Девушка и Ворон

— Зелье на крови, — Ворон покачал головой. — Ну и глуп же он. Да и вообще дурное оно, колдовство заморское. А что баронессой-то стать не захотела? — теперь он явно поддразнивал Варю. — Жила б себе в неметчине, в громадном замке, припеваючи.

— Да сдалась мне, царевич, та неметчина! Это сейчас он перед мной ужом вертелся и по земле расстилался, а стала бы женой, засадил бы в четырех стенах, как в темнице… да и что мне, я по-ихнему ни слова не умею. А тут сама себе баронесса — сколько душ под моим началом, муж ножки целует, а теперь вот — и силища, о которой и не грезилось.

— Коварная… А сделала бы, как он хотел, — потом бы сказки рассказывали о том, как дракон красавицу похитил и утащил в нечистые земли. Про меня вон тоже все время болтают, мол, девчонок таскаю. Надоело. Ни одной не взял за себя против воли. И всех любил, всех до единой. Ладно, пора мне. Приезжай… теперь уж прилетай в Тумарино. Посмотришь на моего Ванечку, он уж подрос… Послушай, Варя, а твои-то будущие дети?

— А что?

— Смотри, чтобы не попрекнули потом. Может быть, не зря от вас Малахитница силу свою прятала.

Варвара усмехнулась.

— Не попрекнут.

Глава 14. Тревожная ночь

Таисья не видела, как Федор увез Лизу из-под носа у Шатуна. Оборвав свою песню, она обернулась кошкой и поспешила прочь из рощицы, прочь из сада… вновь под окна барского дома… хотя теперь-то что ей делать здесь без Лизы?

— Предала я тебя, барышня… — шептала вновь принявшая женский облик Таисья, прислоняясь спиной к стене дома. И мысль была одна: этот светло-зеленый дом с кружевными белыми наличниками, такой красивый, такой веселый — осиротеет он теперь без Лизы…

— Они бы и без меня… — твердила она сама себе вслух. — И что же… все равно бы ей замуж выходить… уж не такой, как она, вековушкой-то сидеть…

Вспомнился вдруг красавец-барин, черноволосый и статный, засматривавшийся на Лизу на праздничных гуляниях — а барышня-то ничего и не замечала! Барин был непростой, явно отмеченный волшебством… И может быть…

Мысли перескакивали с одного на другое.

— А она сопротивляться станет как очнется… характер таков. Что же с ней сделают… что ж это я…

И сколько ни искала себе Тая оправданий — только хуже ей становилось. Она и сама не знала, сколько простояла так, и вдруг — возня у ворот, голоса… Явно карета подъехала… барин вернулся?

Таисья похолодела — что теперь будет? Не сейчас, так утром он поймет, что дочь исчезла… И вновь маленькой кошкой промелькнула бывшая горничная в высокой траве, успела увидеть, как поспешно взбегает Алексей Никитич на крыльцо. Она скользнула в дом… прошла за барином на мягких бесшумных лапках… Вот и Кузминична, маленькая старушка с неизменной клюкой — ею она, когда не в духе, грозно замахивается на дворовых.

— Спит Лиза?

— Не знаю, батюшка. Сходить посмотреть?

— Сходи, Кузминична, увидеть хочу дочь поскорее…

Вот и все… Таисья вновь покинула дом, убежала в сад, там опять стала человеком… человеком ли? Нет. Она смотрела на свои руки и даже в темноте видела, какой мертвенно-белой и едва ли не прозрачной становится ее кожа, как вены с темной, неживой кровью проступают от запястий к локтям. Коса расплелась, всклокоченные черные волосы упали на лицо, в котором уже не было ни кровинки, и Таисья засмеялась диким, нечеловеческим, пугающим смехом, прежде чем броситься бежать в сторону леса, чтобы оставить этот дом позади — навсегда…

Но этот жуткий смех никто не услышал — в господском доме уже стоял переполох, с воплями бегали дворовые, кричали на все голоса, причитали, звали барышню. Ночь озарилась светом факелов… Кто-то куда-то поскакал на лошади. Алексей Никитич то появлялся во дворе, то вновь скрывался в доме, в руках у него был пистолет, с которым он, кажется, не знал, что делать.

Наконец, искать Лизу кинулись по окрестностям. В саду же и в рощице никого не застали — ни Таисью, ни Шатуна…

Шатун еще до всего этого переполоха очнулся в полном одиночестве среди молоденьких дубков. Башка трещала, что б ее!.. Таисья его так приложила? Нет, тут явно мужская рука постаралась. Где ж эта растреклятая русалка… ну да шут с ней. Понять бы, что стряслось. Лошадь, кажись, увели. Видать, и барышню умыкнули. Ежели вернули домой, так теперь нее не добраться. А увезли куда — и того хуже.

«Тьфу ты пропасть, опять незадача, — думал Шатун. — Так, чего доброго, Чалый совсем доверять перестанет. А платит он хорошо, досадно будет, коли развязаться захочет».

Шатун дураком не был, бросаться что-то делать, не подумав, он не собирался. А думы были невеселые. Он точно знал: когда Тая привела к нему зачарованную барышню, рядом никого не было. Да и самой русалки тоже — ее голос звучал вроде бы в отдалении. Это что же, кто-то возник словно ниоткуда? А если и в самом деле… Степан знал только одного человека, который так вот умел…

В свое время совсем еще молодой Федор Воронов немало покуролесил, и хотя лихих дел не творил, но некоторые поединки с его участием проходили так странно, что убитых выставляли жертвами разбойников. А то и вовсе приходилось прятать тела. При таких-то сомнительных обстоятельствах Шатун и познакомился с Вороновым. И однажды понял, что этот мальчишка имеет над ним таинственную власть. Потомственный оборотень, мало того — внук царевича из Запределья, он мог повелевать проклятыми оборотнями, когда те были в зверином обличье. Ворон — птица странная, небо с землей связывает, жизнь со смертью — так говорят в народе. В черные ночи Воронов не раз сдерживал самые страшные выходки колдунов, сам он их ничуть не боялся. Но случайно ли в ту апрельскую ночь занесло его в Лебяжью рощу? Значит, в ту же сторону летел, куда Шатун вез тогда господ, то бишь к измайловскому дому. Носится Ворон за Лизкой этой повсюду, вот и все, — догадался Степан. Да пропади оно все пропадом.

Пешком вернулся в ближайшую к Яблонькам деревеньку Елисеевку, где на постоялом дворе ждала его жена Дарья.

Лесовичка была невысокая, крепкая женщина лет немало так за тридцать, с лицом румяным и круглым, как у купчихи. Носила она цветные платки и яркую расшитую душегрею, и был бы у нее совсем безобидный вид, если бы в маленьких глазах под дугами русых бровей не проскальзывало порой что-то жесткое и колючее.

Она, то хмурясь, то усмехаясь, помогла мужу, перевязала и заговорила его рану, а он как на духу поведал ей о своей неудаче и поделился сомнениями.

— Воронов, — отрезала Дарья. — Больше некому. Верно мыслишь, Степушка. Сиди здесь, никуда не суйся, ни во что не встревай. А я-то уж Яблоньки, разузнаю, как там да что.

Вернулась Дарья уже засветло и торжественно вручила Степану большое черное перо.

— В барском саду под яблоней нашла. Смекаешь? Перышко-то черней да покрупнее будет, чем у простой птицы. А что у Измайловых-то творится, мамонька моя! Все на ушах! И правда сгинула девчонка. Ищут. Умыкнул ее твой Воронов, как пить дать. Надо бы туда возвратиться, может, еще что узнаю.

— Чалому бы весточку послать, — угрюмо изрек Шатун, рассматривая корявый древесный пол. Тут был для него еще один источник унижения — Дарья была грамотной, а он ни писать, ни читать не умел.

— Подождет твой Чалый, не помрет небось! Дай сперва разузнаю все путем. А там и придумаем, как бы выкрутиться и все ж хоть малость какую урвать с этого дельца. Эх, найти б на Федьку управу — прям полегчало бы!

Глава 15. Ящерка и ворон

«Надо решать, надо решать», — стучало в висках у Лизы. Понимать бы толком, что происходит. Этот Шатун один ее собирался похищать или с сообщниками? Что он делает сейчас? Приехал ли отец? Может, уже ищет ее? А Миша… что ж такое случилось с Мишей, что это ему в голову стукнуло?

— Мне тоже показалось, что Михаил Платонович из тех людей, кто на подобную авантюру не способен, — говорил Лизе Федор. — И Шатун тут замешался, он с Чалым повязан, а тот у графини Загорской на побегушках… Подозрительно все это, не к добру. Надо бы в Москву, и разузнать, что да как, я уверен, что все нити тянутся оттуда. Но я тебя не оставлю. Если все же захочешь в монастырь или решишь вернуться домой — и тогда полечу за тобой, хоть птицей — но буду рядом. Боюсь я за тебя.

Лиза поправила шаль на плечах, задумчиво провела пальцем по столешнице. Замуж, значит, зовет… они встречались раньше всего один раз, но что с того? Бывает, когда браки устраивают родители, жених и невеста только на венчании впервые друг друга и видят. А она, Лиза, с настойчивой любовью великого князя, с неожиданным упорством Сокольского, с похищением этим, еще немного — и репутацию в обществе, хоть и не по своей вине, совсем растеряет. Да и опасное какое-то кольцо страстей сжимается вокруг нее. Но даже и не это главное… Главное, что Федор, которому Лиза окончательно поверила, причастен к иному миру — яркому, сказочному, к которому всегда тянулась ее душа. Так ведь и она, оказывается, причастна! И что же ей тогда еще нужно, какой другой жених?

— Я не хочу домой, — сказала девушка. — Не усижу я дома, нечего мне там сейчас делать, когда такие страсти разыгрались. И в монастыре… мне не умиротворенное спокойствие сейчас нужно, Феденька, и не тихое размышление. А молиться Господу я везде смогу. Так что решилась я. Пойду за тебя замуж.

Воронов поднял голову и пристально посмотрел на девушку — взглянул в ее светлые ясные глаза своими, огненными, черными. А потом улыбнулся — мягко и тепло.

— Я знаю, что ты идешь за меня не от безысходности. И верю, что это судьба. Спасибо, Лиза!

Он потянул к себе ее руку, осторожно поднес к губам тонкие белые пальцы.

— Но что у тебя на уме? — спросил негромко. — Откройся… Ты о чем-то думаешь… что-то затеваешь?

Лиза кивнула.

— Помоги мне, Федя… ты сможешь. Я теперь все гадаю, как с быть Александром Константиновичем, как снять с него приворотное заклятье. Ведь это возможно?

— Возможно, — согласился Федор. — Но надо подумать… надо как следует подумать, Лиза. Ну ничего, справимся. Скажи, ты готова прямо сейчас обвенчаться со мной? Мое имение, Тумарино, недалеко, за лесом, и дальше за мостом через Серебрянку. Там у нас храм…

— Я согласна.

— Тогда, Лизонька, надо вновь ящеркой обернуться. Лошадь Шатуна, на которой я тебя привез, увы, испугалась невиданного существа, в которое ты превратилась, и ускакала в лес.

— Лететь придется? — взволновалась девушка.

— Недолго, — улыбнулся Воронов. — И тебе понравится, я уверен.

Ей понравилось! Слов нет, как понравилось парить над лесом, расправляя перепончатые, золотом отливающие крылья…

«Ты не думай о том, что сейчас вот превратишься, — наставлял Федор. — Пытайся все, что в тебе есть яркого, легкого, необычного отпустить на свободу. Вообрази, что целый ворох цветов — алых, синих, зеленых, золотых — бросаешь в небо и сама устремляешься за ними. Представь, что те цветы — это ты…»

И ведь получилось! Что-то запело внутри, зазвенело, разлилось по венам живой водой. Поначалу Лиза оставалась крылатой ящеркой минут десять, не больше. Когда вернулась в свой облик, Федор позволил ей отдохнуть, а потом велел превращаться вновь. Она внимательно слушала новообретенного учителя и делала, как он говорил, хотя кости ломило будто при простуде, и кружилась голова. Но с каждым разом становилось легче, и все проще было удерживать новое обличье. И вот она, Елизавета Измайлова, уже летит превыше деревьев! Вот устремляется под облака… И черный ворон ничуть не отстает, летит рядом с ней. Какая красота, диво дивное! И все иначе воспринимается, мир стал шире и просторней. Ничего не страшно, и горит, звенит что-то внутри — сила, чародейская сила, опасная, но такая притягательная…

Когда миновали лес и мост через неширокую речку Серебрянку, Воронов начал снижаться — и Лиза за ним.

— Прекрасно! — искренне похвалил он ее, когда оба вновь стали людьми. — Облик ты держать почти научилась, возвращаться в прежний вид тоже. Но без меня все же пока не пробуй. И при свете дня тебе, конечно, лучше крылатой ящерицей никому не показываться — народ к такому диву не привык. А теперь пойдем, милая. Луг пересечем, а там и до моего дома рукой подать.

Господский дом стоял на холме, чуть в стороне от села. Длинный, одноэтажный и очень светлый, окруженный липами. «Неужели это будет и мой дом? — думала девушка. — До чего же странно… Вот так сразу — и жена. И без батюшкиного благословения. Но я буду у него прощение вымаливать…»

И все-таки волновалась она нешуточно. Едва приблизились к воротам — с подачи сторожа начался небольшой переполох с радостными возгласами: «Барин! Федор Иванович вернулись!» Внутри дом оказался не столь светлым, но уютным, по-старинному основательным. Управительница встретила поклонами — худощавая старушка с румяными щеками и доброй улыбкой, звать Лукерья.

— Лизонька, я в село, нужно с отцом Петром договориться, — сказал Федор. — А ты, Лукерья Никифоровна, распорядись, приготовьте барышню, невесту мою, к венчанию.

Лукерья не заохала радостно, не всплеснула руками, ничем, кроме обращенной на Лизу теплой улыбки, не выдала своих чувств. Почтительно поклонилась будущей новой барыне и провела в комнату с большими окнами, занавешенными кисеей, с широкой кроватью под малиновым балдахином. Здесь, судя по довольно приятной для глаз обстановке, раньше жила, наверное, женщина… может быть, мать Федора, подумалось Лизе. Вскоре появилась племянница Лукерьи — тихая и застенчивая девка Дуняша, принесла барышне воды для умывания, потом тщательно расчесала ее вьющиеся светлые волосы, уложила в красивые локоны и украсила белыми цветами…

Федор вернулся довольно скоро, полюбовался невестой и увлек ее за собой. И вот они уже в просторном, прохладном храме с высокими стенами, покрытыми древними темными росписями и старинными иконами. Здесь все уже готово к венчанию, ждут их старенький батюшка в праздничном облачении, дьякон и алтарник. Пришла и попадья с внуками — ребятки во все глаза глядели на будущую хозяйку Тумарина.

И Лиза пошла с Федором к алтарю… Венчаться ей пришлось в домашнем платье, но сейчас поверх был накинут длинный газовый шарф, белый, воздушный… девушка и сама не знала, насколько мила в этом простом наряде. Не о нарядах думала, конечно. Взглянула на профиль своего жениха — строгий, четкий и очень красивый, и ее захлестнул одновременно страх и восторг. Свершилось наконец! Жизнь меняется, да так необычно… Что будет дальше? Как все сложится?.. Как же хотелось чуда, хоть самого маленького. И счастья хоть немножечко. И Лиза стала молить об этом Бога…

— Венчается раб Божий Феодор рабе Божией Елизавете… Венчается раба Божия Елизавета рабу Божию Феодору…

Федор надел девушке на палец богатое обручальное кольцо с изумрудом. Поцеловал, приобняв за плечи, — тепло, нежно, осторожно, совсем не так, как там, в домике…

Из храма вышли, взявшись за руки.

— Спасибо, родная, за оказанную честь, за доверие. Я хорошим мужем тебе буду, — просто сказал Федор. — Я, Лиза, все для этого сделаю.

И Лиза доверчиво прильнула к мужу, понимая, что теперь, нежданно-негаданно, этот человек стал главным в ее жизни. А она ничего и не имеет против…

Глава 16. Отец и дочь

Алексей Никитич лишь на минутку присел в кресло, потому что ноги не держали, а когда очнулся — было уже совсем светло. Он вновь созвал слуг. Нет, никто не нашел ни Лизы, ни горничной ее, пропали без следа. Почти совсем отчаявшийся Измайлов велел продолжать поиски, а сам раздумывал: ему-то что теперь делать, в какую сторону мчаться, где искать дочь… Заряженный пистолет лежал на столе… уже не нужный… пока не нужный… потому что если с Лизой что-нибудь случится…

Не зная зачем, Измайлов вновь взял пистолет в руки и принялся бродить по почти пустому сейчас дому, так как всех, даже Кузминичну, он отправил на поиски Лизы… Может быть, кто-то вот-вот войдет… что-то скажет, обнадежит… Хоть бы какой-нибудь след!.. Забредя в прохладно-голубоватую длинную залу с тонкими белыми колоннами и лепным потолком, Алексей Никитич прошелся взад-вперед мимо ряда фамильных портретов и старых живописных полотен, потом остановился перед изображением матери. Красивая дама с высокой прической, вся в кружевах, нарумяненная… и цепкий, недобрый взгляд чуть раскосых темных глаз. Алексей Никитич ничуть не был похож на мать, весь в отцовскую породу, и Лиза в него пошла.

Измайлов отошел от картины. Нужно ехать в город, решил он, хоть в Залесск, который куда ближе Чудногорска, просить помощи у властей… Решительно направился к выходу из залы… и увидел Лизу. Она стремительно шла к отцу, на ходу протягивая к нему руки, и он бросился к дочери, молча обнял, крепко прижал к груди…

— Папенька, простите меня, — торопливо заговорила Лиза. — Не по своей воле я исчезла, меня пытались похитить! Друг наш, Михаил Платонович, — подлец, и вы должны отказать ему от дома, он хотел силой заставить меня выйти за него. А спас меня Федор Иванович Воронов. Не гневайтесь, папенька… но вот за него-то я и вышла замуж, за спасителя моего. Мы обвенчались только что — и сразу же к вам… Я боялась, что вы его не примите, не захотите нас благословить…

Измайлов уже не смотрел на дочь. Да, кажется, и не слушал. Его взгляд был обращен на подошедшего ближе и вставшего возле Лизы Воронова.

— Что это значит, сударь? — спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Федор почтительно поклонился.

— То, что сказала Елизавета Алексеевна, — правда, — начал он. — Я люблю вашу дочь, Алексей Никитич, и счастлив, что она благосклонно приняла мое предложение руки и сердца. Против нее сейчас плетутся интриги, и я хочу всегда быть рядом, чтобы…

— Меня вы спросить не соизволили!

— Отец, это моя вина, — снова встряла Лиза. — Я не хотела тянуть. Я боялась, что еще что-нибудь случится… И я видела, что вы, кажется, Федора Ивановича недолюбливаете, а стало быть — откажете. Но нас с ним судьба свела. Мы оба — оборотни. И поймем друг друга, как никто другой…

— Что ты сказала?

Измайлов отстранил дочь, посмотрел ей в лицо едва ли не с ужасом.

— Папенька, я…

— Вот как, — Алексей Никитич вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони. — Я опоздал… но почему ты так рано… сразу же… Или это вы, сударь, пробудили в ней дракона?

— Я? — искренне изумился Федор. — По своей воле, хотите вы сказать? Помилуйте, это невозможно. Вторая натура может проявиться когда угодно. И потом, драконом этот облик все-таки трудно назвать…

Измайлов не дал ему договорить.

— Как вы посмели, — наступал он на Федора, — как не постыдились воспользоваться неопытностью моей дочери? Как вы заманили ее в свои сети? Что за бред насчет Сокольского?

— Это не бред, к сожалению… Послушайте…

Измайлов перевел взгляд на пистолет в своей руке — как будто впервые его увидел.

— Она сказала — оборотень! Уж не ворон ли, сообразно вашей фамилии? Так и есть, вы несчастье приносите. Я никогда на птиц не охотился, так пора бы и начать, — во время этой нервной речи Алексей Никитич медленно поднимал свое оружие на новоиспеченного зятя…

Федор и бровью не повел, но Лиза сделала порывистое движение, прикрывая мужа собой.

— Папенька!

— Ах вот как!

Кажется, именно вид негодующей дочери, явно говоривший о том, на чьей она, бесспорно, стороне, разъярил Измайлова окончательно. Пистолет упал на пол…

Удар хвостом — и брызнули осколки вазы саксонского фарфора. Удар крылом — и сорвался со стены портрет, и не чей-то, а самой Варвары Дмитриевны. В круглых змеиных глазах — кровь и зелень, безумие ярости. Лиза оцепенела. Федор, схватив жену за плечо, оттолкнул к стене и теперь уже сам закрыл ее собой. Был бы один — стал бы вороном, только б его и видели! Но не сейчас… А раззявленная драконья пасть уже перед ним… зубы, острые, как кинжалы… Лиза издала что-то вроде стона. И то ли этот звук пробудил сознание Измайлова, то ли сам по себе он очнулся, но драконий облик с него слетел, он вновь стал человеком и, пошатываясь, схватился за колонну. Федор обнял Лизу, прижал к себе, гладил мягкие волосы, шептал что-то успокаивающее…

Алексей Никитич смотрел перед собой, в его потемневшие глаза возвращалась человеческая осмысленность — а вместе с ней приходила и боль. Он перевел взгляд на парочку.

— Вы очень нежны с моей дочерью, Воронов, — заговорил он. Голос прерывался, не слушался, и в нем слышались горечь и тоска. — Выходит, вы и вправду влюблены?

— Почему же вы сомневались? — Федору тоже с трудом давалось сейчас его всегдашнее спокойствие. — Я люблю мою жену.

— Вашу жену… Лиза… Лиза! — повторил Измайлов, словно звал дочь, которая была где-то далеко.

Девушка мягко высвободилась из объятий мужа и подошла к отцу. Сейчас, несмотря на потрясение, она сумела взять себя в руки.

— Папенька… Это ничего. Я понимаю. И я знаю все… и про бабушку, и про прабабушку-Малахитницу…