Помоги проекту - поделись книгой:
Мы точно также склонны считать, что летописный материал в части Вещего Олега должен рассматриваться совместно с «Сагой об Одде Стреле» (хотя это далеко не единственная сага, в которой упоминается Орвар-Одд) и прочими источниками. Между прочим, как сообщает сага, после смерти отца, возмужав,
Б.А. Рыбаков не ставит перед читателем проблемы: «Куда же исчез со страниц истории другой сын Одда и Силькисив – Херрауд/Геррауд Младший, если Асму(н)д появляется в летописных известиях под 945 и 946 годами?» Но мы высказали на этот счёт свои предположения в статьях (Гаврилов, 2012, 2013) и более полное обоснование им приведём в последующих разделах настоящего издания. Суть идеи состоит в тождестве Игоря «Рюриковича» и Херрауда Оддсона.
Вещий Олег, или же Орвар-Одд, – отнюдь не мнимый основатель государства, не оставивший потомков! Он – самый настоящий правитель, положивший начало могуществу Руси (а может, и всей правящей династии так называемых «Рюриковичей»), воспетый и речистыми былинниками, и древними скальдами.
Боян. С картины В.М. Васнецова
«Эстафету» приняли поэты первой величины сравнительно недавнего прошлого – А.С. Пушкин, К.Ф. Рылеев, Н.М. Языков, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев (Гаврилов Н., 2014). Это – культурный герой, уже при жизни ставший легендой, что не противоречит основам традиционной культуры и мифологическому типу мышления предков. Мы с вами, вольно или невольно, тоже в немалой степени приверженцы такого мировосприятия и его наследники.
Об эпических и фольклорных дополнениях к образу Олега Вещего
Основным источником сведений о Вещем Олеге являются русские летописи и, как уже говорилось выше, скандинавские саги. Однако стоит рассмотреть и другие, малоизвестные и фрагментарные источники.
Нам хотелось бы обратить внимание читателей на множество «сопутствующих обстоятельств», также отчасти проливающих свет на жизнь нашего легендарного князя.
Мнение о том, что в былинном образе Волха отразились некоторые черты биографий древнерусских князей, поддерживал ряд отечественных учёных. Даже Д.С. Лихачев писал:
«Образ Вольги, князя-кудесника, весьма древний… К таким князьям-кудесникам в сравнительно уже позднюю эпоху причислялись двое князей – Олег Вещий в X веке и Всеслав Полоцкий во второй половине XI века. Их обоих, а может быть и еще кого-нибудь третьего, и соединил в своем образе былинный Вольга» (Лихачёв, 1953, с. 200).
Известны и возражения на этот счёт В.Я. Проппа:
«Большинство ученых с полной уверенностью утверждало, что Волх этой былины не кто иной, как Олег. Такая точка зрения должна быть признана совершенно фантастической. Поход Волха на Индию отождествлялся с походом Олега на Царьград, хотя в походе Волха, описанном в былине, нет, как мы увидим, буквально ничего похожего на поход Олега, каким он описывается в летописи. Легендарная смерть Олега от змеи сопоставлялась с рождением былинного Волха от змеи, хотя и здесь ровно никакого сходства нет, кроме того, что в том и в другом случае фигурирует змея. Были и другие теории, но данная теория преобладала. Несмотря на её полную и очевидную несостоятельность, она была повторена и некоторыми советскими учеными» (Пропп, 1958, с. 70).
Пропп здесь, конечно, несколько лукавит. Дело вовсе не в зме
Во-первых, дело в особом, чудесном, языческом даре Волха-Вольги, предугадывающем опасности подобно Вещему Олегу и добивающемся своего примерно теми же способами, как и Олег. Указание на волхование недвусмысленное.
Во-вторых, в сходстве имён. Например, «женский вариант» имени Олега (именительный падеж Ольг) – «Ольга» – в той же Лаврентьевской летописи заменён на «Вольга» в сообщениях 945, 946, 947 годов, точнее, используется параллельно с первым как равнозначный.
В-третьих, по некоторым сохранившимся вариантам былины Волх-Вольга как варяг призывается пахарем Микулою для правления, они вместе объезжают города, устраняя несправедливости. Чем вам не знаменитое
Наконец, в-четвёртых, уже в поговорку вошла забота былинного богатыря о своей храброй дружине, которую он мудро бережёт для ратного дела, спасая от житейских забот.
Например:
Оказавшись на вражьей земле и подслушав в зверином обличье разговор правителей той земли, Волх и тут прозревает предстоящие трудности, упреждает опасности, кои предстоит испытать его воинам.
Вещий Олег тоже весьма тщательно готовит и проводит операцию против Византии, и его Удача столь же добра, как и у былинного героя. Поход на «Индейское» царство, на наш взгляд, всё-таки может быть эпическим отголоском знаменитого нападения Олега Вещего на Царьград (особенно с учётом того, что ни на венедов, ни тем паче на индусов ни один русский князь не ходил).
«Догадливость» и осведомлённость Волха о делах противника сродни изворотливости ума, явленной Олегом.
След Олега в трудах греческих и арабских авторов
Культуролог А.Ю. Чернов обращает внимание своих читателей на такое обстоятельство:
«Со ссылкой на императора Льва VI Премудрого (886–913) греческий автор XV века сообщает, что на крышке гробницы императора Константина Великого было начертано пророчество: «Семихолмный град падет, когда вражеские корабли перейдут посуху перешеек, но падет не навсегда. Явятся люди от рода русокудрые и возьмут город под свою защиту» (подробнее о надписи:
В начале Х века пророчество сбылось. Подступив к Константинополю, Олег разыграл перед изумленными греками грандиозный спектакль – поставил свои ладьи на колеса и двинул суда через перешеек на город. Так позднее сделали и знавшие о пророчестве с гробницы Константина турки, когда в 1453 г. по специально построенным желобам перетащили корабли во внутреннюю гавань Константинополя. О чем и повествуют турецкие авторы. Любопытно, что Вещий Олег приходил к Царьграду именно при Льве VI. А значит, Лев VI Премудрый сам и мог быть автором этого «прорицания». (Оставалось только начертать его на гробнице Константина и сообщить о пророчестве в русский лагерь. И потом ждать, когда Олег поведет ладьи на штурм каменных стен, чтобы предложить ему мирный договор, дань. И отравленное вино с отравленной кашей.)
Впрочем, в этой истории, первую часть которой мы знаем по греческим источникам, а вторую по Повести временных лет, всё – загадка. То ли Олег узнал от пророчестве от кого-то из своих лазутчиков, то ли византийцы сами решили поторопить исполнение пророчества, через перебежчика сообщив о нем Олегу. Когда князь поведет ладьи посуху, греки запросят мира. И одновременно попытаются отравить вождя северных варваров, вынеся ему отравленное вино и брашно. (Разгадав это, Олег и получит прозвище Вещий.) (http: //chernov-trezin.narod.ru/GerbRurika.htm).
Византийский император Лев VI Премудрый
Статья А.Ю. Чернова, на которого мы ссылаемся, чтобы показать достойное Одиссея и Волха хитроумие Олега Вещего, называется «В Старой Ладоге найден герб Рюрика?». Её можно найти на упомянутом выше сайте этого исследователя. Статья написана в 2008 году, но не раз потом перерабатывалась и дополнялась. Конечно же, у Олега Вещего в Цареграде должны были оказаться «надёжные люди», возможно, это были и сторонники Симеона Великого, а свои предвидения наш князь черпал из источника более достоверного, чем наитие и чутьё.
Не об этом ли случае с отравительством говорится в Хронике Псевдо-Симеона 970-х годов? Автор хроники под 941 годом повествует, что у росов некогда был могущественный правитель:
«Росы, или еще дромиты, получили свое имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться (бегать)» (пер. М.В. Бибикова).
Это воспоминание о нём, об Олеге Вещем, при котором и днепровские поляне тоже назвались русью? Мнения учёных расходятся, как расходятся текстуально и сохранившиеся списки Псевдо-Симеона (см., например, Николаев, 1981; Карпозилос, 1988).
Чернов также указывает, что в арабском труде «Табаи-аль-Хайя-ван» конца XI – начала XII века за авторством ал-Марвази (написан ок. 1120 года) русские, по преданию, достигли Константинополя, «несмотря на цепи в заливе». Согласно русской летописи, достичь стен Константинополя сумел с моря только Олег. Вот только датировка события вызывает у нас сомнения, не лишённые, как представляется, оснований.
Да, в морском трактате императора Льва VI примерно под 905 годом фиксируются сведения о «скифских ладьях», а в трактате «Тактика» упомянуты морские сражения с арабами (906 год) и росами. Стало быть, какие-то события в указанный период между 904 и 907 годами всё же имели место.
Но те ли это события и те ли это «росы»? Настолько ли они были глобальны, чтобы отождествлять их с появлением восьмитысячного морского (!) десанта прямо под стенами столицы империи?
П.В. Кузенков акцентирует внимание на словах древнерусского летописца о том, что поход Олега на Царьград совершался не только морским, но и сухопутным путём, буквально на конях. А раз так, то путь Олега лежал через Болгарию, а это подразумевало, что Симеон Великий пропустил русов. Однако в 904 году между Византией и Болгарией был установлен мир:
«В начале X в. отношения между Болгарией и Византией были весьма напряженными. Вспыхнувший в 894 г. между двумя державами конфликт привел к разгрому болгарами объединенной византийской армии доместика Льва Катакалона при Булгарофигоне (896). После этого ситуация оставалась нестабильной; прочный мир на условиях территориальных уступок и дани со стороны византийцев был заключен лишь в 904 г. После этого мирного договора, весьма выгодного для Симеона, сухопутный поход руси на Константинополь через территорию Болгарию был бы невозможен, а морской вдоль её берегов – затруднителен. В связи с этим нам остается либо отказать в доверии сообщению ПВЛ, либо сдвинуть дату похода с 907 г. по меньшей мере на 3 года назад» (Кузенков, 2011).
Почему сдвиг на три года недостаточен, будет показано ниже.
Олег в поздних сказаниях Руси. Основатель Москвы
Оказывается, не один былинный Волх или даже его не менее легендарный предшественник из Хронографа 1679 года – Словенов старший сын Волхов-чародей (кстати, как и летописный Олег Вещий, непосредственный свидетель и участник «строительства Словенска», то есть будущего Новгорода, местоположение которому определило вохвование) по «Сказанию о Словене и Русе» (?) могут до некоторой степени отражать народное «воспоминание» о Вещем Олеге.
За попытку возвести образ Ильи Муромца к историческому Олегу Вещему в своё время изрядно ругали видного филолога и фольклориста Михаила Георгиевича Халанского (1857–1910). Может, касательно самого Вещего он и погорячился, поскольку опирался по большей степени на фонетику и народную этимологию. Но вот моравские легенды о сыне Вещего Олега, коего мы, вероятно, знаем также и под летописным именем Асмунда (он же, не исключено, и есть Олег Моравский, Олег-Олея-Илея Моравлянин), не стоит сбрасывать со счетов (см. Раздел 7).
В народных интерпретациях о походе самого Олега на Царьград встречаем любопытный пример находчивости и изворотливости – кстати, зафиксированный у того же Халанского, – что Олег «сотвори кони и люди бумажны, вооружены и позлащены, и пусти на воздух на град; видев же греци и убояшася» (Халанский, 1902, с. 292–293; Халанский, 1911, с. 40–62).
Знаменитый русский учёный XIX века москвовед Иван Егорович Забелин, между прочим, в книге «История города Москвы» 1905 года издания приводит такую связанную с Вещим Олегом легенду:
«…Наши московскія доморощенныя гаданія о происхожденіи города Москвы ограничивались очень скромньми домыслами и простыми здравыми соображеніями, согласно указаніямъ лeтописи, существенная черта которой описанiе лeтъ всегда служила образцомъ и для составленія произвольныхъ полусказочныхъ вставокъ. Такъ самое скромное домышленіе присвоило основаніе города Москвы древнему Олегу, несомнeнно, руководясь лeтописнымъ свидeтельствомъ, что Олегъ, устроившись въ Кіевe, нача городы ставити и устави дани Словеномъ, Кривичемъ и Мери. Если Олегъ уставлялъ дани Мерянамъ и городы сооружалъ, то въ области Мери (Ростовъ, Суздаль) онъ долженъ былъ изъ Кіева проходить мимо Москвы и очень немудрено, что могь на такомъ выгодномъ для селитьбы мeстe выстроить небольшой городокъ, если такой городокъ не существовалъ еще и до временъ Олега. И вотъ въ позднeйшихъ лeтописныхъ записяхъ появляется вставка:
Впрочемъ, съ такимъ же вeроятіемъ можно было постройку города Москвы присвоить и Святославу, который ходилъ на Оку и на Волгу и затeмъ побeдилъ Вятичей, жившихъ на Окe; но о Святославe начальный лeтописецъ не сказывалъ, что онъ городы ставилъ. Объ Олегe же догадка впослeдствіи пополнилась новымъ свидeтельствомъ, что древній князь, построивъ Москву, посадилъ въ ней княжить своего сродника, князя Юрія Владиміровича. Здeсь выразилась еще неученая деревенская простота въ составленіи догадокъ, далекихъ еще отъ явнаго вымысла. Она не въ силахъ была удалиться отъ лeтописной правды и позволила себe только нарушить эту правду невeрнымъ, но весьма существеннымъ показаніемъ о князe Юрьe, всё-таки прямомъ основателe города Москвы. Въ народной памяти хронологія отсутствуетъ», – заключает Забелин (Забелин, 1905).
Да, хронология отсутствует, но сохраняется нечто куда более важное и глубинное! Это понятие о достойном, справедливом и мудром правителе. Вероятно, Вещий Олег в народном самосознании куда больше заботился об устроении державы, нежели упомянутый Святослав. Вспомним, как увлечённому добычей давнего материнского наследства в Дунайской Булгарии Святославу киевляне бросали в лицо: «Ты, княже, чужие земли ищешь и блюдёшь, а свою землю оставил!»
Какие «поздние летописные записи» мог подразумевать Забелин? В 1805 году, за сто лет до написания «Истории города Москвы», Вещий Олег уже упомянут как основатель Москвы (само это событие датируется 880 годом) коллежским советником Ефремом Филипповским в роскошном пятитомном издании «Пантеон российских государей». Как и многое из древнего наследия России, почти весь тираж «Пантеона…» погиб при пожаре Москвы 1812 года.
Но первоисточником этих «поэтических воззрений» Забелина был так называемый «Краткий московский летописец»:
«В лето от Адама 6370-го году избраша вси словяне и русове старейшаго князя Рюрика на княжение в Великий Новград. Втораго же князя Тревура избраша на княжение в Ызборск. Третьяго же князя Синеуса избраша /л. 18/ на княжение на Белеозеро. Протчих же сродников своих князь Рюрик и братия его у себя удержаша, а иных по селам разослаша. В лето же от Адама 6380-го году Треур и Синеус князь оба умроша. Рюрик же, ноугородцкий князь, нача владети и их княжениами. И княжив 17 лет и впаде в болезнь тяжку, и предав княжение свое сроднику своему князю /л. 18 об./ Алегу, понеже сын его Игорь млад бе, яко дву лет. Князь же Рюрик разсудив о дому своему и умре. В лето 6388-го году предереченный же князь Олег приим великое княжение над словяны и русы и нача по многим местам грады ставити, и дани и оброки уставливати по всей Руской земли. Прииде же на реку, глаголемую Москву, /л. 19/ в нея же ту прилежать две реце, единой имя Неглинна, а другой Яуза, и постави ту град мал и прозва его Москва. И посади ту на княжение от сродников своих. Прииди же и в Киев и убив триех братов, киевских начальников: Кия, Щека, Хорива. И нача княжить в Киеве и в Великом Новеграде. И поиде бранию в Византию 19 в силе /л. 19 об./ тяжце и положи на Византию дань, и паки возвратися в Киев. И княжив 33 лета и умре» (Краткий московский летописец начала XVII века из города Галле (Германия) // Архив русской истории. Вып. 8. 2007).
Наверное, единственный источник, где «Алег», то есть Олег, объявляется, по легенде, пришедшим княжить вместе с тремя братьями одновременно, – это «История о начале Русской земли и о создании Новгорода…» 1690-х годов за авторством иеродиакона Троицкого Афанасьевского монастыря г. Мологи Тимофея Каменевича-Рвовского. Это была своеобразная попытка обосновать южнобалтское (прусское по источнику) происхождение и нашего героя, и самого Рюрика.
Олег Вещий в сказке М.Д. Артынова. Совпадения с сагой
Сказания Великого Новгорода и Ростова Великого, составленные и переработанные любителем старины ростовским крестьянином, самобытным краеведом А.Я. Артыновым (1813–1896), в том числе рукописи его дяди М.Д. Артынова, не первый век вызывают многочисленные споры, находя как явных сторонников, так и ярых скептиков, опровергающих их в текстах, исполненных ехидства.
Мы крайне далеки от того, чтобы всерьёз считать сочинения Артынова значимым источником, они носят компилятивный характер. Но и в сказках порою можно найти добрым молодцам урок, а басни непременно содержат мораль!
Особый интерес представляет сказочный текст «Князь Олег Вещий и воевода Свенельд», в котором, конечно, можно видеть и причудливую интерпретацию вполне исторического события. Летописец повествует, как другой Олег – один из сыновей князя Святослава – без разговоров убивает Люта, Свенельдова сына, то ли не поделив с ним охотничьи угодья, то ли отмстив самому старому Свенельду, оставившему три года тому назад Святослава погибать на роковых порогах. А разве Свенельд не предупреждал:
Однако мы всё же склонны считать, что речь на самом деле идёт о Вещем Олеге, причём если не о реальном событии 880-х годов (всё-таки Свенельд являл бы тогда пример библейского долгожительства), то о типологическом образе идеального правителя, вершившего суд и восстанавлившего справедливость. Если же события в основе своей, то есть подчинение отпавшего Ростова, имели место быть, их следует связать, возможно, с временами междувластия на Руси конца 910-х – начала 920-х годов, но и тогда за полвека до Олега Святославича, то есть, как мы увидим в дальнейшем, о некоем Олеге II.
Пройдём по артыновскому тексту, опуская псевдогенеалогию в лучших традициях нынешних мыльных опер – кто кого родил и кем кому приходился (Сказания Великого Новгорода, 2000). Будем обращать внимание в первую очередь на архетипы мифологического мышления и бродячие сюжеты.
Вот характер главного героя, по Артынову:
«Олег… не по летам своим имел наклонность к воинским подвигам и стремление повидать иные земли и иные народы, узнать нравы и обычаи их, научиться чему-либо полезному для себя…»
Смелая попытка привязать Орвара-Одда к русской почве относится уже к 1743 году, она сделана шведским учёным Биернером в сочинении «Schediasma historico-geographicum de Varegis». Хотя тот же К. Тиандер в описании «Поездки скандинавов в Белое море», изданной в 1906 году, при подробном и крайне обстоятельном разборе саги оговаривается: дескать, «в рассказ о смерти Одда введена целая сказочная эпопея, цель которой уподобить простого викинга могучему князю Олегу», в дейтсвительности не всё так просто. Свидетельство Василия Татищева, а то и самого Иоакима Корсунянина об «урманском» происхождении Рюрикова шурина Олега давно заставило вдумчивых исследователей пересмотреть такую точку зрения. Мог ли Татищев, умерший в 1750 году и последние пять лет жизни проведший в деревне, быть знаком с сочинением шведа? Теоретически, конечно, мог, но уже в 1732 году была готова первая редакция «Истории Российской», а Василий Никитич не тот был человек, чтобы задним числом расставлять по тексту тут и там «урманство» Олега (кстати, никак и нигде не упоминая имени Орварда-Одда). Конечно, это просто размышления, но нам могут возразить, что уж Артынов-то был хоть сколько-нибудь знаком с «Сагой об Одде Стреле», хотя бы косвенно, через своих учёных друзей?
Приведём фрагмент пересказа «Саги об Одде Стреле», сделанный Е. Балобановой и О. Петерсон по изданию Altnordische Saga-Bibliothek. Örvar-Odds Saga. Herausg. von Boer. Halle, 1892. Саги, интересной для нас уже тем, что между её героем, норвежцем Оддом Стрелой, и сказочным Вещим Олегом (не говоря про летописного) обнаруживается несомненное сходство.
Итак, фрагмент: «Одд рос себе в Берурьёде и был самым высоким и красивым юношей не только во всей Норвегии, но и в других землях. Он отличался всеми доблестями, какие только можно себе представить <…> Они с Асмундом (своим молочным братом. –
Далее следует памятная история о вёльве и убийстве коня, совершённом с целью избегнуть сделанного ею пророчества, и рассказывается, как Одд и его брат отправились на поиски приключений, в весьма юном возрасте ступив на стезю викингов. Но пока ничего сверхнеожиданного, скажет наш читатель. Мол, почти все герои мифов и легенд, саг и былин начинали рано. Ищет приключений и наш сказочный артыновский Олег:
«Долго скитался князь Олег по иным странам, наконец, направил путь свой в знаменитую страну Тавриду, в пресловутый город Корсунь. А оттоле кораблем пошел в Греческую землю».
«Сага об Одде Стреле» также упоминает о плавании Одда в Грецию, да и куда ещё плыть северным варварам, как не на юг?
«Там на пути своем, сойдя с корабля, в дремучем лесу наехал он на разбойников, грабивших тут караван проходящего купца. Князь Олег, видя такой грабеж, встал на сторону купца и вступил в единоборство с атаманом разбойников, которого убил, и разогнал всю его шайку. Таким образом избавил он купца и его служителей от разбойников и развязал всех связанных людей».
Почти былинный сюжет из цикла об Илье Муромце, коему не раз приходилось и греческой шапкой помахивать, и ватаги разбойников наказывать за непочтение к каликам перехожим.
Дальше уже начинаются интересные детали. Купец по прозвищу Михей Русин, к тому же из родного Артынову Ростова Великого, в благодарность подарил Олегу ожерелье, доставшееся ему от «некой гордой славяно-русской княгини, полонённой франками и проданной в Рим, но не отказавшейся от своей языческой веры».
Чтобы сочинить такой сюжет, Артынову надо было живо интересоваться историей западных славян. Провинциальный историограф-самоучка, он, как пишет биограф А.А. Севастьянова, был прекрасно знаком со многими ростовскими и ярославскими коллекционерами, краеведами. Его не обошёл своим вниманием известный российский историк той поры М.П. Погодин. Артынов побывал на I Археологическом съезде в Москве в 1869 году, VII – в Ярославле в 1887 году, познакомился с крупными деятелями культуры и литературы, собирателями славянских древностей А.С. Уваровым, И.П. Сахаровым. В 1870 году он даже получил от ярославского губернатора «открытый лист» для собственного собирания старинных преданий в ростовском округе. Понятно, что из любви к родному краю он мог улучшать и совершенствовать реально собранный этнографический материал.
Купец этот Михей Русин идёт «из Цареграда к хазарам с торгом. Он живет подолгу в городе Корсуне, куда приносят дань хазарам с Ростовско-мерянской земли…». Для чего, казалось бы, Артынову выдумывать такие исторические подробности? Кто бы стал уличать сказочника в недостоверности? Так, может, в его распоряжении всё-таки были некоторые рукописи и летописцы, сохранившиеся следы древних времён, кои он, впрочем, безбожно перелопачивал?
И снова некоторые параллели с историей: «…На пути своем князь Олег в Моравии случайно встретился с учителем христианства Кириллом. Кирилл имел с ним продолжительную беседу, в которой, между прочим, сказал, что Олег будет князем земли Русской и посетит отечество Михея Русина».
Видите, в «сказке» всплывает Моравия, столь многим обязанная Олегу, правда, Младшему, то есть Олегу Моравлянину/Муровлянину (Флоровский, 1974), а не Илье Муромцу!
А что же Одд Стрела? Из Греции путь его лежит, конечно, не в Моравию, но на Сицилию, долгое время принадлежавшую норманнам (в отдельных списках – в Аквитанию), впрочем, кому она только не принадлежала…
«Был там один монастырь, и правил им аббат по имени Хуго; то был очень мудрый человек. Узнав, что приехали в его землю язычники из северной страны, этот почтенный аббат пошел повидаться с ними и вступил в разговор с Оддом. Много говорил он о славе Божьей, а Одд заставлял его всё это разъяснять.
Стал аббат упрашивать Одда креститься, но Одд сказал, что надо ему прежде посмотреть христианское богослужение. На следующий день Одд со своими людьми отправился в церковь, и там услышали они звон колоколов и прекрасное пение. Снова заговорил аббат с Оддом и спросил, как понравилось ему богослужение. Одд отвечал, что очень понравилось, и попросил разрешения прожить в монастыре зиму…»
Мотив встречи закоренелого язычника с каким-нибудь «добрым человеком», наставляющим его на путь истины, характерен, конечно, как для средневековых саг, так и нравоучительных православных житий, хотя бы уже по законам того времени, поскольку их записывали грамотные, но тоже «добрые люди». Странно было ожидать от высокой церковной цензуры какого-то иного подхода:
«Незадолго до Рождества появились в Сицилии разбойники и стали грабить страну. Аббат Хуго вновь пошел переговорить с Оддом и стал просить его освободить землю от этих злодеев. Одд согласился и собрал свою дружину. Той же зимою объехал он все греческие острова и захватил там много сокровищ.
Совершив это, Одд снова вернулся на остров Сицилию и тут принял крещение от аббата Хуго, а вместе с Оддом крестилось и всё его войско».
«Ага! Гарри-то не наш! С другого Океана», – потирают уже радостно руки нынешние неприятели Одда, не обращая внимания на мораль, которую оставили для нас безымянные авторы саги. Страшная буря в следующих же строках саги вследствие этого губит всё крещёное войско Одда, и лишь одному Одду помогают некогда полученные в дар волшебные стрелы – языческие обереги. Боги сберегают северного воителя для грядущих дел, но преподносят ему жестокий урок:
«Весной же отправился Одд в Иерусалим, но дорогою поднялась такая страшная буря, что все корабли его были разбиты. При этом погибли все его люди, и только он один выплыл на берег, ухватившись за какой-то обломок. Однако колчан со стрелами, который Одд всегда носил при себе, уцелел».
Мы приведём ниже, в разделе «Вера Орвара-Одда», современный буквальный перевод, а не вольный пересказ фрагмента саги. И наш читатель поймёт, насколько всё в этой истории непросто.
Но вернёмся к артыновской компиляции. Основное действие сюжета происходит через год после смерти Рюрика, в лето 880 года.
«Самодержавный же над многими землями великий князь Рюрик жил постоянно в городе Ладоге как более безопасном для себя месте, нежели в Новегороде, где был его великокняжеский наместник князь Олег Вещий… В Ростове великокняжеским наместником был боярин Свенельд, сродич великому князю Рюрику <…> Великий князь Олег был сыном поморского князя Аппония, братом Катулуса, отца великого князя Рюрика, ближайшим боярином его и пестуном сына его Игоря. По смерти великого князя Рюрика за малолетством князя Игоря он принял бразды правления над всей Русской землей. В это самое время ростовский наместник и боярин великого князя Рюрика Свенельд воспользовался этим случаем и вместе с князьями киевскими Аскольдом и Диром отложились от великого князя Игоря и опекуна его Олега <…>
Итак, наместник великого князя Свенельд провозгласил себя великим князем всей Ростовской земли и принудил многих младших князей ростовских повиноваться себе и признать его великим князем. Многих он обольстил лестью и дарами, а иным пригрозил своим гневом и опалою. А некоторых стал притеснять: отнимал уделы их и терема и раздавал их своим любимцам и единомышленникам.
Преемнику великого князя Рюрика Олегу весьма ненравно было то, что словущие вассалы отложились от него и величают сами себя великими князьями. Он хотел, избегая междоусобной брани и не желая умалять пределы великого княжения Русского, соединить все земли под одну власть. Прежде всего послал он свою великокняжескую грамоту наместнику ростовскому Свенельду, извещая его о смерти великого князя Рюрика и восшествии своем на великокняжеский престол как соправителя великого князя Игоря и приглашая его к себе в Великий Новгород на почетный пир. Свенельд, получив от Олега такую грамоту, с тем же послом послал ему свою, называя себя в ней не наместником великокняжеским, а великим князем Ростовским. Получив от Свенельда такой гордый ответ, великий князь Олег захотел сам лично узнать, о чем думают ростовские князья. Одевшись простым латником, он отправился в путь и благополучно, без всяких приключений в пути достиг пределов Ростова Великого».
Артынов рассуждал вполне логично, что смерть правителя вносит разброд и шатание в ряды прежних соратников и каждый в меру честолюбия может попробовать урвать себе надел и кусочек власти. Да губернаторская власть, как поётся в песне Александра Городницкого, хуже царской! До царя – далёко, до Бога – высоко! Сложно сказать, называлось ли место, известное нам ныне как Сарское городище, Ростовом во времена Рюриковы и Олеговы. Но Артынов не погрешил против истины, указывая туземцами финно-угорское племя меря. Начальная летопись впервые упоминает Ростов под 862 годом.
Зафиксируем в памяти этот момент, связанный с историей правителей Ростова Великого. Она ещё обернётся в процессе нашего повествования хоть и неожиданным для учёного читателя, но вполне логичным образом.
Так или иначе, но дальше в сказке Артынова наступает время встречи Олега с двумя волхвами, которые тут же благодаря своим способностям архетипично распознают в нём владыку нынешнего и грядущего. Как говорил классик, «и к древнему старцу подъехал Олег».
«Однако в лесу, окружающем Ростов с западной стороны, потерял Олег показанный ему путь, заплутал и по едва приметной тропинке по берегу широкой и глубокой реки приехал к одному холмистому возвышению. И там видит, что под тенью вековых дубов стоит какое-то древнее здание, всё в развалинах, которые, громоздясь, образовали высокий холм. На нем стояло небольшое, но удобное жилище, из которого вышел опирающийся на жезл маститый старец.
Поделиться книгой: