сэром Лоуренсом, принцем пустыни. Да, да, именно Лоуренсом. Дело требовало хитроумного замысла и отважного исполнения. Тем более хитроумного и отважного, что происходило оно в чужой стране, где бродили шайки разбойников, замыслы которых было важно разгадать, предупредить и заменить другими, выгодными Юцеру. Дело в том, что Юцер узнал вещь огромной важности, и с этим нужно было что-то делать.
Узнал он ее от Капы. Капа служила машинисткой в том заведении, в котором Юцер работал завхозом. Работа его была достаточно прибыльной и позволяла использовать некоторые прежние навыки и умения. До того Юцеру пришлось побывать учителем математики и немецкого языка в средней азиатской школе. О периоде учительства Юцер вспоминал с содроганием. Неизмеримо легче было считать покрышки.
А что я, в сущности, умею? Толковать законы, диктовать моды, осчастливливать женщин, создавать деньги и тратить их. Еще — руководить людьми. Это важно! Такое умение требуется всем и во всех обстоятельствах. Кроме проклятого среднеазиатского захолустья. Где существуют законы, которые я толковать не умею. Где ходят в гимнастерках или в халатах. Где деньги делают иначе и иначе тратят. Ну, женщины, они, положим, всюду одинаковы. Как и способы делать деньги. Как и законы, которые придумывают для того, чтобы управлять людьми. То есть регулировать способы добывания денег и их эквивалентов. А также способы их употребления. Думай, Юцер, думай! Люди везде одинаковы.
Здешний мир оказался устроенным так, что искать в нем почетное место было и невыгодно, и опасно. Юцер заведовал хозяйством небольшого предприятия, делающего резиновые покрышки, и вполне преуспевал в своем деле. Покрышки выпускались по плану и даже сверх плана. Нужные для производства материалы всегда оказывались в наличии, поставщики получали то, что надеялись получить, бухгалтерские записи велись тщательно и разумно. Вела их София, хорошо знавшая русский язык. В общем, Юцеру не на что было жаловаться, и у его начальства не было причин жаловаться на него. Юцер не лез в то, что его не касалось, не старался выслужиться, был отменно вежлив даже с последним вахтером и научился пить ужасный местный алкоголь. Этому умению помогала Мали, которой были открыты не только тайны выведения вшей. Мали научилась делать из местных трав терпкую и горькую настойку, несколько капель которой в стакане воды, принятые перед выпивкой, оставляли голову трезвой.
Так бы все и шло, если бы не Капа. При мысли о ней Юцер готов был вообразить себя лилльским палачом.
Деревяный помост, уже испачканный кровью. Ее привозят в железной клетке, растрепанную, бледную, едва шевелящую потрескавшимися губами. Дамы в первом ряду утыкают носы в надушенные платки, потому что от арестантки за версту несет прокисшим потом. Ее плоское лицо отечно, приплюснутый нос производит пузыри соплей при каждом всхлипе…
Юцер ощутил тошноту и немедленно открыл глаза. Капа обычно выглядела именно так, как он ее себе представил. Правда, эшафот был уготовлен не ей, а Юцеру. Капа сама и была этим эшафотом.
И до того Юцеру приходилось дарить ласки женщинам, оставлявшим его равнодушным, но делал он это по собственному выбору. А мерзкая бесцветная, толстая, потная, глупая, горячая Капа с желанием Юцера не собиралась считаться изначально. Она была женой главы местного УКВД, товарища Осипа Сталя, а Юцер был западником и почти что перемещенным лицом. Капа имела право выбора, и Юцер не мог, не смел отказаться.
Единственным утешением во всей этой истории Юцеру служило то, что Капа боялась своего законного повелителя таким животным страхом, что ни о каких открытых притязаниях с ее стороны речи и быть не могло. Капа не приказала Юцеру удовлетворить ее избыточную женскую страсть, она ушептала его в узких проходах между колоннами покрышек. В этом зловонном шепоте, сдобренном запахом ужасных духов, которыми Капа несколько раз на день протирала зубы, Юцер слышал только одно: «Иначе я расскажу о тебе Осипу такое….»
— Я изнасилован, понимаешь, изнасилован, — жаловался Юцер Мали, которой привык докладывать кое о чем из своих мужских приключений.
— Это, конечно, ужасно, — шептала Мали в небольшое пространство подушки между собой и супругом (подушка была одна и достать вторую не удавалось), — но ты должен перетерпеть. Вот если бы мы могли достать хороших французских духов для этой жены Потифара, а то от тебя так воняет, что даже Хелена начала о чем-то догадываться…
— В прежние времена я бы повел эту Капу в ванную и хорошенько вымыл, — прохрипел Юцер.
— Тебе уже приходилось общаться с женщинами, которые нуждались в мыле и воде? — удивилась Мали.
— Да, — прошептал Юцер. — Грязь не отпугивает мужчин. Но я не выносил горячих женщин. От женщины должна исходить прохлада. Прохладными должны быть даже капли пота, попадающие мужчине на язык.
— Ты переходишь разумные пределы нашего взаимного доверия, милый, — сонно ответила Мали.
Юцер засопел и отвернулся. Иногда Мали позволяла себе говорить с ним, как с нашкодившим гимназистом.
Мука Юцера все длилась и длилась. Капа была в восторге от своей находки, и менять его ни на кого не собиралась. А нынешним утром она позвала любовника на склад.
— Это опасно, — шепнул ей Юцер, — сегодня разгрузочный день. Там полно рабочих.
— Другого дня может не быть, — ответила Капа.
На складе было и вправду людно. Им пришлось пробираться поодиночке вдоль стен в самый дальний угол. Там, за завалом бракованных покрышек, покрывая лицо любовника вонючими поцелуями и обливая его слезами, Капа рассказала, что Сталь решил выселить всех западников в Сибирь. Эта мысль уже не раз приходила ему в голову, но сейчас он добился разрешения свыше.
— Он узнал о нас с тобой? — испугался Юцер.
— Да нет же! — зло ответила Капа. — Если бы! Я бы его уболтала. Дело в том, что Сталя отшила эта твоя София.
— Когда нас собираются вывезти? — спросил Юцер.
— А хоть и нынешней ночью! Но я думаю, дня два-три еще есть. Оська только вчера запил, а звереет он на третий день, не раньше.
— Как настоящая фамилия твоего благоверного? — неожиданно для себя спросил Юцер. Он давно хотел задать этот вопрос.
— А черт его знает. Тайна! Какой-нибудь Хаимзон. Он же из ваших. Обрезанный.
Почему-то это известие ободрило Юцера и придало ему сил. Он спешно попрощался с Капой, обещав обязательно еще с ней увидеться, придумал себе какое-то занятие за пределами завода и вот теперь сидел на краю бахчи и думал. Мысли его разбегались, поэтому Юцер старался придать им связанную посторонним сюжетом форму. Он часто заставлял свои мысли двигаться в хореографическом исполнении, но нередко прибегал и к помощи синема. Лоуренс, принц пустыни, был его любимым киногероем.
Оська не самый большой хохем, трам-та-та-дам. Его можно перехитрить. Но кто, кто может отдать приказ, отменяющий постановление товарища Сталя, усатого дурака в непомерно больших сапогах? Думай, Лоуренс, думай. Завтра бедуины нападут на твой лагерь. Твое местное английское начальство замыслило тебя погубить. Помощи тебе ждать неоткуда. Разве что твой друг в Высшей ставке… Именно он, именно он…
Весь путь к почтамту Юцер составлял в уме судьбоносную телеграмму. На поданной телеграфистке бумажке значилось:
«Задержка поставок покрышек угрожает фронту тчк
Требуются срочные меры тчк
Местные органы власти бездействуют тчк
Требуется немедленное вмешательство тчк».
Телеграфистка взглянула на имя и фамилию отправителя мельком, зато фамилия и имя адресата ее парализовали.
— Вы телеграфируете… самому? — прошептала она, закатывая глаза.
— Он единственный не дремлет, — сухо ответил Юцер.
Всю ночь Мали шептала про себя разные слова, пытаясь отвести беду. Она плохо себе представляла, как это вдруг начнут хватать всех беженцев с Запада и кидать их в теплушки, зато прекрасно представляла себе тех троих, которые придут под утро за ее Юцером. Сталь будет впереди, это уж точно.
Увидев перед собой усатое пористое лицо с большим носом, Мали встала с кровати, разбудила Софию и вывела ее на улицу, к арыку.
— Послушай, — сказала Мали грозно и внушительно, — если Юцер мог вытерпеть домогательства Капы, то и тебе не зазорно перетерпеть некоторые неприятные моменты с этим Оськой. Ради общего блага.
София заплакала.
— Поплачь и привыкни к этой мысли, — посоветовала Мали. — Он войдет первым, и ты сразу же пойдешь к нему навстречу. Этой походкой пойдешь, ну ты же знаешь.
София вильнула бедрами и покраснела.
— Библейская Эсфирь… — сказала Мали многозначительно.
София согласно кивнула.
А за Юцером все не приходили. Слух о выселении начал распространяться. Ему верили и не верили, но все же готовили узелки. Юцер же разгуливал по городку, заложив руки за спину. Всем казалось, что он прогуливается просто так, а Юцер искал Капу. Ее не оказалось на работе, она сказалась больной. Юцеру позарез нужна была информация. Привычек и распорядка дня Капы он не знал, оставалось слоняться по городку, надеясь на случай. Побродив без толку по базару, Юцер направился к бахче, отдохнуть и подумать.
Он шел себе и шел, отгоняя невеселые мысли, и вдруг услышал за спиной удары толстой подошвы о песчаный грунт. Юцер решил не оглядываться. Ни мягкие чувяки местных жителей, ни сбитые подошвы пришлых людей такого звука не издавали. Эти шаги могли принадлежать только одному человеку. «Пусть возьмет меня вдалеке от дома», — подумал Юцер. Он не верил, что Мали позволит себе рыдать, визжать и унижаться перед этим подонком, но предсказать ее поведения все-таки не мог. Шаги за спиной ускорились. Юцер пошел медленнее. Шаги ушли вправо и зазвучали сбоку.
— Юлий Петрович, — услыхал Юцер, — дорогой наш Юлий Петрович!
Юцер развернулся и попал в раскрытые объятия Осипа Сталя. От гимнастерки усатого ублюдка несло несносными Капиными духами.
— Дорогой мой, — лопотал начальник УКВД, — каким орлиным глазом надо обладать, чтобы увидеть то, на что все мы закрыли глаза! Каким горячим сердцем патриота надо обладать, чтобы не смириться с несправедливостью! Только одно скажу тебе: ты должен был сначала прийти ко мне, раскрыть мне глаза. Этого я тебе простить не могу, это мы должны запить большим количеством хорошего вина. Но — восхищаюсь. Восхищаюсь и даже, можно сказать, преклоняюсь!
Юцер холодно отстранился. Он уже понял, что стратегия Лоуренса сработала, но все еще не мог поверить своему счастью.
— Где телеграмма? — спросил Юцер зло и хрипло.
— У меня, у меня, дорогой. Почтальон не мог ее донести, у него ноги подкашивались. Я ему сказал: «Дай мне. Я лично отдам ее в руки нашего героя».
Оська вытащил из верхнего кармана гимнастерки аккуратно сложенную телеграмму и подал ее Юцеру.
«Товарищу Юлию Раковскому лично тчк
Благодарю за бдительность тчк
Меры приняты тчк
Усилиями таких людей зпт как вы зпт мы победим тчк
Иосиф Сталин».
В тот вечер соплеменники Юцера с облегчением распаковывали узелки. Юцер решил проявить благородство и отправился разыскивать Капу, чтобы утешить ее. Оказалась, что Капа была накануне отправлена с детьми к матери в другой город. Про Осипа Сталя рассказывали, что он пьет горькую в здании КГБ и ждет ареста.
Юцер повернул голову в сторону пустыни, улыбнулся и пожалел, что в пустыне не стоит группа синема. Потом он поднял глаза к небу, отвесил ему сухой полупоклон и пошел к мазанке.
5. Юцер идет на север
— С такой телеграммой в кармане, — задумчиво сказал Юцер, — я могу передвигаться по всей их державе. Это как охранная грамота…
Мали тут же поняла, что он имеет в виду.
— Туда, — возразила она, — живьем не добраться, и уж во всяком случае, оттуда живьем не выбраться.
— Можно попробовать, — нахмурился Юцер.
Он был раздражен. Людям, пришедшим с Запада, наконец, разрешили идти на фронт, а его не взяли. Помешала легкая хромота. И из-за этой безделки его не пускают на фронт!
Юцер был очень раздражен, очень и очень. Он был тем более раздражен, что Хаимке Виршувкера, несносного дурака, эгоиста и мизантропа, признали годным к воинской службе. Только воспоминание о том, как эта тухлая рыбина симулировала сумасшествие, пытаясь уклониться от армии, слегка облегчало горящее чувство обиды. С тех пор, как Виршувкера признали годным, то есть целых четыре дня, он стоял с восьми утра до восьми вечера под окнами сумасшедшего дома, которым заведовал Гец, и гнусавил на весь двор: «Гретхен, ву бис ду, дайн Фаустус из до».
Бедный Гец извелся.
— Я не могу признать его сумасшедшим, — объяснял другу Гец, — не только потому, что он не сумасшедший, но и потому, что он решил симулировать Фауста. Подумай сам, кто по
Юцер молча жевал травинку.
— Ну придумай же что-нибудь, — взмолился Гец.
— Придумаю, если не будешь мешать мне думать. Виршувкер уже не может поменять версию. Он неделю орет про эту свою Гретхен. Весь городок это повторяет. А помнишь ли ты анекдот про погорельца? Шляется бродяга по городкам и просит у братьев-евреев деньги на восстановление сгоревшего дома. Местный раби его спрашивает: у тебя есть справка от твоего ребе, что ты погорелец? А бродяга ему отвечает: пожар был такой большой, что и ребе сгорел вместе со справкой.
— И что? — взвился Гец. — Что ты предлагаешь? Сжечь сумасшедший дом и кричать под окнами этого Виршувкера: «Фаустус, ву бис ду?» Мне нужен серьезный совет, а не светская болтовня!
— Твое раздражение мне понятно. Ход твоей мысли — нет. Даже Виршувкеру не пришла в голову мысль объявить себя не Фаустом, а Гретхен. Но я вовсе не это имел в виду.
— А что именно ты имеешь в виду?
— Пойди к Сталю, посоветуйся. Скажи, что у Виршувкера точно сумасшествие, но странное. Задури ему голову, пользуясь латинской терминологией, объясни, что начальство может подумать не то, что есть, а это не на пользу самому Сталю. Доведи дурака до того, что он сам велит тебе дать Виршувкеру справку о том, что дом сгорел вмести с ребе.
— Нет, — сказал Гец, подумав, — я не пойду к Сталю. Я его боюсь. У него рыбьи глаза и бесцветная кровь. Пусть Виршувкер орет до потери сознания. Я в это дело вмешиваться не собираюсь.
— А я все-таки попробую поехать на Север, — сказал другу Юцер. — Нельзя дать такой телеграмме пропасть впустую.
Гец понял, что спорить бесполезно, и рекомендовал Юцеру уехать как бы в Алма-Ату, найдя для этого дело.
— Пусть не будет ни проводов, ни слез. Уйди поутру и пропади. А спустя несколько дней я распущу слух, будто бы видел тебя в Алма-Ате в больнице. Ногу подвернул, или что-то в этом роде. Еще лучше — скажу, что ты загулял, и что ходят слухи, будто тебя свела с верного пути жена какой-то важной шишки. А дамы твои пусть уедут отсюда. Будто в Алма-Ату, а сами — куда угодно. Сталь тебе не простит этой телеграммы. Все равно найдет к чему придраться. Может, это и к лучшему, что ты решил ехать.
— То, что он задумал, опасно, — пожаловалась подруге Мали. — Ты же понимаешь, что это не просто поездка с Юга на Север. Это же еще и военное время, подозрительность и охрана.
София завистливо вздохнула. Юцер сам взвалил на себя подвиг Орфея. Она спросила себя, мог ли бы Гец поехать за ней в Сибирь, и не стала дожидаться ответа.
— Где ее держат? — спросила тихонько.
— Точно не известно. Есть предположения, что где-то на Лене.
— На ком? — испугалась София.
— На реке Лена, — терпеливо повторила Мали. — Вспомни географическую карту. В Ледовитый океан втекают реки Обь, Енисей и Лена.
— Карта тех мест меня никогда не интересовала, — призналась София. — Но почему-то я уверена, что эти реки втекают во что-то другое.
— В Каспийское море, например? — насмешливо спросила Мали. — Туда, к твоему сведению, втекает долготекущая Волга. Я вот только не пойму: в Каспийском море водится осетрина, а я никогда не слыхала про волжскую черную икру. Икра почему-то всегда астраханская.
— Что напоминает мне о том, что нам следует переселиться в другую дыру где-нибудь поблизости, — вдруг сообщила София.
— Это зачем же?
— Гец сказал, что Сталь не простит Юцеру ни телеграммы, ни его поездки. Лучше будет, если мы уедем из этого городка. Кроме того, Юцеру надо ехать с деньгами, а деньги можно получить, только продав сама знаешь что. Продавать это здесь нельзя. Покупателя на такую вещь можно найти только в большом городе, через который будем проезжать по дороге в наше новое логово. В городе М. для нас с тобой есть работа. Им требуются учительницы географии, физики и иностранных языков. Там есть нормальная школа, а Адине уже надо где-нибудь учиться. И кроме того, там живет один польский человек, к которому я очень расположена, — добавила София и раскраснелась так, что Мали стало жарко.
— Сильно сомневаюсь в том, что мы сможем преподавать географию, не говоря уж о физике, — задумчиво пожевала она губами.
— Помады жалко, — поставила ей на вид София. — Не понимаю, к чему ты сегодня намазала губы.
Поделиться книгой: