Нефертити

— Она настоящая красавица! Уж я-то понимаю в этом толк! — Сутарна наклонился и поцеловал жену в щёку. — Я и имя ей красивое придумал. У египтян есть бог растительности Нефертум, его символ лотос, знак красоты и рождения. А мы назовём дочь Нефертити. Не возражаешь?

— Нефертити — красивое имя, — прошептала Айя. — Только я бы хотела отправиться в Египет вместе с тобой... Я не доберусь одна...

Она умоляюще взглянула на мужа, и он, не выдержав этой мольбы, кивнул, грустная улыбка скользнула по его губам.

— Я был бы самым счастливым человеком, если б смог разделить с тобой последние годы изгнания, ненаглядная моя, — ласково заговорил он. — И постараюсь сделать всё, чтобы присоединиться к тебе. Но напоследок мне хочется щёлкнуть по носу этого ненавистного мне хетта, я хочу заставить и его почувствовать нашу боль, чтоб он на миг да пожалел о своём варварском вторжении на мои земли! Не дать ему вкусить полной радости победы! Вот для чего я хочу ненадолго задержаться и ещё дать вам с дочкой возможность спокойно уехать. Но ради того, чтобы обнять тебя ещё раз, я выживу, не погибну! Клянусь тебе!

— Но это так опасно! — прошептала царица.

Сутарна с такой искренней страстью произнёс эти слова, что глаза царицы увлажнились. Государь прижал её к себе, и сердца обоих супругов замерли от тревожного предчувствия.

Туман гигантской белой змеёй окутал боевой лагерь, сдавил его в своих объятиях, и хеттский вождь, умывшись, долго морщил лоб, силясь разгадать, к чему этот утренний знак: белая змея, сжимающая шатры его воинов. То ли это знаменье ужаса, который они завтра посеют в душах митаннийцев, то ли выражение божьей мудрости, которая всегда с ними, то ли подсказка незримой ловушки, их подстерегающей. Размышляя об этом, правитель вышел на берег реки, рёв которой столь нестерпимо давил на уши, что властитель готов был бросить против Евфрата все свои рати, лишь бы заставить умолкнуть разъярённый поток, если б нашёлся хоть один шанс содеять такое. Вот ещё один знак, посылаемый «перевёрнутой рекой», как звали её египтяне. Ибо все остальные потоки текли с севера на юг, а Тигр и Евфрат, бешено рыча, неслись обратно. Только как прочитать сей знак, да и нужно ли?

Два прочных и широких моста для переправы конницы и колесниц были готовы. Его помощники даже выставили охрану, но почему-то только с одной стороны. Суппилулиума придирчиво осмотрел мосты, обратив внимание на скользкую их поверхность. Копыта лошадей под тяжестью всадников, обряженных в доспехи, станут разъезжаться, и многие попадают вниз, а уж если вражеские лучники начнут их обстреливать, то они и границу Митанни не пересекут. Река, не утихая, брызжет ледяными брызгами, и просушить брёвна дымом береговых костров не удастся. Переправы надо было строить чуть пониже. Суппилулиума сам не проследил, а помощник не догадался. В десяти метрах вниз по течению речное русло чуть пошире, зато меньше торчащих из воды камней и меньше брызг. Рядовому воину ум не обязателен, но начальникам его дружин он бы не помешал.

Государь рассерженным вернулся в шатёр, ещё не зная, что предпринять. Утром бритьё прошло безболезненно, брадобреи не задели ни одного гнойничка, и Суппилулиума почти не почувствовал боли, а потому пребывал в хорошем расположении духа. Уж очень не хотелось терять время, а возведение двух новых переправ займёт половину дня, выступать же к вечеру ни к чему, можно натолкнуться на засаду, ибо считать неприятеля глупее себя способны лишь недоумки.

Хашша молча принёс овечий сыр, лепёшки и густой жирный бульон из костей. Такого сытного завтрака хватало на весь день. Бульон варили ещё с вечера, а утром лишь подогревали. Он придавал силы его воинам. Может так случиться, что ратникам предстоит сразу же вступить в сражение, а воевать на голодное брюхо хуже некуда.

Царь не успел перекусить, как вернулась разведка, не обнаружив вражеских сторожей. Это насторожило полководца.

— Позови Азылыка! — бросил государь слуге.

Через минуту появился волхв. Его узкое, как полумесяц, с желтоватым оттенком кожи лицо вдруг бесшумно выступило из тумана, и властитель вздрогнул: столь неприятным и даже страшным показался ему вдруг этот чужеземный лик с острым подбородком и таким же, резко вздымающимся, кадыком, тусклыми, почти бесцветными глазами. Оракул всегда появлялся неожиданно, словно продавливался из воздуха: ни шороха одежд, ни шарканья подошв. Раньше это удивляло государя, теперь стало раздражать. Как и то, что он странным образом стал зависеть от оракула, и чаще всего его слово было решающим. Ещё немного, и всем государством будет управлять бывший раб, а Суппилулиума лишь терпеливо внимать его советам. А всё к тому и идёт. Слишком близко подпустил его к себе царь хеттов и теперь шагу не может ступить без его подсказки. Недаром отец хотел лишить гадателя жизни... Последняя мысль вдруг застыла, точно не желая расставаться с хозяином, и самодержец её не прогнал. Война — удобный случай для шальной стрелы, попавшей прямо в сердце, или неожиданного взмаха меча, который всегда был наилучшим судьёй в таких обстоятельствах.

Азылык отвесил глубокий поклон, и царь, разрешив ему присесть, сразу же спросил:

— Я опасаюсь за переправу: брёвна от речных брызг скользкие, и ноги лошадей начнут разъезжаться. Можно, конечно, провести коней под уздцы, но если случится засада, то мы застрянем тут надолго и потеряем много людей. Что нам делать? — суровым тоном вопросил повелитель, требуя от прорицателя однозначного ответа.

— Отправь лазутчиков проверить дорогу, — обронил оракул.

— Они вернулись ни с чем, дорога свободна, — возразил полководец. — Но утром туман походил на белую змею, сжимавшую крепкой петлёй наш лагерь. Что это означает? Разве ты не видел?

Волхв отрицательно покачал головой.

— Мне не спалось, и я заснул уже под утро, — нахмурившись, объяснил он. — Но это плохой знак.

— Я для того тебя и взял с собой, чтобы ты всё примечал и вместе со мной протаптывал быструю тропу войны! — помрачнев и сверкнув глазами, гневно выговорил Суппилулиума. — Я не могу тратить ещё день из-за того, что ты проглядел висевший над нашими головами тайный знак! Напряги свои немощные силы и посмотри, какая дорога нас ожидает впереди!

Азылык прикрыл глаза, губы его зашевелились, шепча заклинания, он попытался вызвать своих духов, долгие годы помогавших ему, но они не откликались, и это встревожило оракула больше всего.

— Мне кто-то мешает увидеть дорогу, она закрыта тем же туманом, — приоткрыв тяжёлые веки, свистящим шёпотом выговорил он. — Я не понимаю, что происходит?!

Правитель поморщился. Раньше, будучи помоложе, Азылык мгновенно считывал с книги судеб незримые знаки, указывавшие, что произойдёт с ними через час или через день, а сейчас и на это у гадателя уже не хватало сил. И верно нашёптывали ему старые звездочёты отца: кассит отслужил своё, и пора повелителю сменить первого оракула двора.

— Я не хочу бесполезно терять здесь драгоценное время! — еле сдерживая гнев, прошипел самодержец. — Пока мы топчемся на месте, митаннийцы успеют запрятать своё золото в тайники, расставить нам ловушки и оповестить египтян! У меня нет для этого ни мгновения!

Оракул молчал.

— Скажи же, как мне поступить?! — взъярился вождь. — Зачем я вожу тебя с собой?!

— Я уже сказал всё, что знаю. Собери совет, пусть он решает.

— Я не буду по каждому пустяку собирать своих первых воинов! Они ещё больше всё запутают!

— Тогда сам прими решение!

В словах оракула послышался дерзкий вызов, и вождь хеттов чуть не сорвался, схватившись за меч и готовый снести голову наглому прорицателю. Другой бы пал на колени и молил о пощаде, а этот стоял, как каменный истукан, не в силах сдвинуться с места. Меч, вынутый наполовину из ножен, с глухим скрежетом снова вошёл в них.

— Ступай, ты мне больше не нужен! — яростно выдохнул властитель, повернувшись к нему спиной.

Азылык помедлил и ушёл. Ещё в детстве оракулу привиделась эта жуткая сцена в шатре, наполнившая неземным холодом его душу, и он долго ждал, когда она произойдёт въяве. Но тогда лезвие меча разрезало утренний сумрак, а голова оракула отвалилась набок, и раскрытый рот тщетно пытался втянуть в себя сырой воздух, он так и запечатлелся в памяти зияющей чёрной дырой, которая устрашала кассита все прожитые им годы. И это его заслуга, что предсказание не сбылось, меч каким-то чудом застрял в кожаных ножнах, и голова, помертвев от замаха правителя, осталась на плечах. Но второго столь щедрого подарка судьба не отпустит.

Суппилулиума и сам не ожидал, что меч вдруг отяжелеет в руке и застрянет: в сознании ярко прочертилась огненная дуга отсекновения. То был миг привычного удара, но словно кто-то третий, незримый, схватив за запястье, не дал свершиться казни, хотя полководец не любил что-либо оттягивать или переносить. Быстрота и натиск помогают одержать победу. Сомнения же — удел проигравших. Но оракул всё равно обречён. Слишком много вин он собрал на себя. Азылык, к примеру, предостерегал государя от похода на Египет. А душа царя Хатти только и живёт этой мечтой. Да и как ей противиться, когда вдоль плодородного Нила, по обоим берегам, накоплены несметные богатства и обладать ими алчет каждый земной князь, если он рождён с душой льва, а не ягнёнка. Тогда два моря будут принадлежать ему, и он сам станет земным богом. Неужто никто о том не помышляет?! Суппилулиума чувствует: вот-вот родится такой герой, кому покорится вся эта земля, и тогда боги сами сделают его равным себе. Да вождь хеттов выколет себе глаза, если уступит эту заветную мечту другому. И наперекор всем предостережениям гадателя после покорения митаннийцев правитель Хатти двинет свои войска на Египет, и пусть только попробует кто-нибудь его остановить! Да и кто осмелится?! Сластолюбец Аменхетеп Третий, который силён лишь на гаремных циновках?.. Кто ещё?!.

— Никто! — прорычал вслух государь, и Хашша тотчас заглянул в шатёр. Видно, спросонья ничего не расслышал, но всем своим глупейшим лицом выказывал готовность услужить. — Прочь! — выкрикнул властитель, и тот мгновенно исчез. Хоть этому он научил своих слуг: беспрекословно выполнять свои распоряжения.

За пологом послышались тихие голоса военачальников, ожидавших приказа полководца, срок утреннего завтрака истёк, и отряды готовились к переходу через Евфрат. Важно было определить порядок переправы, а властитель всё ещё не мог решить, как ему следует поступить, и это его бесило.

Снова заглянул слуга, на этот раз опасливо наклонив голову. Суппилулиума сам вышел из шатра, принял поклоны подданных и, помедлив, проговорил:

— Оба моста окроплены водой, коней всем переводить под уздцы. Сначала пойдут колесницы, потом всадники, за ними осадные орудия, и замыкают всех пешцы. Начнём по сигналу рога, но до него перейдут дозорные сторожа и ещё раз проверят противоположный берег. Звук их рожка, означающий, что соседний берег чист, подхватят главные сигнальщики, и тогда начнём переход, — государь обвёл взором каждого из военачальников, ожидая вопросов, но их не последовало. — Да помогут нам боги!

Все разошлись, вождь хеттов вернулся в шатёр, провёл рукой по щеке. Щетина до крови проткнула подушечку пальца. Гнусные брадобреи! Боясь смахнуть острой бритвой один из гнойничков, они не выбривают до конца щёки. Он уже повесил пятерых. Лишит жизни этих, никто больше не отважится брить его по утрам. Да ещё Азылык вывел его из себя, заставив сомневаться в простейших вещах, чего он терпеть не мог. Либо — либо, а середина — болото для таких умников, как Халеб, начальник его колесничьего войска. Для настоящего же полководца любое сомнение губительно, и верно нашёптывают ему старые звездочёты отца: кассит перекуплен египтянами, они не раз слышали, как Азылык восхищался мудростью Аменхетепов — египетских фараонов.

Заглянул шатёрник, слуга, занимавшийся разборкой и установкой временного царского жилья во время походов. Едва заканчивалась стоянка, он тотчас разбирал, укладывал царскую комнату в повозку, стараясь не повредить стойки, не запачкать светло-голубую плотную ткань жилища. Со своим повелителем слуга почти не встречался, умудряясь действовать скоро и незаметно. Шатёрник и сейчас не ожидал, что застанет царя внутри обиталища: сторожа уже переправились на другой берег, и следом за ними выстраивались колесницы. Потому он и вошёл открыто, без утайки, наперёд зная, что государь, обряженный в боевые доспехи, следит с берега за переправой, как и было всегда до сих пор. Вошёл и застыл от страха и удивления. Несколько мгновений длилась странная пауза, капля пота застыла на кривом носу слуги. Наконец он молча поклонился и попятился назад. Суппилулиума даже не стал его останавливать, всё ещё раздумывая о казни своего оракула. Надо довершить то, что хотел отец. Самое лучшее будет сбросить кассита в Евфрат, чья вода так пришлась ему по вкусу. Да, так и сделать.

Победно пропел рожок сторожей, означавший, что ничего подозрительного они не нашли и можно начинать переправу. Полководец резко поднялся, встряхнул головой, точно сбрасывая с себя оцепенение, и вышел из шатра.

— Разбирай! — бросил он слуге, дожидавшемуся появления правителя. Шатёрник испуганно поклонился, махнул рукой рабам, призывая их к себе.

Вождю хеттов подвели коня, он лихо запрыгнул в седло, не дожидаясь, пока его могучий Хашша подставит свою руку, натянул поводья, чуть приподнимая коня на дыбы и словно заново обретая прежнюю уверенность. Телохранитель тоже вскочил на коня, везде следуя позади правителя, но последний вдруг сам приблизился к слуге и доверительно шепнул:

— Азылык стар и больше ни на что не годится. Ни к чему его тащить за собой, а вода Евфрата ему приглянулась, — усмехнулся Суппилулиума. — Помоги ему в ней омыться...

Лицо Хашши озарилось довольной улыбкой, касситского пророка он не жаловал.

— Но ни к чему, чтобы всё это видели. Брёвна слишком скользкие, недолго и упасть, — задумчиво добавил царь хеттов.

Хашша покорно склонил голову. Умение молчать и великая преданность хозяину, чьи приказы никогда не вызывали у него даже малейших сомнений, и выдвинули его в число приближённых. Слуга оглянулся, выискивая взглядом оракула, но властитель его осадил:

— Не торопись, я буду переходить последним, а ты с ним за мной. Одного резкого толчка достаточно, чтобы старый волхв, как пушинка, вылетел из седла...

Он не успел закончить фразу, как на обеих переправах, через которые уже двигались колесницы, возникло непредвиденное. Посредине мостов кони вдруг вздыбились, несколько боевых повозок полетело в ледяную реку, возник затор. Суппилулиума привстал на стременах и сразу увидел несколько стрел, вылетающих из густой рощицы на другом берегу. Как там объявилась засада, никто понять не мог. Хеттские лазутчики, успевшие переправиться без затруднений, тотчас отважно бросились на неприятеля, но митаннийские сторожа не спасовали, и мощный град стрел заставил воинов Хатти даже отступить.

Властитель побледнел и, не раздумывая, поскакал к войску, забыв об опасности. Засвистели стрелы над его головой, несколько из них поцарапали бронзовые доспехи, ещё одна чуть не впилась в глаз, но Суппилулиума на виду у всех кружил вдоль берега на коне, раздавая приказы. Появление государя, его громкие ободряющие выкрики своим разведчикам заставили последних воодушевиться. Они, поддерживаемые стрелками основных легионов, снова с яростью бросились на митаннийцев, и те спустя полчаса дрогнули. Через час сопротивление неприятеля было подавлено, однако хетты потеряли больше тридцати ратников и четыре колесницы. Переправа была задержана почти на два часа.

Когда она возобновилась и опасность миновала, Хашша настороженно шепнул государю:

— Что-то колдуна нашего я не вижу, ваша милость!

Суппилулиума оглянулся: все шатры были уже убраны, а на широком горном плато копошились шатёрники, погружая переносные жилища на обозные колесницы. Суетились лекари, перевязывая раненых, но прорицателя меж ними властитель не нашёл. Он кивнул, давая слуге знак к поиску. Тот немедля сорвался с места, вернулся, когда на переправу вступили пешцы.

— Ну?! — прорычал самодержец, взглянув на испуганное лицо телохранителя.

— Ушёл! — прошептал слуга.

— Куда?!

— А в тот лесок, рассказывают, въехал на коне и больше не появлялся, — дрожащими губами вымолвил Хашша. — Никто царского гадателя остановить не посмел, да слуги и предположить не могли, что он бежать собирается. Мало ли зачем, подумали, ему в лесок тот понадобилось, может, коренья какие выкопать...

— Замолчи! — прошептал в ярости царь хеттов. — Найти немедленно! Привезти мне его живым или мёртвым!

Хашша пригнул голову, точно боясь гневного удара мечом от властителя, развернулся и во всю мочь поскакал обратно.

3

Караван митаннийской царицы Айи растянулся почти на версту, поспешая к границам царства, где ждала переправа через полноводный, но уже более спокойный Евфрат, а за ним — вступление в Сирийскую пустыню, край которой они неминуемо захватят, прежде чем приблизятся к Финикии и двинутся вниз вдоль Оронты, небольшой речушки, бегущей на юг и теряющейся в песках.

К сожалению, Сутарна не мог дать жене и часа передышки, понимая, сколь злобен хеттский деспот, который не преминет отправить за ней погоню, и только для того, чтобы забрать принцессу в свой гарем или продать её за немалую цену соседнему властителю. Потому и остался, дабы не дать разбежаться своим подданным, оказать хоть какое-то сопротивление северным злодеям и тем самым задержать войска хеттов, а может быть, и спасти дочь. Он понимал, что ему вырваться живым вряд ли удастся, да он и не хотел проживать нахлебником и бедным родственником у зятя.

Митаннийский царь отдал для охраны жены сто лучших всадников, приказав спешить медленно, дабы не загонять лошадей и пощадить супругу, ослабевшую за время тяжёлых родов. Они простились наскоро, Сутарна уверял, что обязательно догонит её у берегов Оронты или Мёртвого моря. При упоминании о будущей встрече глаза его наполнились слезами, но он тут же заулыбался, скорчил глупую гримасу, стараясь рассмешить жену. Царица даже не всплакнула, обеспокоенная внезапно проснувшейся дочерью и суетой слуг, прилагая все силы, чтобы держаться на ногах и не свалиться в обморок.

Всё это вспомнилось потом, позже, когда плоские крыши Вашшукканни скрылись из глаз, и жаркий ветер приближающейся с каждой новой верстой пустыни дохнул в лицо. В какой-то момент царице захотелось отдать ребёнка кормилице, отправить караван дальше, а самой вернуться назад, чтобы разделить последние часы с любимым супругом. Айя сердцем чувствовала, что свидеться им больше не придётся, как, возможно, и ей одолеть это долгое и тяжёлое из-за длящейся жары путешествие в Египет. Останавливала лишь забота о дочери. Пока она царственно едет посредине каравана, никто не смеет с ней пререкаться, роптать или своевольничать, а кто из воинов станет слушаться кормилицу или придворного лекаря? И ещё оставалась надежда, что муж вырвется из смертельного круга и их нагонит.

Лошади снова убыстрили шаг, и тряска сделалась ощутимее, от чего труднее стало дышать. Царица понимала, что слуги торопятся побыстрее пересечь южный мост через Евфрат, а с ним и границу, дабы перебраться на территорию Сирии, с которой митаннийцы всегда были дружны. Хеттский варвар не станет завоёвывать сирийские города, пока не разрушит митаннийские. А ему за одну неделю с ними не управиться. Но пока они на своих землях, кровожадный Суппилулиума может выслать погоню и их настигнуть.

— Вам плохо, царица? — лекарь Мату наклонился к ней и осторожно взял её руку в свою. — Какая у вас холодная рука! Мы можем остановиться!

— Нет-нет, я понимаю, нам надо спешить, — с трудом выговорила Айя. — Как Нефертити?

— Она спит, эта тряска ей только в сладость, — улыбнулся Мату, не сводя нежного взгляда с царицы.

Он коснулся влажным полотенцем её вспотевшего лба. Молодому лекарю не было и тридцати двух. Высокий, смуглый, голубоглазый, с прямыми прядями тёмных волос и робким, застенчивым выражением лица, Мату, будучи младше на три года Айи, вот уже пятый год был безнадёжно влюблён в неё. Обычно молчаливый, он выражал свои чувства томительными вздохами и восхищенными взглядами, не смея объясниться напрямую. Вот и сейчас Мату бережно держал её руку, чуть сжимая в своей, и властительнице неожиданно стало легче, словно лекарь передал ей часть своих душевных сил.

— Скоро вечер, и дышать станет легче, — доверительно прошептал он. — А на Оронте мы купим лодку и поплывём на юг. То есть мы разделимся. Основной караван пойдёт по суше. Это на случай погони. Они отвлекут тех, кого пошлёт Суппилулиума. Я был на Оронте. Река не очень быстрая, и мы легко будем двигаться против течения, как сейчас, только без всякой тряски. Будто плыть по воздуху, легко-легко. И зной на воде почти не ощутим. А потом поплывём по Нилу. Это большая река. Даже больше Евфрата. Она течёт на север, к Средиземному морю, а нам надо будет спускаться вниз, к Фивам. Туда ходит много парусников. С моря дует сильный бриз, и мы не почувствуем течения, опять помчимся быстро-быстро. По Нилу ходит много кораблей, самых разных: быстроходные ладьи, папирусные лодки, широкие плоты, стоит зазеваться, и вот тебе столкновение. Ночью все плывут с факелами, это очень красиво: огни отражаются в тёмной воде, а наверху, прямо над головой, горят крупные звёзды и тоже отражаются в воде! Это так красиво, что дыхание перехватывает и сердце замирает от странного предчувствия: вот-вот что-то случится такое, от чего вся твоя жизнь переменится и ты заживёшь счастливо и прекрасно... Разве не об этом мы мечтаем?.. Вот вы такая красивая, как богиня Исида, и я постоянно думаю, что боги, посылая вас на землю, эту цель и преследовали, дабы все, глядя на вас, и представляли ту, которую просят каждый день о любви и счастье...

Он оттого столь откровенно и разговаривал с царицей, ибо считал, что говорит сам с собой, только вслух, расставаясь с холмистым пейзажем родных мест. Скоро пропадут из глаз миртовые рощи с ленивыми отарами овец и пастухами, играющими на свирелях, начнутся жёлтые пески пустыни, а с ними и чужая земля. Лекарь вдруг подумал о том, что может никогда сюда не вернуться, и спазмы сжали горло: его родители ещё были живы, они отказались покинуть столицу, и что теперь станет с ними, пощадят ли их враги?.. Слезинка невольно скользнула по щеке, он смахнул её, украдкой взглянув на царицу, и неожиданно побледнел: она лежала с закрытыми глазами, чуть приоткрыв рот, и ему показалось, что Айя умерла. Несколько мгновений Мату не отводил от её красивого заострившегося лица пристального взгляда, потом приблизился к губам, стараясь понять, дышит ли она, и в этот миг властительница широко открыла веки, замерла, увидев лекаря так близко. Он же коснулся щекой её губ, ощутил жаркое дыхание и лишь тогда резко отстранился, поднял голову, перехватив изумлённый взор Айи. Почти минуту они не сводили восхищенных глаз друг с друга.

«Как странно, — вдруг подумала царица, — ещё два часа назад сердце моё разрывалось от отчаяния при одной мысли, что мне предстоит долгая разлука с мужем, а быть может, и вечное расставание. Ещё два часа назад я и подумать не могла о том, что мне может понравиться посторонний мужчина, я с радостью буду принимать его нежные ухаживания, и они мне понравятся... Он будет целовать, гладить мою руку, а моё сердце станет замирать, как в тот первый миг влюблённости, когда я полюбила своего мужа. Как всё странно...»

— Простите, царица, я так испугался, вы замолчали, и я подумал... — он смутился и опустил голову.

— Я, кажется, заснула...

— Простите меня, что разбудил вас! — огорчился Мату. — Попробуйте снова закрыть глаза и немножко подремать, а я покараулю ваш светлый сон...

Она улыбнулась и закрыла глаза. Он погладил её руку, коснулся губами тонкого запястья. Если примчатся дикие слуги хеттского вождя, лекарь умрёт, но защитит свою госпожу. В его шкатулке лежала тонкая трубка с отравленными стрелами. Напора воздуха во рту хватало, чтобы послать стрелу на десять метров. Лёгкий укол, и никакое противоядие не могло спасти несчастного. Мату никому не позволит даже дотронуться до царицы. Он был счастлив. Ему хотелось, чтобы это путешествие никогда не кончалось.

Хашша миновал небольшой смешанный лесок с пушистыми коротконогими соснами, которые вполне дружелюбно уживались с порослью ещё молодых дубков и завезённых с севера кедров, выскочил на развилку трёх дорог, расходящихся в разные стороны, и в растерянности остановился. В горле сразу же пересохло от жажды. Он стал оглядываться по сторонам, не зная, что ему делать, но от одной мысли о возвращении в войско с пустыми руками, без головы оракула, в тревоге зашлось сердце: властитель не простит, если расторопный слуга упустит этого кассита-изменника. Азылык не мог далеко уйти, лошадёнка у него была не из лучших. Ещё при подходе к Евфрату телохранитель заметил, как жеребчик прорицателя чуть припадает на заднюю ногу, видно, подкова сносилась и образовалась мозоль. Заспинник государя ещё тогда предупредил о том гадателя, посоветовав взять запасную лошадку. Интересно, последовал ли кассит его совету?.. Он вроде не из дураков.

Хашша спрыгнул на землю, как барс, выгнул спину, упал на колени, пытаясь отыскать хоть на одной из дорог, среди мелких камней, следы только что проскакавшего всадника, и на второй тропе телохранителю повезло. Оказалось, старый прорицатель так и не сменил своего жеребчика, и передние копыта, продавливаясь, хорошо отпечатались на песке среди камней.

— Авва! — радостно взвизгнул слуга, вскочил на своего конька и ринулся в погоню. К счастью, его жеребец тотчас понял, чего хочет хозяин, и понёсся во весь опор. Через две версты впереди показалась тёмная фигура всадника, и Хашша сразу же узнал в нём прорицателя: тот еле плёлся на своём хромоногом. Телохранитель издал победный клич, выхватил меч, чтобы привезти повелителю голову беглеца, но внезапно передумал, решив, что государю будет приятнее самому понаблюдать за казнью негодяя, и вознамерился взять оракула живым. Впрочем, к тому всё располагало: сила и мощь государева заспинника не шли ни в какое сравнение с тощим и неуклюжим гадателем, который даже не имел меча, чтобы защитить себя.

Заслышав крик и топот копыт за спиной, Азылык обернулся, узнал Хашшу и стал разворачивать своего конька, ещё плохо понимая, что стряслось. Но вглядевшись в злобный и торжествующий лик телохранителя, оракул быстро обо всём догадался: властитель, прогнав его прочь, вовсе не собирался оставлять его в живых. Впрочем, так поступали с оракулами во многих странах, если те вдруг становились неугодными, а попытка Азылыка сбежать лишь ускорила трагическую развязку.

— Отправляйся живо за мной, мерзкий гадатель! — подлетев к прорицателю и дико тараща глаза, проорал Хашша. — Властитель тебя требует! Следуй за мной!

Но Азылык не двинулся с места, не считая достойным даже объясняться с глупым слугой.

— Ты что, оглох, баран касситский?! — прорычал телохранитель и, выхватив меч, лихо закрутил им в воздухе. — Или хочешь своей бараньей башки лишиться?!

Тяжёлым, почти неподъёмным мечом он владел отменно, прорицатель не раз с восторгом наблюдал за его ратной ловкостью. Вот и сейчас слуга властителя жонглировал им, как коротким и невесомым кинжалом, описывая большие круги и затейливые росчерки в утреннем воздухе. Это фехтование приводило самых грозных неприятелей в подавленное состояние, и те обычно отказывались от дальнейшего сражения. Эту ритуальную угрозу Хашша и взялся исполнить, как бы доказывая Азылыку, сколь опасно с ним шутить. Большой меч уже набрал свою силу вращения, слуга заводил его на последний круг, чтобы после этого нанести решающий удар, как вдруг огромный клинок резко отклонился и перерубил телохранителю горло. Заспинник властителя выпучил от удивления глаза, захрипел, кровь тёмной струйкой брызнула изо рта, и он, как мешок, рухнул с лошади на каменистую тропу. Ноги вздрогнули от резкой судороги, пробежавшей по телу, и крохотный мотылёк души, вырвавшись с последним выдохом, растерянно запорхал над телесной тушей. Азылык даже представлял его душу мелким летающим жучком, столь неразвитой она ему представлялась, но оказалось, что Хашша был человеком тонким и ранимым, скрывавшим эти не свойственные воину черты за внешней напускной грубостью.

Мотылёк посмотрел на оракула большими грустными глазами, всё ещё не понимая, как, не двигаясь с места, прорицатель смог изменить движение меча, всегда ему подвластного? Однако Азылык, хоть и смотрел на него, но не проронил ни слова, лишь склонил голову, как бы прося прощения за это смертельное движение меча, свершившееся по его воле. Так и не дождавшись объяснений, мотылёк вспорхнул и полетел в сторону Евфрата, чтобы проститься с властителем, которого по-своему любил. Три дня ему ещё отпущено незримо порхать на земле, а за это время боги решат его дальнейшую судьбу: какое существо наделить его душой — травинку, козявку или носорога. Хашша не скоро вернётся на землю в человеческом обличье. Пройдёт семь или восемь веков, прежде чем придёт его черёд снова стать двуногим и говорящим. И пригодятся ли тогда его воинские доблести?..

— Интересно, какая же душа у Суппилулиумы? — провожая долгим взглядом мотылька, промолвил вслух прорицатель. — Какой-нибудь сурок с крыльями? До орла, несмотря на принадлежность к царскому роду, ему не дотянуть.

Оракул слез со своей хромоножки, по-дружески похлопал её по спине и пересел на вороного конька заспинника. Неожиданно погрустнел, шумно вздохнул и посмотрел в сторону Евфрата, куда улетел мотылёк Хашши. Взгляд был долгий и летящий, как стрела.

Она в то же мгновение долетела до берегов Евфрата, намного опередив душу телохранителя и, превратившись в тонкую невидимую иглу, впилась в спину хеттского вождя меж лопатками. Тот резко выпрямился, почувствовав странный укол, развёл в сторону руки, поморщился. Войско уже выстраивалось на прибрежной дороге, чтобы ускоренным маршем двинуться на Вашшукканни, военачальники отдавали последние приказы, выравнивая линии и промежутки между колоннами, ожидая, когда затрубят рога и можно будет выступить. Убитых похоронили тут же, без особых почестей. Самодержец спешил, подгоняя тысяцких и сотников, как колесничих, так и конных, юлой крутился на одном месте, готовый, не раздумывая, кинуться в битву. И вдруг этот странный укус меж лопаток, заставивший его сразу же сникнуть, отвести коня в сторону и почти на час позабыть о спешке. Яростный огонь угас в зрачках, ослабла в руках узда, и уши неожиданно заложило, да так, что повелитель перестал слышать земные звуки. Самодержец медленно оглянулся и посмотрел в ту сторону, где ещё утром располагался их лагерь. Послышался странный хрипловатый смешок, и Азылык вдруг заговорил столь отчётливо, словно стоял у него за спиной. Полководец резко обернулся, но вокруг никого не было, он один стоял на берегу реки.

— Нечего суетиться, надо возвратиться и разбить лагерь на прежнем месте, — проговорил прорицатель тем спокойным голосом, каким всегда давал ему советы. — Время не для войны, ты же сам это чувствуешь!

— Но мы сами только что снялись оттуда! — опомнившись, ответил правитель, с трудом сопротивляясь воле гадателя. — Да и безрассудно возвращаться назад, коли мы пришли завоёвывать чужое государство! Это равносильно бегству!

— Это не бегство, а тактический манёвр, — успокаивая, проговорил прорицатель, и снова послышался его хрипловатый смешок. — Нельзя, не проверив дороги, вести своё войско! Тридцать ратников ты уже потерял, не получив ни пяди чужой земли! Так разве ведут войну?! Опомнись! Кроме того, можно договориться с Сутарной, и он добровольно станет платить тебе дань. Ты же, не потеряв ни одного ратника, достигнешь своей цели, как это случилось в Хайасе. Разве ум слабее меча?.. Ты прогнал меня, потому что тебе приятнее достигать цели своим путём, выказывая личную храбрость. Тебя раздражает моя правота, мои советы. Но разве они дурны? Разве я не пекусь о твоём благе? Меня оскорбила твоя неблагодарность, и я ушёл. Так не поступают с теми, кто много лет служил тебе верой и правдой!

— Чего ты добиваешься?! — взревел властитель. — Ты хочешь сломить мой дух, сделать из меня свою тень! Но я этого не хочу! И я всегда сам буду решать, что мне делать и куда вести своё войско! В Митанни, в Сирию, Египет, куда мне заблагорассудится, и никто меня не остановит! Слышишь, никто! И уж тем более ты и твои глупые предсказания! Я один хочу царствовать на этой земле, и другого властителя, кроме меня, не будет!

В ответ послышалось странное шелестение, и правитель услышал насмешку оракула. Он разъярился ещё больше, выхватил меч, готовый наказать обидчика, обернулся, но заметив потрясённые взгляды своих военачальников и всего войска, терпеливо ожидающих приказа полководца, успокоился и вложил меч в ножны.

Прошло полтора часа после отъезда Хашши, войско давно переправилось через Евфрат и теперь в молчаливом изумлении взирало на своего повелителя, в одиночестве застывшего на берегу Евфрата и не сводившего пристального взгляда с того места, где недавно был разбит их лагерь. Суппилулиума, будто позабыв обо всём на свете, поджидал слугу, проклиная его тупую преданность и столь долгое отсутствие. Телохранитель, конечно же, не ребёнок, не заплутает и найдёт их, если они без него двинутся дальше. Но правитель жаждал увидеть не своего заспинника. Ему вдруг захотелось взглянуть на самоуверенный и обычно безмятежный лик оракула, насладиться тем, как провидец станет вести себя в предсмертный миг.

Царь, как никогда, жаждал его смерти. Вот уж где ему потребуется мужество.

Стоило, конечно, признать, что утренние опасения Азылыка оказались не напрасными: при переправе их поджидала засада, и прорицатель это почувствовал. Не исключено, что и митаннийские волхвы теперь ворожили им несчастья, ибо другого способа спастись у Сутарны не было, потому они и поставили прочный заслон видениям хеттского оракула, и тут властитель зря на него рассердился. Однако гадатель посмел без его разрешения уйти из лагеря, сбежать, как изменник, а значит, опять же, достоин смерти. И эти мстительные желания, подобно голодным псам, разрывали его душу на части и не давали ему отправиться дальше.

Военачальники, сидя на конях, сиротливой группой держались в десяти шагах от властителя, испуганно перешёптывались, недоумённо поглядывая на него и не смея напомнить, ради чего они пересекли границу чужеземных владений, ибо хорошо знали беспощадный гнев государя. Он же точно повис в петле, в которую сам влез и которая с каждой секундой всё сильнее затягивалась. Прошёл почти час, ни Хашша, ни оракул не появлялись, а войско не трогалось с места. И вдруг Суппилулиума с кем-то заговорил, а через мгновение яростно закричал, выхватил меч, точно желал отомстить обидчику. Такого никогда с государем не случалось. Начальник колесничьего войска и первый военный советник правителя Халеб первым не выдержал и приблизился к нему.