Я пожала плечами. Я уже не знала, что такое вера.
А на следующий день на моем подоконнике красовалось еще одно растение. И Ромка загадочно улыбался.
– А это бегония диадема. Видишь, у нее крупные цветки, беловато-розовые. А листья… Ну, посмотри же, Санька. Они цвета оливок, а по краям серебристые. Красиво, правда?
Я пожала плечами. Я уже не понимала красивое.
Но Ромка не отчаивался. И на следующий день торжественно преподнес еще одно цветущее растение.
– Бегония королевская! Самая прекрасная бегония в мире! Знаешь почему? Потому что она похожа на тебя, Саня. Листья – изумруд. И на них – серебристые пятна. Словно королевская корона. Ты как королева, Саня. Это правда…
Я пожала плечами. Я уже не понимала, где правда.
Но Ромку я никогда не прогоняла. И мои подоконники постепенно превращались в цветущий сад из бегоний. Они были разных видов. Разных цветов. Я и не знала. Что на свете существует столько разных бегоний. Я так и запомнила те дни одиночества. Пульсирующая боль в саду цветущих бегоний.
И о жизни мне напоминал только Ромка. Он оказался удивительным парнем. Он умел все. Он меня кормил. Он убирал. Он починил плиту и магнитофон. И вновь зазвучали песни Локарева. И он, как и я. Восхищался этими песнями.
– Здорово, – выдыхал он, – вот это парень. Знаешь, Санька, даже жить не страшно. И умирать тем более. Когда есть такие классные парни.
Ромка простыми. Бесхитростными словами порой выражал самые мудрые мысли. И его простые понятия не шли ни в какое сравнение ни с какими высокопарными, грамотно выстроенными, доведенными до логического абсурда. Фразами моих бывших приятелей и подружек.
Я тогда говорила мало. Хотя умела красиво говорить. Ромка говорил много. Хотя красиво говорить не умел. Мы удачно дополняли друг друга. И ни кто иной как Ромка мне помог выжить в первое время. Он словоблудием. Словоохотливостью. Словно пытался заглушить мою боль. Перебить мое одиночество. И ему это почти удавалось. И воспринимала я только его и цветущий сад из бегоний.
– Ты представляешь, Санька. Эти бегонии обитают в самых затененных местах, в расщелинах скал, на старых деревьях и корнях. Представляешь. В мертвом царстве выживают такие цветы! По-моему, они специально там живут. Чтобы доказать всем, что смерти не бывает. Даже если все на свете умрет. Кто-нибудь обязательно выживет. И даже в самой безнадежной ситуации можно раскопать вот такую бегонию. Потому что, Санька, смерть победит не может…
– Может, – тихо, но уверенно ответила я.
– Не-а, – Ромка встряхнул своей рыжей шевелюрой. – Знаешь, я вообще никогда не знал родителей. И никогда их не видел. У меня была только старая тетка. Но… Но у меня есть фотки родичей. Я смотрю на них. И время словно оживает. И мне кажется. Я не один. Знаешь, Санька, у тебя есть гораздо большее. Если есть воспоминания…
– Не надо! – крикнула я. – Прошу тебя! Не надо!
Он съежился. Стал меньше ростом. Его взгляд потух. И мне его стало искренне жаль. Что я в сущности знала об этом парне? И разве ему легче моего? Но тогда я не в силах была принять на себя и чужую боль.
Он смотрел на меня влюбленным взглядом. Но так и не сказал о любви. Он не умел говорить красивые слова. И по-прежнему считал меня королевой. На которую можно только смотреть. Которой можно только любоваться. Но которая никогда не снизойдет до него. Потому что у него нет на это права.
– До свидания, моя Бегония. Цветущая в расщелинах скал, – вместо слов любви сказал он. Довольно красиво сказал. На сей раз это ему удалось. – Не грусти. Завтра я принесу тебе еще один цветок. Бегония желтая называется. В твоем саду еще нет такого цветка.
Я испуганно вздрогнула. Неприятное предчувствие кольнуло в моей груди.
– Нет, пожалуйста, не приноси. Не надо больше бегоний. Прошу тебя. Не надо…
Бегонию желтую он так и не принес. Потому что не пришел сам. И я вновь осталась одна. Наедине со своей болью, цветущей в саду из бегоний.
Мне пришлось продать многое из вещей. Чтобы просто жить. И я легко освобождалась от них. Мне они мешали. Но с бегониями я так и не рассталась. Хотя часто забывала про них. Мало ухаживала и редко поливала. Но они вопреки всему жили в моем доме. Вопреки всему сад из бегоний пышно цвел в мертвом. Сильно затемненном царстве. В расщелинах скал…
И сегодня я вновь услышала это, до боли родное, уже почти позабытое:
– Бегония, ты что ли? Почему ты молчишь? Твой сад еще жив? – кричал он в телефонную трубку.
– Жив, Ромка, почему-то еще жив.
– Я же тебе говорил. Что-нибудь да обязательно выживет.
Он прав. Что-нибудь обязательно выживет. И даже если бы я незадолго до телефонного звонка решилась на единственный выстрел. Сад из бегоний вопреки всему продолжал бы цвести. И Ромка застал бы этот цветущий сад…
– Где ты пропадал, Ромка? Мне тебя так не хватало…
– Это правда, Саня?
– Это правда.
– Значит, я не совершил ошибки. Я оставил тебе эти цветы. Они напоминали обо мне.
– Но это не значит, что они тебя заменили. Лучше было бы, если бы ты взял меня с собой. Где ты был, Ромка?
– В затененном месте, в расщелинах скал. Там даже не растут бегонии. Но там все равно можно выжить. Я не мог тебя с собой взять. Эти места не для королевы Бегонии.
– О, Боже! – выдохнула я. – О, Боже! Как я сразу не догадалась! Ромка, тебя посадили! Но… Но за что?! Ответь мне. За что?!
Впрочем. я могла и не спрашивать. Я все поняла.
– Это бегонии, Ромка?
– Не надо об этом, прошу тебя, не надо…
– Но почему ты мне ничего не сказал! Я бы… Я бы могла помочь тебе! Я бы дала показания… Я бы…
– Не говори ерунды, Саша. Сад из бегоний для одной Королевы стоит свободы. Нет. Он стоит гораздо большего…
– Ох, Ромка, что ты делаешь со своей жизнью…
– Нет, Саша, что ты делаешь со своею жизнью. Ответь, что? Я же продолжаю любить жизнь. Верить людям. Даже там… Даже там я умудрился найти друзей. Мне нравиться жить, Саша. Потому что сейчас лето. Потому что я опять свободен. Даже более, чем свободен. Я в отличие от других уже знаю, что такое свобода. И тем она прекрасней. Я счастлив. Что на свете живет самая красивая девушка в мире. Похожая на королеву. Которую я совсем скоро увижу. Я рад. Что на свете существуют бегонии. Которые умудряются жить в мертвом царстве. Я рад. Что у меня есть фотки родителей. Которых я никогда не видел. Но знаю. Что они были и любили меня. И это уже не мало. Но ты… Ты. Саша. Что ты делаешь со своей жизнью? И об этом я хочу с тобой поскорее поговорить.
– Ты так повзрослел, Ромка.
– В этом ты сможешь совсем скоро убедиться. Я сейчас приеду. С одной маленькой бегонией. Она называется Гоэгская. Фу ты, какое дурацкое название. Язык сломишь…
– Нет! – выкрикнула я. – Нет, пожалуйста, не надо.
Он расхохотался в трубку.
– Не волнуйся, королева. Я не стану ее воровать. К тому же все продавщицы цветочных магазинов меня знают, как облупленного. Не стану им доставлять удовольствие… Я просто сорву тебе маленький цветочек с клумбы. Это же вполне невинное занятие, правда? Один цветочек с городской клумбы для хорошенькой девушки. Думаю меня простят…
– Нет, пожалуйста, не надо, – как заученный текст повторяла я. – Не надо… Мне нужно уйти. Меня сегодня не будет…
Я почти не лгала. Мне нужно было во что бы то ни стало принять решение. Чтобы уйти. И выхода было всего два. Уйти из жизни. Или уйти. Чтобы уничтожить другую жизнь. И эти два выхода были страшны. И мне так захотелось поделиться своими страхами с Ромкой. Но я сдержалась. Один раз он уже пытался помочь мне ценой собственной свободы. Я не хочу. Чтобы он помогал мне теперь ценой жизни. Он не заслужил такого.
– Ты чего-то боишься, Санька? – прочитал он мои мысли. Он и впрямь повзрослел.
– Нет, что ты! – как можно веселее ответила я. И тут же добавила. Сознательно подталкивая его к ответу. Ответу. Который мне так был нужен сегодня. – Просто… Я вот думаю… Я думаю. Что жизнь действительно не так уж дурна. Особенно, если смириться. И научиться просто смотреть и на лето. И на цветы. И на поступки друзей и врагов. Смотреть – и все. И принимать все. Как есть…
– Нет, Саня, это же не кино. Чем и хороша жизнь. Что в ней можно и давать сдачи. И защищаться. И защищать. В отличие от киношек.
– Спасибо, Ромка.
– За что?
– За твой звонок. И еще за бегонии.
– Когда мы увидимся?
– Завтра. Обязательно – завтра. Как-нибудь да увидимся.
И наспех записав на обрывке бумаги новый адрес Ромки. Зная наверняка. Что он мне не пригодится. Я бросила трубку.
Звонок Ромки действительно был для меня знаком. После него я окончательно убедилась, что мне нужно делать. И я взглянула на револьвер. Жизнь и впрямь не так уж дурна. И можно выжить даже в мертвом царстве на расщелинах скал. Но нужно еще научиться давать сдачи. Я прекрасно знала. Что никто не имеет права распоряжаться жизнью. Ни своей. Ни чужой. Это право неба. Но только не право земли. И нарушив этот закон, можно здорово поплатиться. Но я была уже готова платить. Но вначале нужно было, чтобы заплатили мне. Сполна. Потому что никто не имел права распоряжаться и жизнью моих родителей. И моей жизнью тоже.
Сегодня я буду впервые стрелять в живую мишень. И если бы мне сказали лет десять назад, что судьба меня заставит стрелять в человека. Я бы никогда не притронулась к оружию. Я бы попыталась хоть этим изменить будущее. Но, к сожалению, мы не в силах изменять будущее. Но будущее в силах изменить нас.
Я приблизилась к зеркалу. Осунувшееся. Бледное лицо. Синяки под глазами. Дрожащие потрескавшиеся губы. И все-таки еще королева. Потому что еще – королевские волосы. Длинные. Пышные. Густые. Слегка рыжеватые. Слегка золотистые. Совсем как у мамы.
Так кажется пел Локарев.
А от отца – высокий лоб. И волевой. Чуть заостренный к низу подбородок.
Так кажется пел Локарев.
До свидания, Королева Бегония. Ты уже вряд ли расцветешь в расщелинах скал. Хотя, говорят, бегонии и там выживают. И цветут вопреки смерти и темноте. Но это, похоже, не про меня.
Я беру ножницы. Зажимаю волосы между указательным и средним пальцами. Натягиваю вниз. И безжалостно обрезаю. До свидания, Королева Бегония. Больше нет королевы. На меня из зеркала смотрит худенький плоский подросток. В рваных джинсах, кедах с развязанными шнурками. И в маечке с безвкусным изображением любимого певца. До свидания, Королева Бегония. Мне тебя ни капельки не жаль. Только ты умела принимать решения, стреляя и стреляя по мишени. Мальчишка-сорванец теперь приведет их в исполнение. Только один раз выстрелив в живую мишень.
Я закуриваю сигарету. Мои руки уже не дрожат. Я почему-то неожиданно успокаиваюсь. Наверно, потому, что мне кажется: я просто играю роль. Роль, которую я выбрала по своей воле. И которую задолго до меня написал Шекспир. Роль ни подлеца, ни святоши. Роль мученика и мечтателя. И тем она сложнее. И тем прекрасней.
Быть или не быть?
Сегодня для себя я выбираю – «быть». Тем самым выбирая «не быть» для завтра. Вот простой ответ на не такой уж сложный вопрос. Быть сегодня. Чтобы не быть завтра. Не быть завтра. Чтобы быть всегда…
Но мне гораздо легче. Чем Гамлету. Я не знаю своего врага в лицо. И значит, никогда не увижу его глаз. И значит. Мне не обязательно мучаться за его жизнь. Думать о его семье. Вычислять его характер. Тем самым пытаясь найти ему оправдания. Я не знаю его в лицо. Но я знаю, что ему нет оправданий. Поэтому мне будет проще его уничтожить. И разве это мало отличается от войны? Когда знаешь. Что перед тобой враг. Но лично этого врага не знаешь. Да. Это правильное определение. Война. Это месть за убитых. Это защита живых. И в этом случае войне есть оправдание. Но я еще не решила. Есть ли оправдание мне. Потому что я уже не Королева Бегония, принимающая решения. Я подросток-сорванец. Приводящий это решение в исполнение. Без лишних вопросов.
У меня нет к себе больше вопросов. И я смотрю на часы. Пора. Тушу сигарету. И мои пальцы чернеют от пепла. Я натягиваю на лоб кепку. Сую револьвер за пояс джинсов. И прикрываю его широкой майкой с трафаретным Локаревым. Рядом с ним мне проще будет сделать это. И не так страшно. Я буду помнить его песни. И его правду. И мне не надо пить успокоительное. Или спиртное. Я спокойна. Как никогда. И мои мысли впервые за долгое время работают четко.
Я точно вызубрила адрес. И досконально изучила этот район. Я несколько раз мысленно была в нужном подъезде. Где буду ждать свою жертву. Я знала во что может быть одет мой враг. Я готова ко всему.
Я без проблем нахожу нужное место. Центр города. А тихий глухой переулок так мало напоминает этот центр. Уже достаточно темно. И достаточно поздно. Во дворе – только старичок в берете. С собакой. Который никакого внимания не обращает на рыжего мальчишку, загулявшего допоздна. И мне нет смысла его бояться. Я спокойна. Как никогда. Я не боюсь. Потому что знаю. Что завтра для меня давно потеряло смысл. У меня осталось только сегодня. И мне этого вполне достаточно. Черненькая собачонка лениво тявкнула на меня. Так. На всякий случай. И старичок в берете лениво повернул голову в мою сторону. И ничего интересного во мне не увидев. Вновь повернулся спиной, продолжая выгуливать своего маленького дружка.
Я вошла в подъезд. Хорошо освещенный. И абсолютно пустой. Тишина, словно никто здесь и не живет. Хотя я прекрасно знаю. Что за стальными дверьми бурлит жизнь. Жарится картофель с котлетами. Включены во всю мощь телевизоры. И магнитофоны. Шумит в ванных комнатах вода… И эта жизнь настолько чужда мне, настолько отгорожена от меня стальными дверьми, что мне становится немного досадно. Ведь я тоже имею права на такую жизнь. Когда-то она была и моей. Когда мы с мамой забирались с ногами на мягкий диван. Врубали телик. И ждали папу. Зная, что он совсем скоро придет. И мы будем ужинать. И из кухни доносился такой аппетитный запах, что мы глотали слюнки. Но все равно не спешили с ужином. Мы всегда ужинали вместе, втроем.
Да. Такая жизнь. Теперь отгороженная от меня стальными дверьми. Когда-то была и моей. И я тоже имела на нее право. И это право у меня отнял один человек. Которого я сегодня жду. И который совсем скоро тоже лишиться этого права.
Я устроилась на третьем этаже, в углу. Между лифтом и маленьким окошком. Из которого мне легче всего наблюдать. Всего пять-семь минут и все будет кончено. Всего каких-то жалких пять-семь минут. И я, и мои родители будут отомщены. Я знаю. Что мои права уже не вернуть. И жизнь за стальными дверьми уже никогда не станет моей. Но я знаю, что она никогда уже не станет и его. И это я называю справедливостью. Справедливой войной. А на войне – как на войне. И не я эту войну затеяла. И не я первой подняла меч. И пусть погибнет поднявший его.
Во дворе резко затормозила машина. И я, прищурив глаза, вглядываюсь в темноту. И вижу красный лимузин. Я знаю. Что это его машина. Из машины выходит человек. Да, это он. Одет так же, как мне и говорили. Я не хочу видеть его лица. Но мне кажется. Что у него непременно красивое лицо с правильными чертами. Но в глазах – стальной блеск. Но в глазах – нет места лету и цветущим бегониям. В глазах – только пустые расщелины скал. И мертвое царство. Только человек с красивым лицом и такими пустыми глазами может быть виновен в смерти дорогих мне людей. И мне хочется убедится в этом. Но я себя сдерживаю. Мне нельзя видеть его лицо. Потому что за лицом я увижу живого человека. И могу не выдержать. И могу отступиться. Мне нужно видеть перед собой только тень, только манекен, только очертания фигуры. Марионетку. Как в тире. Один выстрел. И она повалится на бок. Я не должна видеть перед собой живого человека. В живых не стреляют. Убийцы с пустым мертвым взглядом не могут быть живыми.
Впрочем, он, сам того не зная, пока играет на моей стороне. Он сам не предоставляет мне шанс увидеть его лицо. Склонив голову, он некоторое время копается у машины. Достает ключи. Кладет их в карман. И так же склонив голову и глядя себе под ноги, идет к подъезду. Высокий. Стройный. В легком светлом костюме, из под которого виднеется черная майка. В широкополой светлой шляпе. Из-под которой выбиваются черные волосы, завязанные на затылке в «хвостик». Это несомненно он. Ошибки быть не может. Интеллигентный. Красивый человек в дорогом костюме. Ему не хватает только белых перчаток. Ведь убийства непременно совершаются в перчатках.
Я сегодня тоже убийца. Вернее – в роли убийцы. Но разве роль Гамлета – роль убийцы. И разве на войне все убийцы. Я прерываю свои мысли. Остались считанные секунды. Нет. Я не убийца. Иначе бы я непременно была в перчатках. Но мне это не нужно. Я не собираюсь трусливо прятаться от закона. Но и сдаваться такому закону я не буду. Я уйду сама. Почти по-английски. Без лишних прощаний. Потому что мне не кому говорить: «Прощай». Впрочем. Я лгу. Есть на свете такой человек. Рыжий. Веснушчатый, лопоухий. Который открыл для меня мир бегоний, растущих на мертвых скалах. Но, впрочем, уже поздно об этом…
Раз, два, три… Его широкие. Размашистые шаги. Четыре, пять, шесть. Приближаются к лифту. Семь, восемь, девять. Поднимается лифт. Десять, одиннадцать, двенадцать. Громко стучит мое сердце. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. За стальными дверьми бурлит чужая жизнь. Ничего не подозревающая. Что происходит за ними. Пахнущая жареным картофелем. И озвученная магнитофоном и телевизионными передачами. Жизнь, которая уже никогда не станет моей.
Шестнадцать. Лифт останавливается. И одновременно моя рука достает из-за пояса пистолет. Лифт открывается. Он выходит из лифта, его лицо так же прикрыто широкополой шляпой. Семнадцать. Он поднимает лицо. И я успеваю увидеть его глаза.
И тут моя рука дрогнула. Но выстрел раздался. Восемнадцать…
Он так ничего и не понял. Он недоуменно смотрит на меня. Но недоумение мгновенно сменяется гримасой боли. Но он продолжает смотреть на меня. На моем лице – тоже недоумение. Я ошиблась. У него совсем другие глаза. В них не отражаются пустые расщелины скал, на которых даже не цветут бегонии. Его глаза удивительно теплые, светлые. В них есть место для цветущего сада. Я его знаю. Это Костя Локарев. Человек, песни которого помогали мне жить. И выживать. Я опускаю револьвер. Я ошиблась. Он не может. Не может, черт побери, быть убийцей! Я не хочу в это верить. Ведь и гамлеты иногда ошибаются.
Его широкополая шляпа отскочила в сторону. И мне теперь хорошо видно его лицо. Он корчится от боли. Из его плеча густо сочится кровь. И алые пятна проступают на светлом пиджаке.
Все происходит в считанные секунды. В считанные секунды мне нужно на что-то решиться. В моей голове вспыхивают факелами обрывочные мысли. Несомненно, это тот человек. О котором говорил Женя. Но почему? Неужели это он приложил руку к разрушению моей жизни. Но этого не может быть. Потому что я всю жизнь верила этому человеку. Это он мне помог когда-то выжить. Своими песнями, своей неприкрытой правдой. Это его песнями так восхищались мои родители. И мама. Чуть склонив голову и сощурив свои большие глаза играла на гитаре его песни. И папа заворожено слушал. Константин Локарев. Я не могу. Я не имею права стрелять в свое прошлое. В свое настоящее. Я не имею права стрелять в кумира моей семьи. Я не имею права стрелять в правду. И веру… Константин Локарев.
Мы стояли друг напротив друга. И смотрели друг другу в глаза. И казалось это длилось вечно. Но прошли считанные секунды. За которые я должна была принять решение.
Мы стояли друг напротив друга. Он с перекошенным от боли лицом. И я в дурацкой майке. На которой был бездарно изображен его портрет. И мы оба выглядели глупо. И мы оба ничего не понимали. И нам обоим предстояло теперь. В считанные секунды. Что-то решить. И на что-то решиться.
Я шагнула к нему навстречу. Он машинально закрыл лицо одной рукой. Словно защищаясь.
– Не надо, прошу, не надо, – прошептал он. Даже не прошептал. У него не было на это сил. И я поняла его только по движению губ.
Он еле держался на ногах. Казалось. Он вот-вот рухнет на лестничную клетку. Я вцепилась в него. Я пыталась его поддержать.
– Не надо, – вяло пытался защищаться он. Он был уверен, что его убьют.
– Не бойтесь, я вам не сделаю больно. Честное слово…
Он мне не верил. Верить мне в этой ситуации было по крайней мере нелепо. Но у него не было выбора.
Я уже было попыталась бежать за подмогой. Как вдруг меня осенила вполне четкая. Вполне логичная мысль. И, несмотря на то, что в моей голове был туман. Эта мысль настойчиво засветилась в тумане. В критической ситуации это было вполне объяснимо.
Бежать! Скрыться! Исчезнуть! Нет, я не о себе. Мой Гамлет в один миг превратился в Арлекино. Нужно бежать ему. Локареву. Потому что его должны убить. Нет, не я. Для себя я уже все решила… Но это не значит. Что его не убьют вообще. Если это преступление было уже давно запланировано. И если я от него так легко отказалась. То это не значит. Что от него так легко откажутся и другие. Тем более, что жертва жива. Жертва видела меня. И я не так уж мало могу рассказать. Значит, нам обоим грозит опасность… И я бы глубоко наплевала на эту опасность. Поскольку давно равнодушна к жизни. Если бы не Локарев. Мне нужно было его спасти… А сейчас тащить его в квартиру, значило подвергнуть новой опасности и его, и себя. Ведь там тоже на всякий случай могли уже ждать. Или его. Если бы я струсила и не пришла. Или меня. Если я не промахнулась… Наверняка, и за подъездом следят. Впрочем, возможно, они давно уехали, И бросив меня на произвол судьбы. Хотя вряд ли. По логике, они должны уничтожить и меня. Они могут ждать в квартире Локарева… Туда нельзя!.. Они могут ждать и у меня дома… Туда тоже нельзя.
Давно моя голова так хорошо не работала. Я не знала. Где нам укрыться. Но я точно знала. Что первым делом. Нужно бежать.
И я вызвала лифт.
Поделиться книгой: