Путёвые записки

- Это он сам рассказал?- не верил я.

- Сам и при всей братве, - подтвердил Заза.

- Но зачем?!

- От кишкоблудства до жопотраха один сантиметр, Экстро, - процедил старую истину Заза и брезгливо сплюнул.

Я смотрел на его плевок и видел, как в пузырьках слюны зарождались и умирали Вселенные. Всё было как всегда – скучно и обыденно.

- И что теперь с ним будет? - спросил я.

- Что бывает с сукой? - сделал удивлённый вид Заза, блеснув белками. - Определим, получит своё и выкинем в «козлятник». Пускай живёт среди своих.

Заза помолчал, раздумывая, и добавил:

- Недельку-другую он ещё поживёт при людях, посливает «дезу» операм. Но это строго между нами, Экстро!

Грузин ушёл не прощаясь.

На следующее утро Малыш, вопреки обычному, ко мне не подошёл. Я заглянул к нему в «проходняк».

- У нас изменения, Малыш, - сказал я.

Он напрягся, но промолчал. Обе его руки, от запястья до локтей были забинтованы.

- Программу надо сократить до двух недель.

Малыш удивлённо посмотрел на меня и спросил:

- Сколько в прошлый раз?

- Двадцать шесть.

Он встал, достал из под койки спортивную сумку и кивнул:

- Сделаем!

Тюремный спорт

«О, спорт - ты жизнь!», но не везде.

Например, в переполненной тюремной камере активный спорт человека губит. Люди вокруг потеют, их вещи в постоянной стирке и сушке, старые бетонные стены зачастую покрыты плесенью, а с потолка круглые сутки летит белёсая пыль. Да и табаком зеки чадят без стеснения прямо в камерах…

Бывало, «заедет» в такую «хату» спортсмен, продолжит свои вольные тренировки в бешеном темпе, а нормальное питание и свежий воздух он ведь с собой не привёз. Полгода пройдёт и, кхе-кхе, привет астма, бронхит, пневмония, туберкулёз.

Опытные зеки мне говорили об этом с первого же дня моего заключения. Я к ним, конечно, прислушивался, но, всё же, надумал рискнуть. И спорт в тюрьме забрасывал только во времена редкой хандры. С помощью спорта из неё же и выходил.

Но спорт спорту рознь, и знать, что идёт в тюрьме на пользу, а что нет следует ещё на воле. Или вы так уверены, что за решёткой не окажетесь? Наивные…

Для начала я убедил себя, что занимаюсь не спортом, а физкультурой. И уже поэтому он мне повредить не может. Если же думать, что заболеешь - по-любому заболеешь. Со спортом или без.

В начале моей отсидки мне приходило очень много писем, в том числе и с советами о здоровье от бывалых сидельцев. Выбрать было из чего. Некоторые техники я взял из этих посланий и практикую их и по сей день.

Попавшийся среди множества сокамерников китаец с кучей книг о мужском здоровье довершил мои знания. Он же сформулировал и главную цель всех физических упражнений в тюрьме - это НЕ мышечная сила и выносливость, а сила воли и психическая уравновешенность. Он уверял, что за спокойствием ума придёт и здоровье тела. Я ему поверил и расписал свою программу на всю оставшуюся жизнь. 

Каждое утро я начинал с того, что выпивал стакан тёплой, чуть подсоленной воды. Пока довольный живот просыпался к завтраку, я время зря не терял. Тёр друг о друга ладони, прикладывал их к закрытым векам и, минут пять, вращал глазами, вычерчивая те или иные геометрические фигуры. В мире дрянного освещения, книг и компьютерных гаджетов эти пять минут, пожалуй, наиважнейшие из всех.

Следующие пятнадцать минут уходят на дыхательные упражнения. Их цель - не лёгкие, по крайней мере в тюрьме, а снова живот и всё то, что находится под диафрагмой. Эдакий массаж внутренних органов. Как правило, он кончается позывами в туалет - это и есть то, что мы называем добрым утром. Китаец же шёл дальше - он запускал под рёбра пальцы, что-то там разминал, лез ими сквозь живот чуть ли не до позвоночника, уверяя, что именно так и следует дружить с самим собой. Я ему верил, но повторять не спешил. Это был уже высший пилотаж.

В тюремном мире от подъёма до завтрака время небольшое и хватает его разве что на вышеописанное. Сейчас же я завтракать не спешу, около часа ещё уходит на практику асан йоги. Если мне придётся работать по графику, то я научусь вставать ещё раньше, чтобы моя практика моею и осталась бы.

Не так важно, тюрьма, транзитный централ или лагерь сейчас ваш дом - заниматься собой можно даже будучи замотанным в кокон скотчем. Имя спасительной техники - изометрия. Или «техника железного Самсона». Её основное достоинство в том, что силовое действие можно совершить при полном отсутствии движений за счёт силы сухожилий и предельного напряжения мышц.

Только представьте: над вами измываются оперативные сотрудники, связали вас по рукам и ногам, засунули под лавку полностью обездвиженным, а вы и рады. Занимаетесь себе изометрией, поочерёдно напрягая мышцы от стоп до шеи и улыбаетесь от такой прекрасной возможности лишний раз «потренькаться». Ну не сказка ли?

Так же действуем и в ШИЗО, где любую попытку активно поотжиматься частенько пресекают занудные инспектора. Полотенце есть везде. Пусть это и не цепь Самсона, но и обычная тряпка может стать нашей гирей или штангой. Любите «отжимушки»? Упали в «планку», полотенце через спину, зажимаем в кулаках и пытаемся встать, разорвав полотенце. Десяток подходов - и руки трясутся. Так и сяк напрягаем мышцы по максимуму, «рвём» полотенце, зажимая его то руками, то ногами и радуемся жизни. А что ещё делать в ШИЗО?

Ну и наконец - моя любимейшая растяжка, плавно перешедшая в комплексы асан йоги. Китайский шпион говорил мне: «Тон-сан! Ластягивайся всегда - и молод ты тозе всегда!». Я посмеивался над его произношением и тянулся, тянулся, тянулся. Десять минут или полчаса - это время у нас есть всегда, независимо от того, сидим ли мы в купе «столыпинского» выгона или в офисе за столом. Потянуться к небу и наклониться к земле - много труда не составит. Полчаса времени в день - и «мостик» со шпагатом ваши по жизни. А вместе с гибкостью позвоночника, раскрытыми тазобедренными суставами и другими «ништячками» здорового тела вы обретёте и то самое психическое здоровье, о котором уже и не мечтает большинство из нас. Вольных, кстати, людей.

Самое тяжёлое во всём мною описанном - это заняться собой прямо сейчас. Но именно так и вырабатывается та сила воли, о которой мне когда-то рассказывал сокамерник, охотник за секретами ЗРК С-300.

И не забываем, друзья, о столь важной пятиминутке перед сном для любимых, но усталых глаз, с которой мы и начинали наш самый лучший день.

В райских кущах вы сейчас или в адском котле - здоровья вам!

Масленица по ту сторону

В «чёрный» лагерь меня привезли в конце января. После трёх недель карцера с мокрыми стенами и наглыми крысами я «поднялся» в зону с мыслями о вольных блинах, жарких кострах и девичьих хороводах.

Конечно же, ни блинов, ни русых красавиц в лагере я не встретил. Печенья, правда, было вдоволь и опытная «девушка» предлагала скрасить вечера, но всё это было что-то не то. Душе чего-то не хватало. И тут подоспела масленица.

Наш лагерь удовлетворял притязаниям всех российских конфессий. Напротив штаба красовалась просторная деревянная церковь, вход в которую на Рождество и Пасху был открыт до полуночи. Чуть позже рядом с ней начнут воздвигать и колокольню. В одном из бараков была обустроена молельная комната с коврами на полу, и пару раз в день оттуда разносился призыв муэдзина. Но и вне молельной комнаты в бараках то тут, то там правоверные читали Намаз. В медсанчасти лагеря кабинет психлаборатории с эротическими обоями был отдан под медитации. Христиане, мусульмане и единственный на всю зону буддист имели свои помещения для обрядов и тем были несомненно довольны.

Не доволен был я. В лагере не было капища.

Давным-давно, ещё до своего ареста, я несколько лет подряд ездил весной за город, где мы с сотней ребят и девчат в русских нарядах палили костры, штурмовали снежные крепости и водили хороводы. В гостях у знаменитого кругосветного путешественника Виталия Сундакова мы пускали по кругу братину с медовухой и угощали друг друга вкуснейшими блинами. Приносили на сооружённом Капище требы и славили Богов. Отдыхали и веселились.

Я так сильно привык к этим праздникам, что оказавшись в тюрьме, продолжал их отмечать даже в тесных камерах Лефортово. Пусть и символически, но, тем не менее, я жёг костерок в своей миске для баланды, трижды перешагивал через огонь, шепча прославления, и обливал себя холодной водой из тазика. Соседи удивлялись по-разному. Ваххабиты неодобрительно хмурились, китайцы округляли глаза и хлопали в ладоши, инспектора подглядывали в глазок и смеялись. Мне же было плевать на всех.

В лагере знатоков славянских праздников я нашёл не сразу, и моя первая масленица прошла в одиночестве. Хотя нет, удивлённые зрители, конечно же, облепили окна бараков, но выйти и спросить что я делаю, никто не решался. Экстремист - говорили одни. Еб…ый - утверждали другие. Мне, опять же, было всё равно. Капище я вытоптал в сугробе, куклу сшил из наволочки.

Разведение открытого огня на территории исправительной колонии является серьёзным нарушением правил внутреннего распорядка, что грозит наказанием в виде водворения в штрафной изолятор сроком до двух недель. Однако я, во-первых, в карцере уже побывал и ничего страшного в нём не увидел, а во-вторых, пострадать за веру я считал очень даже романтичным. Да и в каких «чёрных» лагерях думают о ПВР? Жги, гуляй, не попадайся - вот и все правила.

Мысль о капище и священном костре мне пришла на табуретке в сугробе. После двух с половиной лет тюрьмы, где даже прогулки были под жестяной крышей, небо над лагерем мне показалось бесконечно глубоким. И как только меня выпустили «из-под крыши» в жилую зону, я вынес табуретку на улицу, воткнул её в сугроб посреди плаца, и, обняв чашку с горячим кофе, сел наслаждаться свободой. Возможно, именно тогда некоторые зеки подумали, что я приболел.

Обсуждая с Богами за чашкой кофе будущий праздник, я договорился с ними, что «место силы» будет освящено только на время самого действа. Так я избавлял святое место от возможных осквернений, а себя от потенциальных провокаторов. А уже спустя месяц я вытоптал на пустыре перед бараком своё первое временное капище.

В школе на уроках труда мои табуретки всегда выходили колченогими. Шить я умел не лучше, хотя штопать носки и пришивать пуговицы в тюрьме я всё же наловчился. Именно из-за прирождённой неловкости в ремёслах моя будущая тряпичная жертва из наволочки красотой не отличалась. Хотя глаза у куклы получились выразительными. Кто-то спросил у меня её имя. Морена, ответил я.

Слово за слово, пришлось рассказывать любопытствующим и о дне весеннего равноденствия с его значимостью для наших далёких предков. И о последующем сдвиге праздника на более ранний срок из-за христианского Великого Поста. И о солярном символизме блинов. И о славянской богине - Морене, кою сжигали в деревнях и сёлах, провожая зиму. И даже о мифической поговорке «первый блин кОму», то есть медведю, хозяину леса, чьё имя лишний раз старались не произносить и просто называли «кОмом».

День стал равен ночи. Немного крупы для приношений, крепкий чифирь вместо медовухи и яркий огонь. Символ тьмы и зимы был мною сожжён, ритуал совершён, праздник отмечен. Прыжки через костёр и недолгое безудержное веселье «в одинокого» дали моим соседям по бараку обильную пищу для пересудов, размышлений и кривотолков. Но я уже был счастлив, и никто мне не мог помешать быть им. 

В штаб для разъяснения техники пожарной безопасности меня вызвали только на следующий день. В ответ я прочитал лекцию о древних праздниках и о предках сотрудников администрации. Отделался устным выговором. Слава Богам!

Зуб

Какой зек не мечтает о горбушке?

И кто бы знал, какая дань из арестантских зубов собрана этой упругой корочкой, сколько тонн прочифирённой кости сплюнуто после лагерных ужинов.

Моя полноценная улыбка выдержала три года тюрем, этапов и лагерей, но яблоко лишь по праздникам и прочий дефицит витаминов сделали своё гнусное дело.

Как-то во рту прозвучало: «крак!», и моё настроение резко и надолго испортилось.

С одной стороны, красоваться мне здесь не перед кем. Но и смотреть без дрожи на «пробитые калитки» зеков я тоже не мог. Как и очень не хотел становиться одним из них.

Уровень стоматологической помощи, как и всей медицины в тюрьмах и лагерях - отдельная история. Где-то поставят цементную пломбу, и это уже чудо. В иных же местах от всех болезней - только анальгин.

В нашем лагере зубная боль решалась одинаково. Один рвёт, другой орёт, и оба хотят поскорее друг от друга разойтись. Я же учился жить без улыбки.

Вроде бы ничего не изменилось: ну выпал зуб, и выпал. Вокруг меня сплошной туберкулёз, гепатит и ВИЧ, а я о каком-то зубе расстроился.

Но ведь это мой зуб! И это моя улыбка, и моя жизнь! Можно ли серьёзно воспринимать беззубого собеседника? Привыкнуть к беззубому окружению можно, куда сложнее смириться с новым отражением в зеркале.

Я решил сделать все возможное, но зуб вставить. Начал я со сбора информации о нашем лагерном стоматологе. Первый же опрошенный зэк пожаловался на мышьяк во временной пломбе, неожиданную болезнь врача и последующее разрушение крепкого зуба. Второй бедолага посетовал на то, что вместо больного зуба ему сначала вырвали здоровый.

Когда я услышал о свернутой в кресле челюсти, собирать информацию я прекратил.

Больше месяца я пытался свыкнуться с классическим образом зэка. В конце концов я не выдержал и записался на прием к стоматологу. Тем более что, несмотря на ужас поведанного, к зубному врачу всегда стояла очередь. Боль болью, но и очутиться в кресле перед тонкорукой брюнеткой в медицинской маске мечтали многие. В лагере о ней ходили легенды.

Елизавета Васильевна была молода и относительно стройна. В глубине ее карих глаз под ярким прожектором зубного кресла мечтало утонуть большинство гнилозубов нашей зоны.

Но стоило хоть кому-то попытаться с ней «флиртануть», и коллекция стоматологических ужастиков пополнялась еще на одну печальную историю. Сумевшие удержаться от комплиментов потом хвастались не только близостью к пушистым ресницам, но и крепостью цементных пломб.

Обо мне в санчасти замолвили слово — я его подкрепил небольшой денежной суммой. Меня ждали. На мне хотели потренироваться вставлять зубы, так как до меня их только сверлили и рвали.

Что-то подвигло меня внепланово подстричься, сходить в баню и переодеться в свежее. Я готовился, будто к свиданию, но меня потряхивало, словно я шел на собственные похороны.

Зубной кабинет удивил меня. Чисто, блестяще и, местами, современно. Я уже настолько смирился с полчищами тараканов и вонью уличных полуразрушенных туалетов, что неожиданная белизна меня поразила. Представившись, я сел в новенькое стоматологическое кресло.

Я огляделся. Снежный кафель отражал со стен обеденное солнце. В кабинете было светло и не по-больничному уютно. Сквозь стеклянные дверцы высокого медицинского шкафа был виден ровный строй баночек, скляночек и бутылочек. В углу, над шкафом, за нами подглядывал глазок видеокамеры. К креслу был приставлен пока ещё пустой столик. Возле него мягко и уверенно двигалась та, на кого я и смотреть опасался, лишь бы не показать к ней свою заинтересованность.

- Здравствуйте, - тихо, но отчётливо сказал я и, чтобы не разговаривать с потолком, повернулся к Елизавете Васильевне.

Три года среди зеков и без длительных свиданий с женой - хорошее испытание для выдержки. На миг я перестал думать о своих зубах. Это была женщина!

Руки и правда тонкие, а глаза… Ох уж эти глаза! Сказания о ее ресницах подтвердились воочию. Бедра, чуть шире моих представлений о грации, были туго обтянуты белым халатом. Фантастическая мечта озабоченных извращенцев!

Я забылся и улыбнулся.

- Добрый день! - ответила она и совсем не сухо, как я ожидал.

Она присмотрелась к моей улыбке и кивнула: - Вижу-вижу!

Улыбку я спрятал. Вновь женатый и невозмутимый я всего лишь сидел на приёме у врача. Дыхание выправилось, пульс в норме. Глядя на потолок, я нашёл чёрную точку и сосредоточился на ней, надеясь, что к своему делу Лиза подойдёт профессионально. В этом я смог убедиться уже через несколько минут после обследования моего обломка во рту.

- У вас есть спички? - неожиданно спросила она меня.

- Я не курю, - ответил я и замер с открытым ртом.

Одна моя бровь тянулась от удивления вверх, другая неодобрительно хмурилась.

«Курить в кабинете? - недоумевал я. - Сельпо!»

Но Елизавета Васильевна тоже не курила. Она вышла, вернулась с зажигалкой и достала из шкафа маленькую спиртовку. Я сидел с разинутым ртом и косился на доктора. Вслед за спиртовкой на столике появилась эмалированная посудина с холодным хромом знакомого с детства инструментария. Лиза уверенно взяла из множества разнокалиберной всячины какую-то палочку с маленьким шариком на конце, и язычок пламени облизал шарик со всех сторон.

«Странная дезинфекция…», - только и успел подумать я перед тем, как Лиза, закрыв один глаз и прицелившись, ловко ткнула раскалённой железкой мне в десну.

Запахло жареным. Я вспомнил вкус шашлыка. Дёрнуться мне не позволил подголовник, а захлопнуть рот - тщеславие. Глаза, то ли от умиления, то ли от едкого дыма стали чуть более влажными.

- Вам не больно? - участливо поинтересовалась Лиза.

Я подумал, не оскорбил ли я её чем-то?

- Мне приятно, - соврал я. - Продолжайте!

Она опять накалила свой прутик.

«Может, ну его, этот зуб?» - запаниковал у меня кто-то внутри.

- Так, не бойтесь! - приказала она, снова выцеливая у меня во рту.

Заверить её в том, что рядом с ней я никого не боюсь, я не мог. Язык присох к нёбу, а всё ещё целые зубы в панике попрятались друг за друга. Но я мечтал выйти на волю широко улыбаясь, и мне пришлось смиренно сжать подлокотники кресла и наслаждаться шкворчанием подгораемого на сковороде мяса.

Все мои мысли сводились к одному вопросу: зачем? Зачем так?!

Я не врач и ничего не понимаю в заболеваниях полости рта. Однако среди россыпи моих натуральных зубов попадались и искусственные, накрученные, врощенные и ни разу, ни разу я не удостаивался столь оригинальной процедуры. Может быть, пока я сижу, наука о зубах рванула в недосягаемость? Я очень хотел узнать секрет терапии Елизаветы Васильевны, очень-очень!

- Ну, вот и всё! - воскликнула она, чуть ли не захлопав в ладоши.

Отзвенел в миске инструмент, и я задышал ровнее. Бормашина уже мне казалось детской забавой. Но услышав запуск сверла, я понял, что ничего ещё не «всё» и сделал попытку перенести лечение на «когда-нибудь потом».

Поздно! Решения здесь принимал уже не я.