Солнце в крови. Том второй

— Да, — ответил Меир.

— Почему?

— Потому.

И он спустил курок…

Я едва успел отбежать в сторону. Меня выворачивало. Я еще никогда не видел, как убивают.

Вечером Меир собрал нас всех.

— И мне претит убивать, — сказал он. — Но мы должны быть жестокими. Бедуины помогают террористам. Нужно, чтобы они нас боялись.

Я не принял его версии тогда. Не принимаю ее и сегодня.

Меир же решил меня воспитывать. Как-то ночью египетские бедуины перешли границу и увели верблюдов у бедуинов израильских. Решено было проучить „их“ бедуинов, и мы совершили ночной налет на провинившееся племя. Но ведь для бедуинов пустыня дом родной. Они каким-то образом проведали о нашем приближении и исчезли. Лишь трое не успели уйти: хромой старик, мальчик-идиот и калека неопределенного возраста.

— Их надо прикончить, — сказал Меир. — Мы остаемся здесь на ночь. Стрелять нельзя. Придется воспользоваться ножом.

Он помедлил и, взглянув на меня, добавил: — Это сделает Гади.

— Нет, — сказал я.

— Докажи, что ты мужик, — настаивал Меир. — К тому же, если я когда-нибудь прикажу тебе бесшумно снять часового, что ты будешь делать?

— Тогда выполню приказ, а сейчас в этом нет необходимости, — резко возразил я.

Меир шагнул ко мне, но тут вмешался наш новичок, искавший случая всем доказать, что он „мужик“.

— Да ладно, — небрежно бросил он, — я это сделаю.

И он это сделал. Отвел всех троих в сторону и…

Я слышал их хрипение и всю ночь не мог заснуть.

Не сомкнул глаз и „мужик“. До рассвета беспрерывно курил и маялся».

Таких случаев было много.

Были ли у Меира угрызения совести?

Никогда.

Он и сегодня убежден, что все делал правильно.

Однажды он сказал: «Пулей убить легко. Каждый дурак может. А за ножи берутся настоящие мужчины».

Интересно, сказал бы он это, если бы знал, что за ножи возьмутся боевики интифады?

* * *

Ни к кому Меир не был привязан так, как к сестре Шошане. Она была частью его души. Он говорил потом, что что-то навсегда умерло в нем с ее смертью. И много времени спустя, чудом вырвавшись из мира, в котором не было ни надежд, ни желаний, вложив остаток душевных и физических сил в создание ранчо в Нижней Галилее, он назвал его именем сестры.

Случилось это в феврале 1955 года. Шошана, уже получившая повестку о мобилизации на действительную службу, решила пойти со своим другом Одедом в небольшой поход. Ей хотелось пройти в Иерусалим через Эйн-Геди и Иудейскую пустыню.

Шошана не меньше Меира любила такие скитания.

— Это в последний раз, — сказала она матери.

Судьба придала страшный смысл ее словам.

Шошану и Одеда убили бедуины из племени Азазма.

Лишь через три месяца обнаружили их тела, брошенные в высохший колодец.

Потрясение оказалось чрезмерным даже для железных нервов Меира. Он плакал, но никто не видел его слез. Через несколько дней после трагического известия Меир, как всегда спокойный и подтянутый, явился к Шарону.

— Арик, — сказал он, — я требую ответной операции. Не только потому, что погибла моя сестра. Убиты двое израильтян. Вспомни, сколько раз наш отряд реагировал в прошлом на подобные вещи.

— Да, — ответил Шарон, помедлив, — но сейчас не время. Ведется сложная политическая игра. Старик не разрешает нам действовать. Потерпи.

— Тогда я сделаю это сам, — произнес Меир.

Шарон обратился к начальнику генштаба. Выслушав его, Даян сказал:

— Разрешение на операцию дать не могу. Ты ко мне не обращался, а Хар-Цион не обращался к тебе. И передай Меиру, чтобы был осторожен. Я не хочу его потерять.

Шарон передал Меиру этот разговор без комментариев.

И Меир с тремя бойцами из киббуца Эйн-Харод, хорошо знавшими Шошану, отправился в Иудейскую пустыню.

Мстители ворвались в лагерь племени Азазма, захватили пятерых бедуинов и привели их к тому месту, где были найдены тела Шошаны и Одеда. Четверых убили, а пятому Меир сказал: «Я освобождаю тебя, чтобы ты рассказал своему племени о том, как отомстил Хар-Цион за убийство своей сестры и ее друга».

Начался международный скандал. Комиссия по перемирию передала израильским властям протокол показаний оставшегося в живых бедуина и потребовала наказания виновных. Бен-Гурион пришел в ярость. Он приказал арестовать Меира и вызвал к себе Шарона. Арик, предчувствуя грозу, позвонил Даяну и спросил: — Что мне сказать Старику?

— Да говори, что хочешь, — ответил Даян, — но помни, что я не имею никакого отношения к этой истории.

Явившись к Старику, Шарон попытался вывести своего любимца из-под удара и даже утверждал, что Меир в тот день никуда из части не отлучался.

Это было уж слишком.

Голосом, не предвещавшим ничего хорошего, Бен-Гурион сказал:

— Арик, если бы я прислушивался к мнению твоих врагов, то тебя давно бы не было в армии. Я все могу простить, кроме лжи.

Досталось Шарону. Досталось и Даяну. Что касается Хар-Циона, то Старик потребовал отдать под суд «этого бандита». Но тут нашла коса на камень. «Суд над Меиром деморализует армию», — заявил Даян и даже пригрозил отставкой. Это подействовало. Дело Хар-Циона было спущено на тормозах.

* * *

Меир понимал, конечно, что непрерывная игра со смертью рано или поздно закончится проигрышем, но прекратить ее не мог. Он и распоряжался с такой легкостью чужими жизнями лишь потому, что без колебаний ставил на кон свою. Меир верил в свою звезду, и главное, верили в нее его бойцы. И поднимая своих людей в атаку, он никогда не оглядывался. Знал, что они поднимутся — все до единого. В армии даже поговаривали, что он заговорен от пуль. Было время, когда Меир и сам в это верил. Лишь после гибели Шошаны он стал чувствовать, что табу с него снято, что смерти надоело его щадить. Это привело лишь к тому, что храбрость его, и раньше вызывавшая изумление, граничила теперь с безрассудством.

Даян иногда говорил, что нужно поберечь Меира, что хорошо бы послать его за границу, в военную академию. Вот только пусть проведет еще одну операцию. И еще одну…

В декабре 1955 года в генеральном штабе было принято решение о широкомасштабной военной операции против укрепленных пунктов сирийской армии к северо-востоку от Киннерета. Сирийские провокации против израильских рыбаков, промышлявших в Киннерете, становились нетерпимыми. К тому же, в генштабе давно хотели проверить в боевых условиях готовность армии к выполнению сложных стратегических задач на территории противника.

Меиру поручили самую трудную часть операции «Киннерет». Ему приказали взять штурмом пять укреплений сирийского военного комплекса Курси, используя фактор внезапности.

В 5.45 вечера Меир повел роту парашютистов по труднопроходимой горной местности. Лил сильный дождь, и казалось, что воздух состоит из сплошных брызг. Меир шел размашисто, все время наращивая темп, чтобы не выбиться из установленного графика. К цели прибыли точно в срок. Парашютисты ползком подобрались к проволочным заграждениям и проделали в них бреши. Совсем рядом прошел сирийский патруль, не заметив слившихся с темнотой израильтян. И вдруг раздался шальной выстрел, выведший из сонного оцепенения Голанские высоты. Парашютист Мотке Мизрахи потом хвастался, что операция «Киннерет» началась выстрелом из его автомата. Меир уже хотел встать во весь рост, но особое чутье, похожее на звериный инстинкт, удержало его. Сирийцам и в голову не пришло, что израильтяне уже у ворот. Меир услышал сердитый голос сирийского офицера: «Кто стрелял, идиоты? Хотите получить от израильтян горячую порцию? Я вот с вами расправлюсь, с мерзавцами».

Меир усмехнулся и дал сигнал к атаке. Парашютисты рванулись вперед. Несколькими очередями сняли охрану. Действовали слаженно и точно. Меир первым очутился у штабного бункера. Заглянул внутрь. Трое офицеров, игравших в карты, настолько увлеклись, что даже на выстрелы не обратили внимания. «Шалом», — поприветствовал их Меир и швырнул гранату. Мертвые офицеры так и остались сидеть в своих креслах.

Операцией «Киннерет» Меир остался доволен вдвойне. Он закрыл, наконец, свой «сирийский счет» и получил знак отличия за доблесть.

* * *

Наступил роковой день 11-го сентября 1956 года. 10-го сентября террористы подорвали железнодорожное полотно Беер-Шева — Тель-Авив. Это было утром. А в полдень с иорданской территории был атакован израильский патруль.

Семеро солдат были убиты. Двое ранены. В довершение всего, враги захватили тела погибших и надругались над ними.

Командование решило прореагировать немедленно. Без подготовки, без четкого оперативного плана. Парашютистам было приказано атаковать здание полиции в Ар-Рахва. Даже о топографии этой местности никто не имел ни малейшего представления. Шарон знал, что лишь Меиру по плечу эта задача.

И Меир повел бойцов, руководствуясь безошибочным своим инстинктом. К Ар-Рахве вышли без особого труда. Здание полиции — серый каземат с зияющими провалами бойниц в бетонных стенах — находилось в центральной части военного лагеря, обнесенного двумя рядами колючей проволоки. Но ворота были почему-то гостеприимно распахнуты. Пусто. Лишь возле конюшни двое жандармов холили своих лошадей.

Рота Меира по-пластунски подобралась к самым воротам. И, вероятно, сыграл бы свою роль фактор внезапности, если бы не произошло то же, что тогда у Киннерета. Шальной выстрел вспорол тишину.

— Шкуру спущу с мудака! — крикнул Меир и бросился в ворота, стреляя из автомата. Из здания полиции парашютистов встретили плотным огнем.

— Капуста, жарь! — приказал Меир. — Я прикрою.

Люди Капусты атаковали здание гранатами. Меир, стоя, руководил боем.

Пуля пробила ему горло, и он медленно, словно нехотя, опустился на землю.

— Меир ранен! — крикнул кто-то.

Принявший командование Капуста прекратил сражение и приказал отходить. Парашютисты, отстреливаясь, вынесли с поля боя своего командира.

— Да он не дышит! — крикнул Капуста, глядя в посеревшее лицо Меира. — Врач! Где врач?

Капуста схватил врача за руку.

— Сделай что-нибудь. Не хочу, чтобы он умирал…

Полковой врач Янкелевич опустился на колени. Сунул кому-то фонарь и в его колеблющемся свете сделал на горле Меира глубокий надрез, открывая доступ воздуху. Все это время парашютисты держали круговую оборону, отбивая иорданскую контратаку. «Донесем ли его живым?» — пробормотал Янкелевич, закончив операцию.

Донесли.

* * *

Пуля, пробившая горло, застряла в затылке. Потребовалась сложная, крайне опасная операция. И потекли похожие друг на друга, как близнецы, дни. Меир лежал парализованный, с клокочущим мозгом. Лишь глаза жили на его неподвижном лице.

Исчезла точка опоры. Исчезли зрители и слава. Исчезли великий страх перед поражением и яростное желание одержать победу. Осталась лишь серая пустота, да ощущение, что жизнь кончена.

Он знает приговор врачей: 80 процентов инвалидности. Так зачем жить?

Приходят те, кто еще вчера видели в нем полубога.

Невыносимы их жалость, их сочувствие. «Это все, что осталось от Хара», — шепчутся за его спиной. Он же, к несчастью, не оглох.

Целый год провел Меир в больнице.

Постепенно вернулась речь.

Но разве это его голос? Скрипучий, невнятный. К тому же каждое произнесенное слово бередит незаживающее горло.

Вернулся контроль над телом, но левая рука так навсегда и останется полупарализованной.

Ему предлагают синекуру в министерстве обороны. Он отказывается.

Прямо из больницы возвращается в свой киббуц Эйн-Харод. Но и здесь его жалеют. Дают только легкую работу. Киббуц, гордящийся подвигами Меира, готов всячески ублажать его до конца дней.

Меир Хар-Цион превратился в живой памятник собственной славе. Его будущее отныне в его прошлом…

Он мечется, старается себя чем-то занять. Ходит в кино — подряд на все сеансы. Но по ночам задыхается от парализующей волю тоски.

К нему обращаются с заманчивыми предложениями различные партии. Они не прочь воспользоваться его именем. Но Меир знает, что необратимые дефекты речи не позволят ему сделать политическую карьеру.

Что же остается?

Неожиданно приходит решение — такое простое, что Меир удивляется, как это он не додумался до него раньше. Теперь он знает, что сделает то, о чем мечтал еще в детстве. Создаст ранчо где-нибудь подальше от мирской суеты и будет жить одиноко и независимо.

Но ведь у Меира нет ни копейки, а земля стоит дорого. Вмешиваются Шарон и Даян. Они уламывают Бен-Гуриона, и Старик неохотно соглашается, что государство должно выплатить свой долг тому, кого он еще так недавно называл «бандитом».

Меир получил 6500 дунамов земли в Нижней Галилее.

За хозяйкой дело не стало. Рут, соседка Меира по киббуцу, влюбленная в него с детства, не отходила от его больничной койки. Однажды Меир сказал ей, как нечто само собой разумеющееся: — Мы поженимся и будем жить на ранчо.

Их свадьбу, на которой присутствовала вся военная элита, до сих пор помнят в армии.

И Меир (в который уже раз!) сделал невозможное. Этот калека не пользовался наемным трудом. Своими руками построил дом, создал образцовое хозяйство. У него появились сотни голов скота и тысячи проблем, как и у каждого фермера.

Потом подросли и стали помогать дети. Потом они создали свои семьи и ушли. Лишь тогда Меир, сильно сдавший с годами, стал нанимать работников.

В Шестидневную войну Меир не смог усидеть дома. Взял старый автомат, надел выцветшую, бережно хранимую форму, и явился в штаб парашютистов. Командир полка, подполковник Миха Капуста, с нежностью обнял гостя — капитана в отставке, восьмидесятипроцентного инвалида.

— Меир, — сказал он, — прими командование. Я, как и в былые времена, буду твоим заместителем. Или хотя бы возьми половину моих людей.

— Спасибо, Миха, — произнес Меир таким голосом, словно горло вновь сдавила старая рана. — Я пойду рядовым.