Помоги проекту - поделись книгой:
— А кто легавым новые квартиры дает? Я ж не передовик какой или министр… Ну, пока, Ястреб… Мне нравится, как ты дело развернул… Учишь государственных идиотов коммерции…
Костенко вышел из киоска, Ястреб тут же открыл окно, высунулся с мегафоном и моментально собрал очередь. Внезапно закричал: "Полковник, погоди!"
Сначала Костенко решил было не возвращаться — зачем открываться, но потом сказал себе: "Ты отставник, ты никто… Кому ты нужен? Раскроешься, закроешься, все кончено, жизнь — мимо, конец…"
И — вернулся.
— Слушай, — сказал Ястреб, — в лагере со мной один бес сидел, мы его раскололи, его в пятьдесят седьмом взяли, подполковником МГБ был, курва… Мы его сквозь строй гоняли — у-у-у-у… После двадцатого съезда его окунули, пытал, говорили, пятнадцать вмазали… Так мы ему кличку дали — "Хрен"; злой был, отмахивался по форме, за себя стоять умел…
— Хрен? От фамилии, что ль?
— От злобы. Знаешь, как говорят: злая горчица, злой хрен… Фамилия у него другая была…
— А шрамик на левой брови был?
— Он весь у нас в шрамах ходил…
Костенко достал из кармана фоторобот Хренкова, протянул Ястребу:
— Он?
— Он, курва, чтоб я свободы не видал, он! Ну, сука, а?! Жив, выходит!
— Он не просто жив, Ястреб… Он, сдается, в деле. Ко мне подошел, сославшись на тебя, иначе я б с ним и говорить не стал… Забыл все, что я тебе показал?
— А ты мне ничего и не показывал, полковник…
…В Переславль-Залесский Костенко приехал в полночь, потому что у автобуса полетел скат. Менять его — да еще под дождем — дело долгое, матерное, пассажиры пытались остановить машины, — куда там.
Странные у нас люди, думал Костенко, глядя, как мимо несчастных пассажиров, чуть не кидавшихся под колеса, проносились "Волги", "Жигули", "рафики". Стоит поговорить с человеком часок-другой — откроется тебе, душу распахнет, последним поделится, а вот помочь незнакомцам, проявить номинальную культурность — ни-ни. Почему в нас мирно уживается Бог с Дьяволом? Оттого, видно, история наша столь трагична: собирали Империю кровью, жестокостью собирали, небрежением к людишкам, во всем превалировала Державность, а ведь происходит это понятие от "держать", то есть "не пускать", а всякое "непускание” по своей сути грубо и безжалостно, то есть бескультурно…
В какой еще стране так собачатся в очередях, на рынках, в трамваях, в какой, как не у нас, доносы на соседей пишут?
Он никогда не мог забыть немецких военнопленных; в сорок шестом работали на Извозной — строили "ремеслу-ху". Кирпичи друг другу передают, и каждый: "битте зер" — "данке шен", как только язык не отваливался за день?
…В Переславле, ясное дело, мест в гостинице не было, их ни в одной гостинице страны никогда не бывает, если только не запасся предварительной начальственной бронью или не сунул администратору в лапу; решил подремать в кресле. Дежурная раскричалась: "Тут что, ночлежка?! А ну вали отсюда, у меня люди отдыхают!" Он попросил разрешения позвонить в милицию, женщина разошлась того пуще: "Ты меня не пугай! Пуганая! Вали, говорю! А то сама милицию вызову, пятнадцать суток враз схлопочешь".
— Где хоть милиция, объясните.
— Иди да ищи, я тебе в гиды не нанималась.
— Сука, — сказал Костенко, — гадина…
— Товарищи! — женщина заверещала тонко, пронзительно. — Бандит! На помощь!
Двери пооткрывались, выскочили постояльцы — кто в длинных сатиновых трусах, кто в кальсонах, только один выглянул в пижаме и тут же дверь захлопнул.
Костенко машинально просчитал, что дверей отворилось восемь, а номеров — тринадцать. Дежурная рыдала в трубку: "Милиция? Коль, это ты?! А ну, давай сюда наряд! Бандюгу забери, у меня свидетели, гони быстро".
Колей оказался крепыш сержант, он с порога спросил дежурную:
— Где хулиган?
— Вон, гад! Грозился, матерно обзывал… Правда, мужчины? — спросила она постояльцев.
Те отвечали невразумительно, смотрели, однако, на происходящее с интересом.
— Поехали, — сказал сержант. — Там разберемся. — Дежурной бросил: — Составь заявление, и чтоб свидетели подписались.
— Вы сначала проверьте мои документы, — попросил Костенко.
— В отделении проверим.
— Проверим здесь, — сказал Костенко и протянул ему свою полковничью пенсионную книжку.
Коля долго изучал ее, потом сказал зрителям: Расходитеся, граждане, театр здесь, что ль?!
— Нет, а в чем дело? — сказал тот, что вышел в кальсонах. — Вы нам по-гласному все объясните… Нас ото сна оторвали… За спиной у народа теперь нельзя, не разрешим…
— Молчи, "народ"! — отрезал сержант. — Как на рынке виноградом спекулировать, так, понял, "индивидуал", я твой номерок давно заприметил, а если скандал, на "народ” киваешь…
Люди молча и быстро разошлись по номерам.
Костенко предложил сержанту сесть рядом:
— Пусть гражданочка дежурная возьмет ключи, и давай-ка посмотрим пять номеров — есть там постояльцы или пустуют?
— Коля, он меня матерно обзывал и грозил глаз вырвать! — испуганно заплакала администраторша.
Костенко спросил сержанта:
— По какой статье дамочка проходила?
Сержант понизил голос:
— Так вы с контрольной проверкой, что ль, товарищ полковник?
Услыхав последнее слово, дежурная заплакала еще пуще:
— Начальник, не губи, не губи, начальник, дам я тебе номер, но он же бронированный, без исполкома не могу я, запрет мне на эти номера, вдруг начальство нагрянет, их селить надо, не губи…
— Агентов надо выбирать понадежнее, — заметил Костенко сержанту, — она ж взятки за номера берет. По нонешним временам вы ее не отмоете, придется сажать, как ты ей будешь в глаза смотреть? Да и сам под монастырь попадешь… Смотри, парень…
— А я чего? — спросил сержант, потупив очи долу, — я ничего такого с ней не имею… А без присмотру гостиницу оставлять нельзя: скопление, мало ли чего может случиться…
…Утро было солнечным, небо — высокое, синь непроглядная, какое-то странное ощущение невесомой массы; ассоциировалось с вселенской тишиной, миром, бессмертием и безмятежным вечным покоем… Хотя вечный покой скорее приложим к кладбищу, если идти от "передвижников”… Все двоякотолкуемо, нет одной правды и никогда не будет; приближение к правде — слагаемость множества мнений…
До того домика, в котором жил отставной генерал Треков, можно добраться на автобусе, что ходил раз в два часа, или топать семь километров вдоль по берегу Плещеева озера — оно искрило мелкой зыбью, сентябрьский камыш казался бархатным, стайки чирков пролетали стремительно, как реактивные истребители: брать пример с Божьей твари и подвешивать — под копию с нее — атомные бомбы… Эх люди, люди, порожденье крокодилов… Жуки — прообраз танка, крот — сапер, воистину из ничего не будет ничего; проецируем Божью тварь на мощь разрушения, вгрызание в глубь самих себя, подкрадывание к дьяволу, который сокрыт в каждом…
На третьем километре на поднятую руку откликнулся наконец шофер бензовоза — молоденький парень, волосы что солома, глаза — синие, громадные.
— Куда вам, дядя?
— А здесь неподалеку, на берегу, возле Зубанихи старик живет…
— Генерал, что ль?
— Точно.
— Чокнутый…
— Да ну? Давно ли?
— А как Горбачев пришел. Раньше молчал, а вот стали товарища Сталина хулить, так и он, — туда ж…
— Любишь товарища Сталина?
— Его все честные люди любят.
— Ты сам-то с какого года?
— Старый уже, — усмехнулся паренек, — с шестьдесят пятого.
— Да, дед прямо-таки… Ты ж ни Хрущева не застал, ни Сталина… Откуда в тебе любовь к Иосифу Виссарионовичу?
— А папаня работал в охотхозяйстве, его Василий Иосифович держал, сын вождя… И консервов привезет егерям, и бутылку каждому… Чего ни попросишь — кровель там, стекло, — всем помогал, и взятки, как сейчас, не брал: все от чистого сердца… За это его масоны с сионистами и погубили мученической смертью…
— А масоны — это кто?
— Ну как? Враги народа, нерусские.
— А сионисты?
— Так это ж евреи! Вы что, шуткуете, дядя?
— Почему? Просто интересуюсь, как ты себе это мыслишь. Радищева в школе проходил?
— А как же! До сей поры помню, очень замечательно писал про страдания народа…
— Он, кстати, масоном был. Радищев-то…
— Ты, дядя, давай, напраслину на русского писателя не неси, а то высажу, и точка…
— Да вот тебе истый крест, — серьезно ответил Костенко. — Для интереса сходи в библиотеку, посмотри издание Радищева, там про то сказано…
— Какая у нас библиотека?! Одни собрания сочинений — то Брежнев был, то Сусловы там всякие с соломенцевыми, двух слов сказать не могут, а туда ж — за Пушкиным в ряд…
— Сионисты, — рассмеялся Костенко. — Дорогу небось тоже они, сионисты, мешают проложить, по ухабинам елозим?! ’
— У них руки длинные… Если б от нас что зависело — сразу б провели…
— Ну так и провели б!
— А ты пойди в исполком, сунься! С Гушосдором поговори! От ворот поворот — и точка!
— Масоны там сидят? Нерусские?
— Да что ты с этими долбанными масонами ко мне привязался, дядя? Все об них говорят, что ж, людям не верить?!
— Об них не все говорят, об них наши цари говорили с охранкой… И Гитлер… Ладно, хрен с ними, с масонами этими… Мясо дают? Колбасу? Сыр?
Шофер покосился на Костенко, оглядел его наново, при-щурливо, холодно:
— А вы вообще-то наш?
— Нет, украинец…
— Ну, это разницы нет, что хохол, что русак…
— Полагаешь?
— А что? Если б вы чуркой были — я б вас по физиономии отличил, прибалтийца какого — по выговору, я с ними в армии служил, аккуратные ребята, своих в обиду не дают, молодцы, это только мы как в расколе живем, только и ждем, чтоб друг дружку схарчить, будто шакалы какие…
…Генерал Трехов отмахнулся от костенковского удостоверения:
— Я любому человеку рад, мил-душа, живу бобылем, милости прошу в зало…
У Костенко стало тепло на сердце; "зало'' было комнатой метров шестнадцати, вдоль стен стеллажи с газетами, журналами и книгами, уютный абажур, такой у бабульки был, только у нее белый, а у этого — красный; спаленка крохотная, метров шесть, зато кухня с русской печкой — настоящая, просторная, впрочем, Костенко отметил, что ему мешало здесь что-то, потом понял — холодильник; чужероден.
Генерал словно бы понял его:
— Погреб отменен, мил-душа, но я дважды сверзился, еле отлежался, пришлось изнасиловать российскую первозданность атрибутом антиэкологической цивилизации… Увы, молочко из погреба несравнимо с тем, что хранится в холодильнике, но годы вносят свои коррективы… Чайку с дорожки? Хлебушка с салом?
— Ни от чайку, ни от хлеба с салом не откажусь, товарищ генерал…
— Мое имя-отчество легко запоминаемо, мил-душа… Я Иван Иванович… А вы?
— Владислав Романович.
— Красивое созвучие. Очень раскатистое, какое-то театральное… Присаживайтесь, сейчас накормлю… С чем пожаловали?
— Я по поводу Зои Федоровой…
— Кто это?
Поделиться книгой: