Помоги проекту - поделись книгой:
Мы внесли плату, все подписали, на бумагах стоит печать городских властей. Нет причин волноваться.
— Вы должны извинить моего мужа, он сейчас сам не свой.
— И это неудивительно, если вспомнить о том, что вы обнаружили в подвале. После такого кому угодно начнут мерещиться призраки.
— Пожалуй, они начали мерещиться нам еще раньше, — пробормотала я, но больше не стала ничего говорить, ведь я обещала Даниелю. Трава склонилась под порывом ветра, чтобы в следующее мгновение вновь замереть неподвижно. И потом, я не упомянула о собственных снах, в которых мальчик из туннеля принимал облик моей сестры, умершей еще в детстве; а еще о звуках, которые чудились мне по ночам.
Перед домом я остановилась, чтобы показать старинные садовые инструменты. Некоторые из них я вытащила наружу, чтобы почистить.
— И вы нашли все это здесь, на усадьбе? — Анна Джонс тщательно осмотрела каждый предмет. Меня порадовало, что она проявляет такой интерес к тому, что другие посчитали бы обычным старым хламом. Там была мотыга со сдвоенным лезвием и еще одна, лезвие которой было направлено под углом в девяносто градусов, что-то вроде кривых клещей, топор с тонким лезвием, установленным не прямо, а наискось. Большую часть этих инструментов мы обнаружили в подвальных помещениях, в которые можно было попасть через внешнюю дверь в фундаменте дома, и в разрушенном кирпичном сарайчике чуть поодаль. Кроме того, там были вилы, о которые я споткнулась, гуляя по саду: поросшие травой, они до половины ушли в землю и их было трудно заметить. Я рассказала Анне Джонс о моей идее создать небольшой музей старины, чтобы сделать пребывание туристов здесь более запоминающимся. Тысячелетние традиции виноделия! А ведь часть виноградника действительно может оказаться очень старой. Я и сама слышала, как это глупо звучит. Меня охватила странная тревога, хотя я и старалась не поддаваться ей.
— А тело, что вы нашли в подвале, как думаете, когда оно там очутилось? — спросила Анна.
— Во всяком случае, после 1937 года, это точно. Видите ли, в том году в погреб заложили на хранение вино, и как-то с трудом верится, чтобы в тот момент там же находился мертвый человек.
— И сколько же ребенку было… лет?
— Десять, наверное.
— Как вы поняли, что это мальчик?
— На нем были башмаки. Грубые такие, мужские башмаки и что-то вроде кепки на голове. В общем, интуиция. Но я могу и ошибаться.
— Выходит, останься он в живых, ему было бы сейчас за девяносто. Чисто теоретически в этом городке еще могут найтись люди, которые его знали.
Анна Джонс осторожно прислонила мотыгу к стене.
— А если это случилось позже, — продолжила я, — то шансов еще больше.
— Так вы думаете, что его?.. — Анна Джонс окинула взглядом сад, заслонив глаза от яркого света козырьком ладони, — солнце уже стояло высоко в небе. Я запомнила эту паузу, мгновение тишины, ни птиц, ни насекомых, ни дуновения ветра. Она не закончила фразу. Но это было и не нужно. Убили, хлопнули, лишили жизни, прикончили. Слова сами пришли мне на ум, незримо повисли между нами.
— Думаете, у вас получится теперь жить здесь? — сказала она наконец. — Ведь подобные события накладывают свой отпечаток, могут изменить все до неузнаваемости.
Я медленно побрела по траве, раздумывая над ответом, которого я не могла ей дать. Анна Джонс остановилась возле оставшихся от ворот столбов в тени липы. Я спросила ее, довольна ли она своей поездкой. Должно быть, теперь она отправится домой в Англию.
— Домой? — переспросила она, любуясь мощью дерева, его корнями, которые причудливо изгибались, прежде чем исчезнуть под землей. — Я больше не уверена в смысле этого слова.
В ту ночь мне снова приснилась моя сестра. Она умерла младенцем, но во сне она подросла и стала старше. Мальчик тоже был там. Они оба были живыми. Границы между подвалом и царством мертвых стерлись. Туннели под домом расходились в разные стороны, я вела полицию ложной дорогой и пыталась объяснить, что это какое-то недоразумение, когда ночную тишину нарушил телефонный звонок. Мобильник Даниеля. Он крепко спал, я видела в его несессере таблетки снотворного.
Я перегнулась через него и, ухватив телефон, приняла звонок.
Звонивший был мужчиной, я не разобрала его имени. Он представился переводчиком, хотя по-английски говорил с ошибками, и велел нам через час прибыть в полицейский участок.
Сквозь щели жалюзи пробивался солнечный свет, времени было восемь ноль пять утра.
Я растолкала Даниеля, позавтракать мы уже не успевали. Мы припарковали автомобиль на площади ровно в тот момент, когда часы на ратуше пробили девять, отдаваясь гулким эхом под сводами аркады.
Переводчик ожидал нас в дежурной части. Он вручил каждому из нас свою визитную карточку и еще раз назвал свое имя — Антон Адамек. Крепкое дружелюбное рукопожатие, красивый мужчина. Густые волосы, бездонные глаза — я понимаю, что не должна обращать внимание на такие вещи, но все равно не могла ничего с собой поделать.
Нас пригласили в комнату. Дубовый стол, голые стены, все те же серовато-бежевые обои. Пожилой комиссар оказался тем самым, что приезжал к нам в усадьбу, а вот его напарницу-женщину мы видели впервые.
Йозеф Кралл. Элина Кавалека. У нее были распущенные вьющиеся волосы и декольте, которое смотрелось не слишком подходящим для службы в полиции.
Они сели за стол, мы устроились напротив, переводчик слегка небрежно прислонился к торцу рядом со мной. Женщина-полицейская открыла ноутбук, разложила на столе папки, приготовила ручку, чтобы писать. Комиссар говорил короткими фразами с преувеличенно долгими паузами, чтобы дать время переводчику.
— Я понимаю ваше желание узнать, что произошло. Боюсь, мне придется вас разочаровать. Потребуется время. Это случилось давно. Сложное расследование. Всех ответов мы все равно никогда не получим.
Даниель сгорал от нетерпения:
— Вы узнали, кем был этот ребенок? Можно ли назвать причину его смерти?
Перевод был коротким, должно быть переводчик перевел только один из вопросов. А вдруг он вообще многое упускает?
— Что касается возраста, то скелет сохранился на удивление хорошо, — глядя на экран ноутбука, слово взяла женщина. — Тело долгое время пролежало совершенно нетронутым, в подвальном помещении не оказалось ни насекомых, ни животных, которые могли бы причинить ему вред, за исключением… — тут она слегка наклонила голову к экрану, — костяшек пальцев. Повреждения так и не зажили, должно быть, покойный получил их, когда пытался прорыть выход или привлечь внимание. Форма черепа подтверждает, что это мальчик.
Антон Адамек поднял руку, призывая ее к тишине, пока он переводит. Я зажмурилась и снова открыла глаза, но картинка никуда не делась. Похороненный заживо. Тонкие детские пальчики лихорадочно скребут землю в отчаянной попытке выбраться наружу.
— После смерти, — тем же ровным тоном продолжила женщина, — условия данного места способствовали довольно быстрой мумификации трупа. Сухой воздух наравне с сильным истощением…
— Простите?
— На полу было замечено несколько пустых бутылок, предположительно от вина. Если ребенок употребил перед смертью алкоголь, это могло ускорить процесс.
— Мумификация? — Воображение мгновенно перенесло меня в старые фильмы ужасов. Спеленатые тела в египетских пирамидах. Виденное мною тело совсем не походило на мумию в привычном представлении этого слова. Кожа, такая тонкая и хрупкая, ощущение, что она натянута на скелет. — Как такое возможно?
Элина Кавалека оторвала взгляд от экрана:
— Как я уже сказала, этому благоприятствовали условия внешней среды. Сухое помещение, отсутствие насекомых. Наравне с внутренними причинами. Вполне вероятно, он голодал, что наряду с приемом алкоголя создает благоприятные условия для создания так называемой спонтанной мумии.
— Создания чего?
— Спонтанной мумии, — озадаченно повторил переводчик. На всякий случай он еще раз уточнил у полицейских, после чего подтвердил, что они имели в виду именно это.
— Это происходит довольно быстро, — заметил комиссар. — Мне самому однажды довелось найти труп старика, который упился до смерти. Жена умерла, еду ему никто не готовил, все окна в квартире были закрыты. Он просто лежал там два года.
— А ребенок?
Повисла тишина. Антон Адамек переводил. Слова на какое-то время повисали в воздухе, один и тот же смысл, но на двух языках. Даниель нащупал мою руку под столом и сжал ее.
— Вам что-нибудь известно о том, сколько лет ему было на тот момент, когда он?..
Женщина вновь склонилась над экраном, принялась монотонно бубнить что-то о сочленении тазобедренных костей и средней части предплечья — в общем, я очень быстро запуталась. Переводчик попросил ее повторить и пустился с Даниелем в небольшую дискуссию по поводу анатомических терминов. В итоге все сводилось к тому, что возраст мальчика мог варьироваться от десяти до пятнадцати лет, именно в этом возрасте некоторые кости в теле растут наравне с другими, более точный ответ дало исследование челюсти — двенадцать лет. Не младше одиннадцати, вероятно, двенадцать.
Вот оно и прозвучало. Стало реальностью.
— А время? — Даниель повернулся к переводчику. — Они могут сказать, когда он умер, сколько времени он там пролежал?
Женщина покосилась на комиссара, который погладил себя по плеши на голове. Классическая такая плешь, с волосами по бокам и лысиной на затылке. Вполне вероятно, что он уже несколько лет откладывает свой выход на пенсию.
— Это требует обширного анализа, — объяснил комиссар. — На данной стадии криминалисты еще не могут предоставить точных сведений.
— Ну, тогда хотя бы примерно, а? О каком хоть десятилетии идет речь?
Их взгляды пересеклись. Комиссар придвинул к себе одну из папок и достал из нагрудного кармана очки.
— Они сумели идентифицировать башмаки. На них стоит штемпель, который свидетельствует о том, что они были произведены сапожником в Дечине. Возможно, в 1920-е годы. Это мало о чем говорит. Он мог получить их от отца, а тот — от деда. Если, конечно, этот молодой человек их не украл.
Казалось, комиссар колеблется, переворачивая страницу. Старательно изучив, он положил ее на стол, так что даже мы смогли ее увидеть.
— Тут нет ничего такого, о чем можно было бы написать в газете. Прессу подобные вещи не интересуют. Поэтому просто чтобы вы знали.
— Само собой, — кивнул Даниель.
Казалось, все замерли, перестав дышать. Антон Адамек наклонился вперед. Было нелегко разобрать, что изображено на снимке. То ли рука, то ли нога, какие-то лохмотья?
— Из одежды уцелело совсем немного, но вы видите перед собой остатки материи. Семьдесят процентов уверенности. Ткань выглядит серой. Но когда-то она могла быть белой. Похоже на нарукавную повязку.
— Что это значит?
— Вы бы поняли, если бы были родом из этих мест.
Комиссар аккуратно убрал распечатку обратно в папку. Переводчик ответил самостоятельно:
— Немец. Погибший был из судетских немцев.
Медленно, очень медленно Йозеф Кралл вытащил вторую бумагу.
— Это то, что они нашли, когда заглянули поглубже в карманы мальчика. Точнее, в то, что от них осталось.
Перед нами с Даниелем легли два снимка. Две монеты или же две стороны одной и той же. Потемневшие от времени, так что текст на них едва читался, серые, в пятнах, почерневшие.
Большая единица с двумя маленькими листочками под ней. Дубовые листья. Буквы вдоль нижнего края.
Даниель наклонился, заслонив собой свет от люминесцентных ламп — на бумаги упала его тень.
Обратная сторона монеты вызвала содрогание, холод, чувство глубокого застарелого омерзения: орел, держащий в своих когтях свастику.
— В то время их изготавливали из цинка, — сообщила женщина, которая какое-то время просидела молча. — Во время войны так было проще и дешевле.
Мне удалось различить цифры на почерневшем металле в тот момент, когда она озвучила год, и тут же незамедлительно последовал перевод.
1943.
— Так что если кого и винить в смерти этого мальчика, то, пожалуй, только самого Гитлера. — И комиссар аккуратно закрыл папку. Толстая рука легла на нее, словно давая понять, что больше ее не откроет.
— Я понимаю, все это очень неприятно, — добавил он. — Но если мы начнем разыскивать всех детей, которые пропали в эти годы…
— Погодите-ка, — перебил его Даниель, — но если его обувь отсюда, то он вполне может оказаться местным, могли остаться родственники…
— Не думаю, — произнес Йозеф Кралл и, откинувшись на спинку стула, заговорил без всяких пауз, так что переводчик едва успевал за ним переводить.
С большой долей вероятности мальчик мог быть судетским немцем. Об этом свидетельствует место, где его нашли, обувь, повязка на рукаве. Отсюда вывод: никаких родственников здесь нет и быть не может, потому что в этих краях больше не осталось судетских немцев, слава тебе господи.
Сотни лет они жили бок о бок в этом краю, в мире и согласии, имели свои собственные школы и церкви, но потом к власти пришел Гитлер, и первыми, кто заявился на площадь, ликуя и хлопая в ладоши, когда нацисты, маршируя, входили в город, были судетские немцы.
Как только мир смог допустить это! Комиссар вперил в нас тяжелый взгляд, словно мы лично были ответственны за то, что западные державы бросили эти земли на растерзание Гитлеру. Мюнхен, 1938-й, — не сказал — выплюнул он.
— Вы ведь, наверное, знаете, что произошло в Мюнхене? Когда Гитлер уверял, что если он получит Судетскую область, то у него больше не будет никаких территориальных претензий в Европе. В противном же случае начнется война.
Англия и Франция пошли на эту уступку и забыли свои обещания поддерживать маленькую демократическую нацию. Они бросили Судеты прямо в пасть немецкому рейху, и Чемберлен отправился домой в Лондон, хвастаясь, что он «гарантировал мир в наше неспокойное время».
На следующий день, 1 октября 1938 года, Гитлер вошел в Судетскую область, после чего монстр поглотил остальную часть страны.
— Мой отец, — продолжал комиссар, — застал первые годы после войны. И он видел, как все судетские немцы в этом городе паковали свои вещи и садились на поезд, если им, конечно, удавалось туда влезть, с тем чтобы больше никогда здесь не появляться. Гибли чешские дети, гибли еврейские дети. Бог простит меня, если я не стану проливать слез над немецким мальчишкой.
Воздух в комнате стал еще более спертым. Повисла тишина, и следом раздался грохот отодвигаемых стульев, когда пожилой комиссар встал и за ним последовали все остальные. Папки исчезли в сумке его напарницы.
— Я рекомендую вам в самое ближайшее время заложить проход в этот туннель. Туда может забрести чей-нибудь ребенок. Может произойти несчастный случай.
— Но там же винный погреб, — возразил Даниель, — он принадлежит усадьбе.
Комиссар мгновение изучал его:
— Тогда и отвечать будете вы.
Антон Адамек провел нас через запертые двери. Его прощальное рукопожатие было все таким же по-дружески теплым.
Когда мы покинули полицейский участок, я предложила Даниелю выпить по чашке кофе, но он рвался скорее попасть домой. Я позволила ему взять машину, а сама осталась, сказав, что мне надо сделать кое-какие покупки.
Свежий воздух. Вот что больше всего было мне сейчас нужно.
Когда несколько часов спустя я вернулась домой и открыла входную дверь, из проема вылетела кошка, заставив меня испуганно вздрогнуть. Темно-желтая молния мелькнула у моих ног и пропала.
Неужели Даниелю удалось заманить кошку в дом? Это меня озадачило. Мадам Бовари не демонстрировала никаких попыток стать домашней кошкой. Обычно, стоило мне выйти на порог, как она тут же убегала и пряталась в траве, кустах, полностью растворяясь в своей естественной среде обитания. Пытаясь унять сердцебиение, я выкладывала из сумки продукты, попутно заменив увядшие цветы в вазе на свежие, которые собрала по дороге. Должно быть, кошка преследовала мышь и самостоятельно пробралась в дом одним лишь ей ведомым путем.
Я как раз вытирала со стола осыпавшуюся пыльцу и упавшие листочки, когда услышала голоса. Было трудно определить, откуда они исходят. Голос Даниеля я узнала сразу, но вот кому принадлежал второй? Голос незнакомца звучал слабее, Даниеля — более напористо. Я не могла разобрать предложений — только отдельные слова. Это больше походило на шумовой фон, интенсивность звучания которого то взлетала, то падала, вырванный фрагмент речевой мелодии. Пауза, и следом новый взрыв. На немецком, английском?
Точь-в-точь как тогда, внезапно осенило меня, когда внизу в туннеле работали полицейские и до нас наверх доходили их голоса — бормотание, распространявшееся по трубам, или дымоходам, или еще каким неизвестным нам в этом доме полостями пустотам.
Я открыла дверь на лестницу, ведущую в подвал. Даниель находился где-то в задней его части, по коридору гуляло гулкое эхо его возмущения.
Поделиться книгой: