Кантата победивших смерть

— Трудно сказать. Никто не знает. Мы тебя начнем лечить, как только…

— Ну хоть что-то же ты знаешь? Говори.

— Точно известно лишь одно: темпы развития обычной инфекции сократились во много раз. Счет идет не на недели или дни. ЦКПЗ сообщает, что инфекция проявляется буквально за считаные часы…

— Но…

— Я не говорила «но».

— Собиралась сказать.

— Ничего подобного.

— Мола! Рассказывай все до конца. Что еще тебе известно? Что ты слышала?

— Мне говорили о пациентке, у которой симптомы появились меньше часа после экспозиции…

— Твою мать!

— Однако эта динамика пока не подтверждена. Я понятия не имею, где покусали ту женщину, как вообще вирус попал в ее организм и за какое время он дошел до головного мозга. Быстрота проявления симптомов зависит от того, как близко к голове находится место укуса или проникновения вируса. — Закончив объяснения, Рамола немедленно жалеет, что поделилась с подругой слухами из сообщений коллег.

Что толку Натали от этой ненадежной информации? Надо быть осмотрительнее.

— Езжай побыстрее, пожалуйста, — просит Натали.

— Уже недалеко.

В ста метрах впереди появляется развязка Непонсет-стрит, нависающая над коммерческим хайвеем № 1. У въезда на развязку стоят две машины полиции штата с включенными синими мигалками. Двое офицеров у машин одеты в защитное снаряжение для подавления беспорядков и вооружены автоматами. Они выставляют руки вперед, приказывая остановиться.

— Черт бы их побрал, нам нельзя терять время. — Несмотря на возмущение и ругань Натали, Рамола тормозит перед въездом на развязку и открывает окно.

Офицеры медленно приближаются к внедорожнику с двух сторон. Стволы смотрят в землю, однако пальцы лежат на спуске.

— Мэм, я обязан спросить, куда вы направляетесь. У нас введен федеральный карантин, движение по дорогам разрешено только в экстренных случаях.

Белый респиратор, закрывающий нижнюю половину лица, глушит звук. Согласно инструкциям, полученным вчера вечером по почте от специалистов по инфекционным заболеваниям и главврача Норвудской больницы, респираторы N-95 выдаются и подгоняются по размеру исключительно медперсоналу, находящемуся в прямом контакте с носителями вируса. На офицере полиции, скорее всего, маска для маляров, которую он купил в хозяйственном магазине в миле езды отсюда по хайвею № 1. Хотя Рамолу нервирует вид оружия, еще больше ее тревожит несогласованность действий между местными органами власти и группами реагирования на чрезвычайную ситуацию.

Натали кричит: «Мы едем в больницу! Я ранена и, черт побери, беременна! Пропустите уже. Пожалуйста».

Офицер за окном пытается ответить, Рамола вежливо перебивает: «Прошу прощения. Я — доктор Рамола Шерман». — Она сует в окно бирку. — «Я везу в Норвудскую больницу свою подругу, она на восьмом месяце беременности и около получаса тому назад была укушена инфицированным мужчиной. Ей требуется немедленная медицинская помощь. Вы позволите проехать?»

Офицер быстро-быстро моргает, словно ему трудно переварить информацию и оценить последствия.

— Э-э… хорошо, доктор. Поезжайте к приемному отделению неотложки на Вашингтон-стрит. Вы знаете, где это?

— Да.

— Отсюда можно ехать либо по Вашингтон-стрит, либо по Бродвею, но кроме как через приемный травмопункт неотложки вас в больницу не впустят. Все остальные входы закрыты. — Полицейский делает шаг назад, произносит какую-то условную фразу в прикрепленную к груди рацию и машет рукой, словно за их машиной скопилась нетерпеливая очередь.

— Не вздумай опять останавливаться, — говорит Натали.

— Не буду.

Другие офицеры в таких же масках жестами направляют их машину с западного выезда развертки на Натан-стрит. С правой стороны мимо проплывает товарный склад, с левой — жилой комплекс, рядом с заполненной на три четверти автостоянкой примостилось скопление двухэтажных кирпичных корпусов. Рамола краем глаза замечает, как кто-то пробегает по стоянке и исчезает между зданиями.

— Как думаешь, через какое время меня примут? В эту задрипанную больничку поди набилось до хрена народу, — спрашивает Натали.

— Не могу обещать на сто процентов, но я уверена, что мы будем там очень скоро. Это не обычное приемное отделение, где сначала регистрируешься, а потом сидишь и ждешь. Здесь есть дополнительный персонал, а на входе в травмопункт наверняка уже работает сортировка пациентов по степени тяжести.

— Я тебе верю, но откуда ты все это знаешь?

— Вчера вечером я получила сводку о реагировании больницы на чрезвычайную ситуацию. Мне было назначено явиться туда завтра утром.

— Тебе повезло выйти на работу внеурочно в день открытых дверей для бешеных беременных теток. Там теперь цирк с конями. Вот увидишь.

— Я лично помогу тебе не потеряться в этом цирке.

— А я обняла бы тебя сейчас укушенной рукой, да не могу.

Рамола протягивает руку поперек консоли и пожимает бедро Натали. Та, не выпуская телефон, прижимает к губам тыльную сторону здоровой руки. «Я… я хотела еще раз взглянуть на сообщение Пола», — говорит Натали и тихо плачет.

Они проезжают по обсаженной деревьями аллее мимо четырех кварталов небольших домиков под щипцовыми крышами. Район плотной жилой застройки уступает место торговому центру. Гигантская автостоянка практически пуста, за исключением редких машин тут и там. Главный вход в плазу перегорожен прицепом и передвижной придорожной доской объявлений. Прямоугольное сообщение, набранное большими желтыми буквами, гласит:

ВЪЕЗД В БОЛЬНИЦУ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ТРАВМОПУНКТ НА УОШ-СТРИТ

Напротив плазы расположены пожарное депо и полицейский участок Норвуда, по ним пролегает восточная граница делового центра города. Впереди — светофор, который обычно последовательно переключается с зеленого на желтый и красный, а сегодня постоянно мигает только желтым цветом — мол, проезжайте, но будьте осторожны. Полиция движение не регулирует. Перед ними стоит машина, еще не проехавшая под пешеходным мостиком. Она последняя в растущей очереди автомобилей, растянувшейся не меньше, чем на три квартала.

— Охренеть. Что теперь прикажешь делать? — говорит Натали. — Мы не доехали целых полмили, так ведь? Другая дорога есть? Или они все перекрыты? Мы ни за что туда не доберемся. А что если они уже закрыли больницу? Если ее уже захватили? Захватили, черт! Я так и знала.

Рамола пытается успокоить Натали: «Это не факт. Мы пока еще движемся. Мы доедем». Ее охватывает такая же паника. У нее нет ответа на более чем резонные вопросы подруги.

Машины еле ползут. Натали барабанит пальцами по стеклу, твердит как заклинание: «Давай, давай».

Рамола тискает руль, срочно надо что-то сказать, что угодно, чтобы Натали или они обе не психанули.

— Как ты себя чувствуешь? Есть какие-нибудь перемены?

Натали трясет головой, ругается сквозь зубы. Потом врубает на полную громкость новостную радиостанцию Бостона. «Надо попытаться дозвониться, — говорит она. — С кем в больнице можно связаться? Позвони, назови себя, спроси, что нам делать. Ну да… позвонить, видно, не получится, телефонной связи пипец, и вообще кругом полный пипец».

Натали говорит часто-часто, голос, как у шизофреника, то опускается до низкого, почти рассеянного бормотания, то взлетает до неистового, визгливого отрицания. Конечно, обстоятельства обычными не назовешь, однако за все годы их знакомства Натали ни разу не вела себя и не говорила подобным образом. Неужели вирус уже проник в ее мозг? За такое короткое время?

Натали опускает стекло и вопит: «Давай, езжай уже! Двигайтесь, уроды, двигайтесь!» Она тяжело дышит, щеки раскраснелись.

«Прошу тебя, Натали. Тебе нужно быть как можно спокойнее», — увещевает Рамола. Она размышляет, не спросить ли подругу о кровяном давлении во время беременности, хотя на данный момент внимание к недомоганиям лучше не привлекать. Вместо этого она говорит: «Давай послушаем радио. Может, передадут какую новую информацию».

Натали закрывает окно и снова стучит пальцами по двери. Диктор перечитывает инструкции о соблюдении карантина и обещает через две минуты огласить список убежищ и больниц.

Внедорожник медленно ползет меж стен из гранитных валунов, выныривает из тени, отбрасываемой пешеходным мостиком. Натан-стрит разделяется на две полосы. Обе до отказа забиты транспортом, машины ползут в гору, к сердцу Норвуда — Вашингтон-стрит. Верхушку холма оседлала старая каменная унитарианская церковь, крытая серой дранкой остроконечная крыша протыкает еще более серое полуденное небо.

— Давай, давай.

— Еще пара машин, и мы сможем повернуть на Бродвей. Похоже, что все хотят попасть на Вашингтон-стрит, но полицейский говорил, что…

Рычит двигатель, следовавшая за ними машина вырывается на встречную полосу. С ревом проносится мимо внедорожника и еще трех машин перед ними и резко сворачивает на Бродвей. Лед сломан. Все больше водителей выскакивают сзади на встречную полосу и обходят их слева.

— Жми, Мола. Чего ты ждешь!

— Я жму. Пытаюсь.

Рамола опасливо вылезает на соседнюю полосу, из тени под мостиком машины текут сплошным потоком, шарахаются от них в сторону.

— Давай, жми!

Рамола, надеясь, что заметила в потоке машин небольшой промежуток, быстро вклинивается на встречную полосу, кого-то подрезав. Зеркало заднего вида полностью занимает решетка радиатора и капот полноразмерного вездехода. Ревет клаксон, Натали еще громче орет: «Иди на хер!»

Они сворачивают на Бродвей. Объехавшие их водители быстро удаляются. Здесь нет колонны ползущих машин, как на Вашингтон-стрит. Рамола говорит: «Хорошо, хорошо, почти приехали». Они на скорости проскакивают мимо кафе «Макдоналдс» и большого магазина спиртного у левой обочины. Пока она по ориентирам прикидывает оставшееся до больницы расстояние и время, из переулка справа наперерез вылетает черный седан. Рамола рывком поворачивает руль и выскакивает на встречную полосу, в последнюю секунду успев избежать столкновения.

На периферии мелькают дома на две семьи и офисные здания, через три квартала впереди маячит новое жуткое море стоп-сигналов. Их опять зажимают в пробке.

Натали разражается еще одной тирадой пополам с ругательствами.

— Мы близко, близко, — уговаривает Рамола, хотя понимает, что слова не утешают, а скорее звучат, как скулеж побежденного.

Она вытягивает шею, пытаясь заглянуть вперед поверх затора. Пробка не похожа на медленное, но постоянное продвижение по городскому центру, здесь все стоят на месте. Чуть дальше на встречной полосе работает синяя мигалка перегородившего ее полицейского мотоцикла.

Они с нетерпением ждут, когда пробка чудом рассосется сама собой. Их машина стоит почти напротив пончиковой «Данкин Донатс», что на правой стороне улицы. «Пешком сможешь?» — спрашивает Рамола.

— Пешком?

— До больницы всего два квартала.

Натали кивает и меняет положение раненой руки.

— Пешком я еще могу. Машину здесь бросим?

— Не прямо здесь.

По привычке Рамола включает правый сигнал поворота, но тут же его выключает из опасения привлечь новый поток машин, способных оттеснить их от маленькой стоянки у кафе, до въезда на которую остается еще больше десяти метров. Она резко выворачивает руль вправо. С глухим ударом и жестким толчком, скрипнув покрышками, автомобиль преодолевает высокий бордюр.

— Господи, Мола. Ты что творишь?

— Прости, прости. Сейчас припаркуюсь около «данков». — Она нарочно вставляет местное словечко, надеясь вызвать если не смех, то хотя бы улыбку.

Мола слаломисткой огибает тонкий металлический столбик и знак «Парковка запрещена», проезжает шесть-семь метров по тротуару и сворачивает на квадратную, наполовину заполненную стоянку, выбрав свободное место поближе к выходу.

— Ты пока сиди, я помогу тебе выйти. — Рамола выскакивает из машины, упреждая возражения со стороны Натали.

Внешний мир состоит из какофонии звуков и холода. Рамола не зря боялась спровоцировать бешеный натиск — задние машины уже оттирают друг друга в попытке занять места на тротуаре и стоянке. С решительным видом, наклонив голову, Рамола быстро оббегает внедорожник, открывает заднюю дверь на противоположной от водителя стороне, вытаскивает обе сумки и забрасывает их на правое плечо. Натали открывает дверцу, все еще крепко сжимая в правой ладони сотовый телефон. Рамола помогает ей выбраться из машины и принять вертикальное положение.

— Ты сможешь дойти. — Рамола надеется, что ее уверенное заявление окажется пророческим.

Натали на пятнадцать сантиметров выше и килограммов на двадцать тяжелее ее. Если она оступится, Рамоле не хватит силы, чтобы ее удержать.

Она уговаривает подругу спрятать телефон в сумку. Натали поддерживает здоровой рукой раненую на весу, словно несет невидимый щит. Рамола берет ее под руку справа.

Вместо того чтобы идти через стоянку, которая теперь набита соревнующимися за свободное пространство машинами, они меняют направление и проходят перед радиатором своего внедорожника. Узкая тропа пролегает вдоль края стоянки, они поодиночке протискиваются между автомобилями и оградой из проволочной сетки к тротуару.

Рамола снова берет подругу под руку и спрашивает, как она себя чувствует.

— Все пучком.

Шум толпы нарастает, но не похож на гул, встречающий человека на входе стадиона или концертного зала, обычно вызывающий легкую эйфорию от пребывания среди добродушно настроенных единомышленников, явившихся за приятными, пусть и мимолетными ощущениями и слегка обеспокоенных потенциальной угрозой, которая ассоциируется с огромной человеческой массой. Вид сотен подстегиваемых страхом и паникой людей, осаждающих Норвудскую больницу, вызывает совершенно иное ощущение, от которого бегут мурашки по коже и возникает желание с криками убежать подальше.

Одни бросают свои машины прямо посреди улицы. Другие бестолково жмут на клаксоны и орут в приоткрытые щели окон. Люди ищут защиты, растеряны, озлоблены и напуганы. В хоре голосов притаилось отчаяние и предчувствие беды. Им невдомек, как и почему до этого дошло дело, с какой стати их личная нужда вдруг перестала быть важнее чужих нужд, почему никто не выходит и не помогает.

Опасаясь, что заброшенные на плечо сумки сшибут ее медицинский пропуск, Рамола дважды и трижды перепроверяет, на месте ли бирка, хорошо ли всем видна. Убедившись в ее наличии, она немедленно начинает бояться, что кто-нибудь сорвет ее, чтобы попытаться проникнуть в больницу.

В отдалении, приближаясь к пробке, воют сирены. Машины через бордюры выбрасываются на тротуар, точно киты на берег. Отдельные скопления людей, словно набегающие волны, разбиваются о тарахтящие механические туши. Все движутся парами или стаями — молекулы, сцепленные между собой ладонями или обхватившими плечи руками. Шаги не попадают в общий такт, люди неорганизованно полуидут-полубегут навстречу невидимой с их места надежде.

Рамола держит Натали за запястье, они тоже семенят вперед. Пространство позволяет идти бок о бок. Чтобы не отставать от подруги, Рамола два из каждых четырех шагов делает бегом. Натали шагает все сноровистее и шире, не обращая внимания на вздутый живот и вынужденную косолапость. Двигаясь по Бродвею, они пересекают Гилд-стрит, обходят стоящие машины, обгоняют престарелую пару. Закутанный в сине-белое шерстяное одеяло сгорбленный мужчина шатается на ходу. Жена похлопывает его по плечу и непрестанно, как не требующий ответа вопрос, повторяет его имя.

Вместо того чтобы обогнуть территорию больницы по Бродвею, ведущему прямо к приемному отделению травмопункта, Рамола, сделав рывок на опережение, уводит Натали к бензоколонке с застекленным магазинчиком около хозчасти больницы, а оттуда — на автостоянку для амбулаторных пациентов. Они натыкаются на металлические ограждения с написанным от руки щитом: «Вход для пациентов с симптомами бешенства только через травмопункт». Стоящая у ограждения небольшая группа полицейских и прочих сотрудников охраны машет Рамоле и Натали, отгоняя их от входа для амбулаторных больных, расположенного на другой стороне стоянки.

Пропуск посетителей через единственный вход — попытка удержать под контролем поток зараженных пациентов и уменьшить риск распространения инфекции внутри больницы. Рамола знает, что поступает неправильно, однако отчаянно желает опередить толпу, поэтому показывает свою бирку офицеру полиции и просит ее пропустить. Сбивчиво объясняет, что вызвана на работу в составе второй волны квалифицированного персонала, вдобавок Натали нуждается в медицинской помощи, женщине на тридцать восьмой неделе беременности нельзя долго оставаться на ногах и толкаться в растущей толпе. Пока она говорит, офицер непрерывно мотает головой и в конце концов заставляет ее замолчать. Он показывает пальцем налево, на группу синих палаток у входа в травмопункт. Если хоть одна из них имела контакт с вирусом, то обе должны пройти сортировку и экспресс-осмотр. На дальнейшие возражения офицер не реагирует совсем, лишь громко повторяет инструкции и тычет пальцем в палатки собравшейся у них за спиной толпе людей.

— Хер с ним, пошли, Мола, — говорит Натали и первой направляется к палаткам.

Рамола на секунду застывает с разинутым ртом и биркой в руках. Обозвав офицера «козлом», она бросается догонять подругу.

Они приближаются к внешнему кольцу человеческой массы, окружившей палатки и насчитывающей от десяти до двадцати слоев в глубину. Палаток — четыре, каждая размером примерно с гараж на две машины три метра высотой и не менее десяти метров в длину. Палатки установлены впритирку друг к другу. «План реагирования на чрезвычайную ситуацию» на семидесяти четырех страницах Рамола пробежала наскоро, отложив подробное чтение до вечера. В палатках производят сортировку и отсев пациентов по степени тяжести заболевания. Медицинский персонал и внештатные помощники в белых халатах, перчатках, с шапочками на волосах, в респираторах N95 и зеленых хирургических костюмах (определенно не химзащиты), как колибри, перепархивают с папками-планшетами от пациента к пациенту, проводят первичный осмотр. Пациентов с жалобами, не имеющими отношения к вирусной вспышке, очевидно, заворачивают к другому входу или попросту отправляют домой, любое неэпидемическое обслуживание скорее всего приостановлено.

Толпа все увеличивается и тупо напирает. В аморфной очереди вспыхивают ссоры из категории «вы здесь не стояли». Все дерут глотку. Полицейские мегафоны и радиостанции взрываются шумом помех и неразборчивыми командами. За территорией больницы вопят сирены, застрявшие на Бродвее и Вашингтон-стрит машины непрерывно сигналят. Контраст между тревожным апокалиптическим покоем опустевшего шоссе I-95 и сценой перед больницей подтверждает худшие опасения Рамолы.

— Неужели все они больны? — спрашивает Натали.

— Не знаю.

Как заражение могло охватить такое количество местного населения так быстро? Пробегая взглядом по толпе, Рамола не находит ни одного человека с явными признаками последней стадии бешенства.

— Что мы будем…

Рамола берет Натали за правую руку.

— Пойдем туда.

Глаза Натали широко распахнуты, кожа в глазницах припухла и покраснела так густо, что стала почти пурпурной. Она выглядит избитой. Больной.

— Не отставай, — просит Рамола.