Помоги проекту - поделись книгой:
— А сколько голов нарубил?
— Давай тогда предадим анафеме и Пугачева, и Кромвеля, и Разина… Действие рождает противодействие… Око за око, зуб за зуб… Из ничего не будет ничего… После республики Робеспьера появилось консульство "железных" диктаторов, а после — император Наполеон… А потом вернулись Бурбоны, родившие — своей дурью — террор новой революции, которая наряду с лучшими людьми поднимает и муть, люмпен, жестокость, месть… Но ведь — через кровь и восстания — все кончилось демократической республикой… Значит, несмотря на реакцию, кто-то хранил веру в государственную уважительную доброту? Если бы до февраля семнадцатого Россия властвующая — крохотулечка, процент от всего населения — поделилась своими благами с массой народа, думаешь, люди б пошли громить околотки? Если б в сентябре Керенский дал народу хоть что-либо, кроме свободы слова и митинга, думаешь, Октябрь победил бы?
— Ты стал отставным крамольником, — сказала Маша и автоматически, по привычке, включила маленький приемник.
— Выключи, — сказал Костенко. — Как не стыдно…
— Мне не стыдно, Славик… Мне страшно. И чем дальше— тем больше… Сейчас всем страшно, милый…
— Оттого, что много говорим, а мало делаем?
— Так думаете вы, мужчины, умные — особенно… А ты постой в очереди… Ради интереса — постой… Злоба людей душит, понимаешь?! Черная, одержимая… И — толкают друг друга, осатанело толкают, Славик, с яростной сладостью толкают, а локти — хуже кулаков, такие костистые, такие безжалостные… Детей толкают, Славик!.. Поешь картошки, пожалуйста… Я уж и так второй раз на плиту ставлю, перехрустит… Да, забыла, тебе какой-то Птицын звонил… Раза четыре…
— Кто такой?
— Я же не знаю твоих знакомых, Славик; Птицын и Птицын… Сказал, что он тебе очень нужен…
— Наверное, из Совета ветеранов… Телефон оставил?
— Нет.
Костенко начал уплетать картошку, усмехнулся:
— Найдет, если он мне нужен… Если б я ему понадобился — тогда другое дело… Заметила, как мы разобщены и не умеем друг другом пользоваться? Нет, не шкаф достать или там заказ к празднику — а в общем государевом деле… Погоди, Маня, — он вдруг поднялся. — А ты фамилию не спутала? Может, Ястреб звонил?
Она расхохоталась:
— Точно, Ястреб, я ж говорю, птичья фамилия!
…В киоске Ястреба горел свет; Костенко постучал в дверь, никто не откликнулся; странно. Он обошел киоск, выискивая щелку, чтобы заглянуть внутрь: по всем законам свет ночью в киоске должен быть выключен. Впрочем, у него здесь все схвачено, подумал Костенко. Этому закон не писан. Щелочку он нашел между портретами Пугачевой и Высоцкого; первое, что увидел, была бутылка коньяка, почти до конца выпитая, три бутерброда; левая нога Ястреба была неестественно задрана, словно бы вывернута, и мертво лежала на коечке, покрытой аккуратным ковриком…
На счастье, дежурную группу МУРа возглавлял майор Глинский, один из учеников Костенко; принесся через десять минут.
Мишаня Ястреб убит был сильным ударом "колющего тонкого предмета" в шею, в то время, когда он наклонился за книгой — ротапринтное издание "Царствование Алексея Михайловича". Отпечатков пальцев обнаружить не удалось, работал профессионал; следов ограбления не было; эксперт взял анализ на запах; собака потеряла след в двухстах метрах от киоска, видимо, убийца сел в машину.
Взглянув на эксперта, Костенко поинтересовался хмуро:
— Когда его убили — примерно? Рискните ответить на глазок…
Эксперт Галина Михайловна еще раз прикоснулась тыльной стороной ладони к шее Ястреба:
— Вы меня ставите в неудобное положение, Владислав Романович, я должна поработать в морге… Приблизительно часа полтора тому назад… Но это не официальный ответ, чисто априорный, не взыщите…
Костенко попросил Глинского проверить карманы Ястреба, все бумажки с записями, а сам пошел к автомату.
— Манюнь, я, видно, сегодня поздно вернусь, ты ложись, солнце… Постарайся вспомнить, когда мне Ястреб звонил.
— Что-нибудь случилось?
— Да…
— Серьезно?
— Да.
— Ты не один?
— С табором…
— Слава богу… Он три раза звонил, Славуль… Днем, потом часов в семь и незадолго до твоего приезда.
— Разница была какая?
— Не понимаю…
Костенко рассердился:
— Ну, днем спокоен был, потом заволновался, вечером торопился…
— Я не помню, Славуль… Я как-то этим звонкам значения не придала… Последний раз он, кажется, чуть пьяненький был, какой-то агрессивно-торжествующий…
— "Я ему очень нужен", так он сказал?
— Вроде бы… Или "он знает, как я ему нужен"… Ты правда не один?
— Куда я один-то гожусь ныне, Машуня?! Спи, малыш… Не жди меня, чтоб я не дергался…
…Глинский выложил на стол паспорт Ястреба, удостоверение Общества книголюбов, ручку марки "Паркер" с золотым пером и записку: "Отдать Лене за поставку "Слепящей тьмы" в четверг, в семь".
— Сегодня четверг? — спросил Костенко.
— Четверг.
— Денег в киоске нет?
— Пять рублей в кармане убитого.
— А чего ж не вытащили?
— Наука хочет посмотреть пальцы…
— Слушай, Глинский, мы с тобой можем сейчас установить Люду? Ту, которая работает секретарем в кооперативе "Заря"? Кооператив заметный: продает инструменты, компьютеры, ксероксы…
— Нам бы хоть один подарил… Фамилии этой Люды нет, товарищ полковник?
— Я Костенко, а не полковник, Глинский… Не надо так меня… Фамилии нет. Проси установку на председателя правления кооператива, через него пойдем на эту самую Людку, она мне нужна…
Бригада осталась работать в киоске, а Глинский с Костенко поехали на Петровку.
…Дмитрия Игоревича Аршанского, председателя кооператива "Заря", нашли у Черных, в кооперативном ресторане на берегу Москвы-реки; гулял, плясал самозабвенно — махал маленькими ручками, изображая рок, вертел двух роскошных жопастых девок, которые смотрели на него, маленького лысого коротышку, с обожанием.
Костенко пригласил его на улицу:
— Мне Людка нужна, Дмитрий Игоревич. Срочно. Не откажите в любезности дать ее телефон или адрес.
— Что, малышок наградила столицу еще одним спидом? — Аршанский мгновенно протрезвел. — Документы извольте, пожалуйста.
— Я оперативный дежурный по МУРу, — представился Глинский. — Вот мое удостоверение.
— МУР не по нашей части, — усмехнулся Аршанский. — Кооперацию добивают затаившиеся сталинисты и общинные плакальщики… Что с ней случилось? Девка хорошая, слаба, правда, на передок, но ведь это МУР не тревожит… Телефон у нее легкий для запоминания: четыреста девяносто девять, девяносто девять, сорок, она, мне кажется, с начальником абонентской сети установила дружеские отношения…
— Адрес не помните?
— Один раз был. Ночью… В состоянии подпития, не взыщите… Еще вопросы есть?
— Завтра не нашли бы время поговорить со мной? — спросил Костенко. — Не допрос, не вербовка — мне нужен ваш совет, всего лишь.
— Совет вам — это и есть вербовка, — заметил Аршанский. — Звоните после семи, может быть, я выкрою для вас полчаса. Но не обещаю, очень много встреч… Предмет совета?
— Убийство.
— Рэкет?
— Нет.
— Хм… А каковы побудительные причины?
— Не знаю. Поэтому прошу о встрече…
Оттуда же, из ресторана, позвонили Людке. Заспанная бабулька ответила раздраженно, с надрывной обидой:
— Побоялись бы Бога, в такое время тревожить…
— Люда сама просила, это Аршанский, председатель, — ответил Костенко, — из кооператива…
— Аршанский, Засранский, какое мне дело?! Увезли Людку, взяла сумочку, намазалась и укатила. Сказала, что на час, а уж два ночи, стерьва поганая!
— Это будет второй труп у тебя сегодня, Глинский, — прикрыв трубку, шепнул Костенко. — Звони в прокуратуру, доставай понятых, гоним к старухе.
— Прокуратура потребует оснований, Владислав Романович… Не дадут они постановления…
Костенко дал Глинскому трояк.
— Купи шоколадку, ладно?
…Бабулька дверь не открывала:
— Ракитники, — причитала она, — смотрите, вымогатели паскудные, я уж ноль-два набрала, тикайте добром…
— Ракитники — это как? — Костенко недоуменно оборотился к Глинскому.
— Рэкетиры, — ответил тот. — Россия чужие слова трудно приемлет.
— А — бюрократ?
— На это есть свое: "волокитчик", "супостат", "коваристый", "сутяга"…
— Соседей будить неудобно, про "ноль-два" она лапшу на уши вешает, — заметил Костенко. — Дура баба, сейчас ее внучку где-то топят или жгут, а она — вишь ты, а?
Глинский приник к двери.
— Бабулька, я из милиции, майор Глинский, позвони по "ноль-два", тебе подтвердят… Мы чего к тебе просимся-то, бабуль? Мы боимся — не было б с Людкой беды…
Старуха позвонила в милицию, было слышно, как она переспрашивала из дальней комнаты: "Глинский?! Как, Габинский?! Тьфу, православных у вас нет, что ль?! Все с подковыкой, ни черта не разберешь… Так открывать ему?! Я трубочку не ложу, я при вас открою, если замолчу, значит, извели меня, на вашей совести буду…"
Старуха цепочку сняла, потребовала документ, Глинский протянул ей удостоверение, она долго шептала звание опер-дежурного и фамилию, потом наконец впустила в квартиру.
Маленькая двухкомнатная "хрущевка" была обставлена антикварной мебелью (правда, красное дерево соседствовало с карельской березой и орехом), на кухне стояла западногерманская ультразвуковая плитка — положи в духовку мясо на минуту — вот тебе и готовый ромштекс, там же, на кухне, стоял диковинный приемник; неплохо секретарша живет.
— Бабушка, я за Люду волнуюсь, — сказал Костенко.
— Бабушка преставилась, царство ей небесное… Я — прабабушка ейная… Так и я за ее волнуюсь, за стерьву…
— Она когда уехала?
— Да часов в восемь… Сбежала вниз, потом вернулась, вроде бы краски эти самые взять, чтоб морду загорелой делать…
— Вы в окошко не видели, ее такси ждало?
— Она на их не ездит! Ее сюда то черные иностранцы привозят, то коричневые, меня запрет в чулане, — старуха кивнула на внутренний шкаф, — и чтобы носу не казала… А если чихнешь или там храпанешь с духоты, то назавтра так отлупит, что и жить не хочется…
— Так какая ж машина ее ждала? — рассеянно поинтересовался Костенко. — Наша или та, на какой коричневые ездят?
— Не, не наша, — бабка покачала головой, — цвет уж больно бесстыжий.
— Это как? — не понял Костенко и достал из кармана шоколадку. — Вот вам подарок, бабулечка.
— А это чего?
— Шоколад, — сказал Глинский; его всегда раздражала манера Костенко вести разговоры со свидетелями, хотя он понимал, что именно такой неторопливый, но скачущий разговор (внешне скачущий) — Костенко через каждую фразу умеет тащить свое, аккуратно и ненавязчиво, понимая, что страх перед должностным лицом, даже если оно не в форме, но с красной ксивой, — непременная константа советского человека — должен создать атмосферу располагающей постепенности, никакого форсажа, тем более наступательного…
— Вроде конфекты, что ль? — спросила бабуля, разворачивая шоколадку; она отломила малюсенький кусочек, положила его под язык. Так тетя Феня пила чай вприкуску, вспомнил Костенко, только вместо шоколада были подушечки; сейчас днем с огнем не найдешь, все скупают на самогон…
— Да, — ответил Костенко, — вроде сливочных конфет, очень полезно для сердца… Бабуль, а где Людина записная книжка?
Поделиться книгой: