Рассказы тридцатилетних

О рассказе тридцатилетних

Недавно мне довелось встретиться с одним зарубежным литератором. Естественно, мы заговорили о том, что происходит в жизни и литературе наших стран, о языке художественных произведений, о сходстве и различиях между современными литературами мира. И вот собеседник задал мне довольно неожиданный и обескураживающий вопрос: «Почему вы не переходите на латинский алфавит? Ведь это отгораживает вас от всего остального мира! Ваша азбука — ненужный архаизм, мешающий языковому общению между народами. Почему бы не записывать русские слова латинскими буквами!» Я стал объяснять, что само начертание русских букв имеет не только смысловое, но и эстетическое значение, что азбука — это такой же памятник, как и церковь Покрова на Нерли или Успенский собор в Кремле. Когда в нашем языке отменили обязательный твердый знак в конце слова, великий поэт Александр Блок с душевной болью сетовал, что отныне для него лес — не лес, а сад — не сад. Эти слова утратили тот зрительный образ, который складывался из начертания их букв: понадобилась смена нескольких поколений, чтобы восстановилась полнота образного восприятия слова. А попробуйте записать русское слово по-латински, и вместо живого языка вы получите лабораторный экстракт, безвкусный, как дистиллированная вода. Обо всем этом я сказал моему собеседнику, но ничуть не убедил его. Вежливо меня выслушав, он глубоко вздохнул: «Все вы, русские, идеалисты». Я в азарте ответил, что меня настораживают черты позитивизма и прагматизма в мышлении некоторых зарубежных писателей, что они — наследники Гёте, Данте, Руссо — словно бы забыли о своих великих духовных традициях. Меж нами возник спор, очень острый и интересный, и я заметил, что стоило мне в ходе этого спора упомянуть о духовности, о нравственных поисках, о смысле человеческой жизни, и собеседник меня тотчас же поправил: «Пожалуйста, конкретнее».

Может быть, мы действительно идеалисты? Доля истины в этом определении есть, и сейчас можно смело сказать о том, что мы уступаем многим в умении практически наладить нашу жизнь. Горько и обидно становится при мысли, что люди у нас работают много, а живут плохо, что в обыденной жизни нам не хватает подчас самых необходимых вещей, что мы подолгу стоим в очередях и умудряемся доставать через знакомых товары, которые должны лежать на прилавках. Эту обиду и горечь со всей силой выразила наша большая литература, много сделавшая для того, чтобы подготовить общество к процессу перестройки, и в лучших произведениях молодых — тридцатилетних — писателей были затронуты проблемы и противоречия, сформулированные затем в партийных документах. Конечно, в пределах одного сборника было бы трудно обозначить весь круг этих проблем и представить тридцатилетних как целое литературное поколение, но тем не менее каждый из включенных в него рассказов позволяет судить о духовных и нравственных поисках молодых писателей. Писателей очень разных, добавим мы, но внутренне связанных тем, что в их произведениях обнажен единый жизненный срез и воссоздан временный период, охватывающий шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы: именно в эти, столь важные для истории отечества годы формировалось гражданское мировоззрение молодых писателей.

Не всегда это мировоззрение выражалось открыто — развитие общества в эти годы складывалось так, что, призывая писателей к гражданской активности, к борьбе с недостатками, оно не представляло для этого реальных социальных возможностей. Поэтому своеобразной формой гражданского протеста подчас становился побег, о котором мечтает, к примеру, герой рассказа Владимира Курносенко, молодой врач, попавший по распределению в больницу. Условия работы молодого врача, описанная в рассказе обстановка больницы воспринимаются одновременно и как нечто вполне обычное, заурядное и как что-то совершенно неестественное, почти абсурдное, и где граница между этими двумя восприятиями, определить очень трудно. Поэтому стихийное бегство — единственный выход для героя рассказа, а для автора — единственная возможность правдивого показа жизни. Характерен и другой пример. Отчего возникает злоба между героями одноименного рассказа Сергея Бардина — институтским механиком Заваленовым и пожилой женщиной, оскорбившей его в автобусе? Да именно оттого, что им приходится затрачивать неимоверные усилия для решения самых обыкновенных бытовых проблем — добывать дефицитный лак для полов, носиться с тяжелой сумкой по городу, трястись в набитом автобусе и т. д. Герои Бардина лишены естественного, прямого отношения к жизни, и кажущаяся им такой обычной жизнь на самом деле осложнена многими искусственными препятствиями, которых они до конца и не осознают. Они лишь смутно догадываются, что им плохо, что в жизни им недостает самой жизни, что их жизнь складывается в чем-то не так, и это чувство постепенно накапливается, чтобы привести к неожиданной разрядке. Вот в чем причина злобы — стихийной вспышки ненависти друг к другу. Не в душевной ущербности, не в нравственной глухоте, не в изъянах совести, а в том социальном недуге, к преодолению которого призывает нас партия.

Таким образом, вывод, к которому подводит нас С. Бардин, вполне однозначен: необходимо выпрямить жизнь, придать естественные пропорции человеческим отношениям. Сходная социальная направленность отличает и рассказы других молодых писателей, включенные в сборник. Героиня рассказа Татьяны Набатниковой «Тебя от ранней зари» вспоминает послевоенное детство — саманный домик в глухом поселке, дворовые игры, первую любовь, отца, тайком читающего ее дневник, собственную трусость перед отцом и отчаянную ложь во спасение: «Я это все наврала!» Казалось бы, лирический рассказ, почти лишенный социальных знаков, но выраженное в нем пронзительное чувство жизни, интонация страстной человеческой исповеди, обнаженность самых заповедных уголков души обладают не меньшей мерой социальности, чем рационально выстроенный знаковый ряд. Сознавая всю бедность и скудность своего прошлого, героиня Набатниковой искренне любит его, потому что это — ее прошлое, ее жизнь, но в то же время она беспощадна к самой себе и не один раз называет свою натуру рабской, обозначая тем самым свойство не столько своей личной, сколько социальной психологии целого поколения. Тот недостаток внутренней смелости, свободы и собственного достоинства, в котором упрекает себя героиня, порожден не просто складом ее характера или семейными отношениями, а определенной общественной ситуацией и послевоенных, и более поздних лет, отсутствием бережного внимания и уважения к человеку, недооценкой значения самого человеческого фактора. Потому-то человек и боится, не решается почувствовать себя личностью, потому-то и прячется в наспех выдуманную ложь, стоит лишь другим посягнуть на его достоинство и внутреннюю свободу.

Жестокий счет к жизни предъявляет и Ярослав Шипов в рассказе с таким же названием, и Петр Краснов в «Шатохах», и Владимир Карпов в рассказе «Вилась веревочка»: у каждого из этих писателей есть резкие, правдивые и даже беспощадные сцены. Директор интерната для эвакуированных детей, «лихой, веселый мужчина в морской фуражке, летчицкой куртке, с кобурой на боку», объявляет по ночам учебные тревоги и заставляет полуголодных ребятишек ползать по снегу между кладбищенских крестов, повторяя, что «стране нужны сильные люди». Деревенские жители, собравшись миром, преследуют и убивают бродячих собак, которые по их же вине и стали шатохами. Молодой парень по прозвищу Хысь, предводитель местной шпаны, коверкает и унижает достоинство тех, кого связала с ним блатная веревочка. Что прочитывается во всем этом? Экзотика странных человеческих характеров, подчеркнутая необычность ситуаций, неожиданность сюжетных поворотов, психологические курьезы и гротескные преувеличения? Конечно, и это тоже, но главное, что мы, читатели, выносим из подобных сцен, заключается не в литературных построениях, а в бессознательно передаваемом нам веянье жизни, вписанной в исторический и социальный фон. Человек на этом фоне выглядит противоречиво: его заставляют быть сильным, а он шатается от голода, от недосыпания и усталости, ему обещают рай на земле, а у него не хватает дров, чтобы протопить печь и немного согреться. Отсюда — любовь, жалость и сострадание к человеку в прозе молодых писателей, отсюда же — неприятие социальных и исторических обстоятельств, породивших эту противоречивую двойственность.

Да, быть идеалистом в реальной жизни — плачевная участь, но это понятие имеет и другой — положительный — оттенок смысла. Опыт классической русской литературы учит тому, что не хлебом единым жив человек, и жажда духовная, о которой в стихотворении «Пророк» говорил Пушкин, всегда была для нас сильнее стремления к материальному благополучию и достатку. Эта жажда никуда не исчезла в наш век, хотя само понятие духовности было в значительной мере социально переформулировано. Необходимо подчеркнуть, что писателя — в отличие от лингвиста — должен интересовать не столько язык литературы, сколько великий метаязык жизни, который тоже развивается и меняется, хотя заметить эти изменения подчас труднее, чем в обычном языке. Во многих произведениях молодых прозаиков, в том числе и включенных в сборник, показано, что такие категории духовного опыта, как аскетизм, отшельничество, изолированность от людей, сейчас утратили свое значение, и если человек бросает профессию, близких друзей, семью, чтобы работать сторожем или истопником в котельной, в уединении читать книги и пореже встречаться с людьми, то его отшельничество лишено подлинного духовного смысла и скорее напоминает заурядное фрондерство. Именно таким фрондером выглядит герой рассказа Николая Шипилова «Одиноко», который сбегает в деревню, разочаровавшись в любимой девушке, и томится там от скуки и безделья. В то же время Колька Медный из рассказа Олега Пащенко не способен и часу пробыть в одиночестве и охвачен единственным стремлением взвалить на себя побольше чужих забот, и хотя вмешательство в жизнь незнакомых ему людей часто заканчивается для него плачевно, Колька — человек подлинной, высокой доброты и духовности, недаром ему присвоено прозвище «Его благородие».

Да, сейчас не встретишь седовласых старцев-отшельников, которые утешат, приветят и добру научат, но в то же время великий метаязык жизни уже выработал новые понятия духовного бытия. Молодые прозаики умеют видеть эти понятия, угадывать их в будничной суете, и поэтому они как бы призывают читателей: вглядитесь в толпу людей, заполняющих автобусы и вагоны метро, и, может быть, вы узнаете в них новых пророков, неведомых Пушкину и Толстому. Наша беда в том, что мы по инерции переносим старые понятия на новые явления жизни, и в результате получается то, что древнекитайские философы называли расхождением между вещами и именами. Пример такого расхождения — определение двадцатого века как сугубо технического, ориентированного только на материальный прогресс. В подобном определении виноват не столько век, сколько мы сами с нашими стереотипами мышления. Отбросим эти стереотипы, и под оболочкой технического века мы услышим мощные гуманитарные веянья. Подлинный гуманитарный пафос пронизывает рассказ Юрия Вяземского «Цветущий холм среди пустого поля»: женщина, чья исповедь занимает большую часть рассказа, не совершает необыкновенных и героических поступков, но она необыкновенна своей способностью любить, душевным богатством, умением чувствовать. Автор почти ничего не сообщает о внешних обстоятельствах жизни своей героини — даже имя ее остается неизвестным, но зато в анализе ее сокровенных чувств он достигает тончайшего — подчас микроскопического — психологизма. Ю. Вяземский как бы сгущает неуловимую эссенцию чувства до концентрации насыщенного психологического раствора, и мы не воспринимаем это как формальный изыск, как любование психологией ради психологии, потому что человек духовный — это прежде всего человек чувствующий, чье нравственное богатство неотделимо от богатства его душевного мира.

К числу таких чувствующих людей относится и Ваня Понькин из упоминавшегося рассказа Н. Шипилова «Одиноко». После войны Ваня приехал жить в деревню, и хотя никогда до этого ему не приходилось заниматься крестьянским трудом, стал работать в колхозе, косить, пахать землю — и все это ради любви к женщине, которую он взял в жены вместе с ее детьми и ради которой был готов на самый тяжелый труд, на любые испытания. Ваню в деревне считали за чудака, иногда подсмеивались над ним, а «уехал — и незвонкая жизнь стала, как без мамки», — говорит о нем старик Анкундинович, некогда обучавший Ваню крестьянскому ремеслу. Чудаки, странные люди часто встречаются на страницах молодой прозы, и всякий раз их чудачество оказывается не эксцентричным проявлением зла, а застенчивой маской, под которой скрываются доброта и любовь. Такими чудаками представляются и герой рассказа Вячеслава Пьецуха «С точки зрения флейты», укравший у соседки четвертной, чтобы погасить вспыхнувшую к ней любовь, и дурочка Соня из рассказа Татьяны Толстой, спасающая в блокаду женщину по имени Ада Адольфовна, которая всю жизнь забавлялась тем, что писала ей письма от вымышленного поклонника. В изображении молодых прозаиков чудаки, странные люди, домашние философы — это герои со своеобразным мировоззрением. Днем они, как и все, ходят на службу, стоят в очередях, но вечерами они преображаются, и тогда на современных малогабаритных кухоньках, завешенных сохнущим бельем, рождаются удивительные идеи, концепции, гипотезы. И таких чудаков немало, надо лишь уметь их разглядеть, и мы поймем, что героем нашего времени является не технический менеджер, проектирующий супергиганты индустрии, а чудак, в котором горит великий пламень духовных исканий.

Задача подлинной литературы — приведение в строгое соответствие вещей и имен, создание той второй реальности, которая не зеркально отражала бы первую, а словно просвечивала ее рентгеновскими лучами. А для этого писателю нужно узнавать жизнь не столько извне, сколько изнутри, как это делают в своих рассказах Николай Дорошенко и Владимир Курносенко, Дмитрий Дурасов и Юрий Доброскокин. Этих писателей объединяет стремление к глубинным измерениям сегодняшней жизни, к воссозданию той художественной полноты письма, которой в равной мере чужды тенденциозные преувеличения и банальные упрощения. Не менее сложные задачи ставят перед собой Петр Паламарчук и Николай Исаев, чьи герои как бы обладают волшебной способностью слышать под асфальтом московских улиц подземный гул минувших веков и видеть в лицах окружающих их людей отсветы Истории… В целом же перед поколением молодых прозаиков стоит важнейшая проблема духовной ориентации и нравственного выбора. Каждого, кто приходит в литературу, хочется спросить: «Кто ты? Кому ты наследуешь? К каким нравственным и духовным токам подключаешься в своей работе?» Так же, как радиоэфир перенасыщен сейчас множеством шумов, атмосфера нашей духовной жизни складывается из самых разных веяний. Нам доступны ценности европейской культуры и сокровища национальных традиций, мы стремимся постигнуть язык забытых цивилизаций и разгадать великую загадку Востока, нам знакомы реализм и модернизм, условность и символика, абстракционизм и поп-арт. Но чем меньше перед нами цензурных запретов, тем строже должны быть внутренние критерии выбора, ибо, выбирая, мы всегда должны помнить: тот, кто не наследует добру, неизбежно наследует злу.

Л. Бежин

Сергей Бардин

Злоба

Вот что было с Заваленовым.

Возвращался он домой часов около десяти и заждался автобуса. Стояла весна, и вечерами на далекой окраине, среди длинных белых домов, посвистывал холодный ветер, задувал под куртку, а если прятаться от него за стеклянную стенку на остановке, то сильно сечет по ногам и сквозь щели застуживает привычного к теплым квартирам горожанина насмерть. Заваленов, хоть и выпил перед этим, сильно мерз.

Ездил он к тестю за лаком для полов, лак взял, две банки, заложил в тестеву новую сумку с молниями и потащил. В метро он ставил сумку на сухой пол и кемарил стоя, а здесь, недалеко от дома, мерз уже минут двадцать, и руку тянуло сильно. Асфальт был мокрый, грязный, и опустить новую сумку он не решался. Тесть вещи любил и берег, не хватало еще с ним из-за сумки цапаться.

В стеклянном углу под крышей народ сбился плотно, но Заваленову место досталось плохое, подветренное. К тому же какой-то ханурик все валился на него, давил на занемевшую руку, и Заваленов все отпихивал его свободной рукой, а тот снова засыпал стоя и снова валился. Сильно, видать, был пьяный.

Заваленов, с тех пор как перешел в институтскую механичку, о выпивке заботиться перестал. Умные люди научили: сами придут и предложат. И впрямь — институт был химического профиля, и каждой лаборатории давали помесячно литров до пяти спирта; большое его число уходило в механичку, к слесарям и электрикам. В научном хозяйстве института заправляли в основном женщины, и беспрерывно требовалось что-нибудь наладить или починить. Потому мастера здесь были балованные: без спирта разговаривать ни о чем не хотели — так было заведено искони. А научные по всякой мелочи бегали вниз, в мастерские, и несли гидролизный, чище слезы, спирт.

В этот день, в четверг, смотрел Коля моторы на вытяжке. Возился день, но спирт взял, как заведено, к обеду. Потом, в пять, пошли с ребятами, взяли пива. Коля ушел скоро — две кружки выпил, и все! Хорош. Он вообще был поприличнее многих и совсем ходить в «этих» не собирался. Держало и то, что надо было ехать за лаком.

И вот мерз теперь как зюзик. Холодком этим у Коли совсем выдуло хмель и тепло, он стоял озябший, и зверски хотелось спать. С этим и в автобус полез. А полез как-то неловко, спросонья; его задели локтем, ругнули, потом запихнули в узкий закуток между передней кассой, и какой-то теткой, поджали, — словом, как обычно. Заваленов поворачивался, поднял сумку и пристроил ее на приоконный поручень, сам тоже развернулся: спиной к кассе, лицом к тетке, — и поехали. Дремать, правда, не мог, приходилось прижимать сумку к стеклу и не давать ей валиться на пассажирку. Эту свою заботу о сидящей перед ним Заваленов хорошо запомнил: память эта потом сильно его жгла.

Так ехали они недолго, минут десять, качало, кидало, но Заваленов слева был устроен хорошо и все силы употреблял, чтобы не упасть на тетку. Балансировал в сложном положении, и тут она завела на него глаза и сказала:

— Ты что меня коленями жмешь? Топчется без передыху, скоро совсем завалится. Нажрался, так дома сиди. Топотун!

И так она это сказала, с такой ненавистью, вроде даже просвистела, что Колька толком и не понял. Он сморщился, пригнулся и спросил по-дурацки:

— Чего?

— Ничего! — сказала баба, злобно глядя на него. — Стоять прямо надо, вот чего!

Колька понял теперь. Все в нем поднялось обидой, злобой. Но не умел он так ловко, как иные ребята, отшить ее вроде: «На такси езди, если не нравится». Или насчет возраста немолодого ее укусить. Не умел. И он стал подыскивать такое обидное слово. Но автобус тут притормозил, потом рванул на обгоне, и Заваленова опять качнуло и наклонило над теткой. Тогда она кулаком отпихнула его аж даже с удовольствием, отвернулась и ничего не сказала. И так она губы поджала, такая была ярость в ней, такая правота, что он захлебнулся словами и, охрипнув, спросил:

— Ты за что меня кулаком? За что?

— Соплями сперва умойся, чем мне «ты» говорить, понял? — сказала она и, твердо глянув на него, стала собирать сумки. Потом двинулась сквозь плотный людской строй к переднему выходу.

А Заваленов стоял как ушибленный, и в голове у него все вертелись слова обиды и объяснения. И что сумка у него тяжелая, и что зажат был. И вспомнил он, что она не мерзла на остановке, а сидела в теплом автобусе, когда толпа внесла его; свою аккуратность с сумкой вспомнил, и все это в мгновенье ока пронеслось, и все душило его.

Тут скачущие его мысли вдруг успокоились. Он стал вталкиваться в толпу, не теряя из виду ее платка, потому что разглядеть ее не успел: сначала из-за дремоты, потом кровь бросилась в глаза.

Он думал так: уделаю. Район новый, домов много, свету мало, только из окон. Здесь, на остановке, даже не подойду, думал, а до дому провожу. Буду идти сзади, и все. Пугну, чтоб помнила, зараза.

А та вылезла из машины, и что-то, видать, ее кольнуло, потому что она оглянулась и увидела, как Колька выдирал сумку из толпы, выбирался за ней на остановку. Она пошла скорым шагом, обгоняя тех, кто успел уйти вперед, но и не отрываясь от них. А Заваленов шел позади, и это положение преследователя ему даже понравилось. Он, правда, чуть поостыл и побаивался, что она станет сейчас шуметь, сзывать людей, но она, видно, не решилась на это и быстро шла вперед. Остальные не знали ничего, не догадывались и шли, отворачиваясь от ветра, поспешая попасть домой. Через минуту этой молчаливой ходьбы большая часть шедших от автобуса отворотила вправо, а малая пошла влево по пустырю, по узкой асфальтовой дорожке. И она пошла туда же. Она не оборачивалась, но Заваленов чувствовал, что она спиной слышит его сзади и боится. Обязательно боится! В этом и заключалась его мысль и его торжество.

Скоро дошли до дальних домов. Здесь, где кончались фонари, стали расходиться по доскам, и как-то незаметно рассосались все, кроме той обидчицы и молоденькой девчушки. Девушка шла мелкими быстрыми шагами и обгоняла женщину. И когда она обгоняла ее — Колька видел это, — та взглянула на девушку так, словно хотела остановить ее, попросить на помощь, но потом обмякла, — видно, поняла, что только напугает. Был бы кто постарше или мужик, она бы Кольку шуганула. А тут, видать, не решилась и от своей этой нерешительности испугалась еще больше. Заваленов понял, что она больше не оглянется, не сможет. Вся она как-то сжалась, а когда попали в полосу света, Заваленов увидел, что платок сбился у нее, но она не поправляет его, потому что руки заняты, а остановиться нельзя. Девчонка вбежала в парадное, они остались одни.

Ему вдруг расхотелось доводить дело до конца. От остановки они отошли уже очень далеко, он достаточно попугал ее, и было что завтра рассказать ребятам, но потом он вспомнил, как она сказала: «Соплями умойся!» — и прибавил шагу.

Теперь расстояние между ними сокращалось, она услышала это и почти побежала. Он гнал ее вперед, загонял, и деваться ей было некуда. Они были совсем одни в узком проходе между последним домом и лесом. Ветер, летящий над деревьями, здесь ударялся в дом и подталкивал ее в спину.

Она вскочила в подъезд.

Колька потоптался у крыльца, но решил все же войти. Хлопнуть дверью, подняться на первую ступеньку, потом уйти. А то можно и нарваться. Вдруг у нее муж там, или сын, или сосед. Всякое бывает.

Он открыл дверь, другую, пошел к ступенькам. Двери одна за другой со скрипом закрылись, бабахнули, Колька сделал шаг, прислушался. Было тихо, темно. Он встревожился, поднялся на площадку. Свет здесь, как водится, не горел. Слабо в щель пролета светила лампа четвертого этажа. Заваленов стал поворачиваться, чтобы уйти, и тут — а! — увидел ее глаза! И чуть не закричал.

Она закрывала ладонью разинутый рот, и глаза ее, затравленные, черные, блестели под пальцами руки. Другой растопыренной ладонью она упиралась в стену, сумки валялись на полу.

Колька испугался, сердце его ухнуло вниз, он сделал судорожное, ненужное движение, а она стала валиться набок, не отрывая от него упорного, твердого взгляда.

Он поймал ее у пола, она была страшно тяжела для него. Сумка мешала, бросил. Он усадил женщину, прислонил ее к стенке. Руки у него тряслись. По-прежнему было очень тихо. Только теперь дошло до него, что сотворил. Умом он понимал, что нужно хватать сумку и рвать отсюда. Если кто-нибудь придет, начнут допытывать, что да чего, зачем шел, зачем пугал, — можно и сесть за такое дело. Но он не уходил. Он сидел перед ней на корточках, тряс ее за рукава и дул в белое лицо. Она вдруг дернулась, открыла глаза и села.

— Что ты? Что ты? — забормотала она с обморока, оттолкнула его и стала вставать.

Колька кинулся помогать ей и помог. Она поднялась, поглядела в его лицо и вдруг вся покривилась, слезы потекли у нее из глаз. Горько плакала женщина, но Колька не знал, что это тоже с обморока, от пережитого. Не знал, что сказать, что сделать, а женщина стояла, опустив руки, и плакала.

— Простите меня, ну чего, чего вы… простите, — бормотал Заваленов, подбирая ее сумки и суя их в руки женщине. — Я лифт вызову, сейчас.

— Не работает он, — сказала она сквозь слезы.

Но Заваленов нажал несколько раз на большую кнопку, и в вышине загудело, кнопка загорелась тусклым красным светом, лифт пошел.

— А у меня не заработал, — сказала она.

Вот когда стало Кольке плохо, после простых этих слов. Ведь это от жуткого страха не послушались ее руки, она стояла тогда возле мертвой шахты и ждала его, Кольку. И вверх пойти не могла — он уже открывал дверь. Он понял это одной мыслью, сразу, до мельчайших деталей. И скрип дверей, и шаги, и парадное темное, и лифт. И ужас ее, бабий понял.

— Ну, простите, — брякнул Колька.

Зашумели расходившиеся дверцы лифта. Уютный квадрат света упал из дверей, и он увидел ее всю. Семь секунд стоял лифт, и семь секунд он смотрел, как она утирала слезы. Обыкновенная баба, располневшая, грузная. Запомнил он складку над бровями, ее по-девичьи жалкое, все еще зареванное хорошее лицо.

Двери лифта закрылись, стало очень темно.

— Давай сетки, — сказала она.

Потом поправила платок, шмыгнула носом, взяла у него сумки и нажала на кнопку. Опять двери с грохотом раскрылись. Она вошла, пол стукнул, зажимая контакт. Повернулась и смотрела на него, стоящего теперь в полосе света. Молчали. Потом подошла к двери и, глядя ему в глаза своими заплаканными, опухшими глазами, сказала:

— И ты меня прости. — И потом еще сказала: — Иди отсюда. А то милицию позову.

Заваленов не выдержал, рванул с пола сумку и кинулся вон из подъезда.

Леонид Бежин

В детстве у меня был противогаз

Сереже разрешалось гулять лишь у своего подъезда, под окнами, в которые его могли видеть мать и бабушка. Взрослые следили, чтобы он не нарушал запрета, так как не были до конца уверены, нужен ли их запрет, и боялись, что, нарушив его, Сережа поставил бы под сомнение его необходимость. Он же, чувствуя, что послушное поведение делает родителей как бы обязанными ему, находил в нем больше выгод, чем в непослушании.

Кроме того, подъезд и все с ним связанное — вечно стоявшая внутри детская коляска, водосточные трубы — было настолько привычно ему, что, казалось, и не могло иметь другого предназначения, кроме как ежедневно представать перед глазами Сережи, а все остальное время быть словно ничем, не существовать, как сам он не существовал, когда не думал о себе. Слыша, как хлопает в подъезде дверь, он только тогда осознавал этот звук, когда — пусть даже в виде другого человека — представлял себя открывающим ее. И если другой проходил мимо водосточных труб, Сережа мысленно убирал из-под него «свою» территорию, и тот асфальт, по которому ступали ноги другого, словно бы уходил куда-то вместе с ним и никогда больше не возвращался.

В конце зимы у подъезда стала появляться незнакомая ему девочка, худенькая, в красном пальто и красной вязаной шапочке. Сереже казалось, что она хочет с ним подружиться, и он от недоверчивости напускал на себя недоступный вид. Но вскоре обнаружилось, что девочка не проявляет к нему никакого интереса, и тогда Сереже стало приятно думать, что ему когда-то угрожала опасность ее дружбы. Это была новая и незнакомая девочка, а люди такого рода вызывали в нем восхищение, их новизна представлялась ему лишь им одним присущим свойством, о котором ему не приходилось и мечтать. Сережа подумать даже не мог, что он способен показаться кому-то новым и незнакомым, это было невозможно с его ушами, голосом, оцарапанными коленями, до отчаянья привычными и одинаковыми.

Он мечтал принести незнакомке какую-то жертву, завладев на секунду ее вниманием, и вот он впервые нарушил запрет и выбежал за арку дома. В наказание его несколько дней не пускали гулять, и, когда он вновь вышел во двор, его поразило, что незнакомка осталась той же самой, не изменилась, словно этих нескольких дней и не было, а он лишь на миг зажмурился, а потом снова открыл глаза. Кто-то неведомый в нем помнил о ней так же, как мать помнила о его дневном распорядке («Сережа, пора обедать!»), когда он увлекался играми и беготней с друзьями.

— Здравствуй, ты из какого подъезда? — спросила девочка. — Я тебя раньше не видела. Как тебя зовут?

— Никак…

— Хорошо, я буду тебя звать мальчик Никак! Мальчик Никак! — Она засмеялась. — А ты давно здесь живешь? Мы переехали на прошлой неделе, а раньше я жила у Садового кольца. А ты где?

— Нигде…

— Мальчик Нигде, мальчик Нигде! — Она рассмеялась еще громче. — Теперь я буду звать тебя мальчик Нигде!

Сережа не решился спросить имени девочки, но однажды ее позвали в форточку: «Наташа!» Среди девочек их двора уже была одна Наташа, но теперь ее словно переименовали, настолько непохожим было ее имя на имя новой Наташи. Из букв, входящих в имя прежней Наташи, нельзя было ничего составить, кроме обыкновенного слова Наташа, похожего на слова Вера, Петя, Коля. Буквы же нового имени (строгое и взрослое «т» в середине) складывались во что-то волшебное, вовсе не напоминающее слово, а как бы сотканное из звуков Наташиного голоса и окрашенное в красный цвет ее зимнего пальто.

Собственного имени Сережа стыдился и избегал произносить его при Наташе, словно потревожив тот бугорок сознания, под которым оно пряталось, он рисковал наткнуться на ядовитое и уродливое насекомое. Будь он безымянным (мальчик Никто), Сережа был бы лишь счастлив, имя же делало уязвимым в нем то неведомое и странное, что было связано с ней, с Наташей, оно выдавало его тайну кому-то третьему, и этот третий находил в нем чудовищное посягательство на нее, словно он просил купить красивую игрушку, потому что ему было интересно ее сломать. (В чем заключалось посягательство, Сережа не знал: третий об этом умалчивал. Но он смотрел на Сережу стыдяще, и имя не позволяло ему спрятаться от этого взгляда).

Вскоре обнаружилось, что Наташина тетя — давняя знакомая его родителей, которым пришла в голову мысль познакомить детей друг с другом. За завтраком мать сказала, наклоняясь к бабушке и шепотом произнося слова, не предназначавшиеся для Сережи:

— …Он совершенно не общается с девочками. Что, если познакомить его с Наташей?

Сережа почувствовал себя так, словно сейчас должно было обнаружиться, что подарок, приготовленный взрослыми ко дню его рождения и служивший поводом для интригующих намеков, давно похищен им из потайного места.

— Познакомишь его, как же! — сказала бабушка, приписывавшая себе знание всех Сережиных желаний и выступавшая перед родителями в роли оракула его тайной воли.

— Сережа, ты хотел бы познакомиться с одной девочкой? — спросила его мать.

Сережа покраснел, чувствуя себя так, словно увяз в болоте и боялся выдернуть ногу, чтобы не увязнуть еще больше.

— Ну вот, он застеснялся, — громогласно объявила бабушка, чтобы об этой очевидной вещи все узнали из ее уст.

— Так хотел бы? У нее много разных игрушек…

Мать заглянула ему в глаза, стремясь уловить в них ответ, который ему трудно высказать.

— Он хитрит! Он сам познакомился с этой особой! — сказал отец, наблюдавший за Сережей со стороны.

Сережа пристыженно кивнул, ужасаясь, что его тайна становится известной всем. Но произошло нечто, его разочаровавшее: его знакомство с девочкой приняли как должное и перестали им интересоваться. Это-то и оказалось всего хуже, и теперь Сережа сам хотел разоблачения. Он часто с виноватым видом подходил к матери, надеясь, что она своей материнской проницательностью, всегда подмечавшей его грехи, и на этот раз доберется до истины. Но мать лишь спрашивала: «Набедокурил? Признавайся!» — и за подбородок поворачивала к себе его голову, заглядывая ему в глаза с любовью, уже удовлетворившейся в них чем-то и не настаивавшей более на его признании.

Из-за отвращения к лекарствам он иногда скрывал от взрослых признаки начинавшейся простуды, старался не кашлять и не чихать, лишь бы его не уложили в постель и не вызвали врача. Однако он долго не выдерживал и в конце концов выдавал себя, потому что ему было страшно таить внутри себя, в своем организме опасную для него болезнь, может быть, требующую немедленного вмешательства взрослых. Ему казалось, что такого же вмешательства требует и его чувство к той девочке, странное и непонятное, словно неведомая болезнь. Сережа боялся скрывать его в себе, но он не знал, как рассказать о нем взрослым, и ждал, что они догадаются обо всем сами.

Он стремился заручиться их вниманием любыми средствами, жаловался, что у него все болит, хандрил и капризничал. Бабушка (бывший врач) принималась его обследовать, мять, щупать, и Сережа корчился, стискивал зубы и пробовал подвывать, не смущаясь ее недоверчивого взгляда. Ему необходимо было, чтобы бабушка приняла его воображаемую боль за действительную: только тогда он бы убедился, что у него ничего не болит, и успокоился бы.

— Так что же у тебя болит?! Нога?!

— Нога-а-а…

— Здесь? Здесь или, может быть, рядом?!

— Рядом…

— А может быть, у тебя болит не нога, а спина?! Или живот?! — спрашивала бабушка, усыпляя его бдительность сладкой готовностью принимать на веру любое вранье.

— Живот, живот! — поспешно подтверждал он, и она смеялась, удовлетворенная, что сумела вывести его на чистую воду.

— Ах, обманщик! Не получилось?!

Никакие уловки не помогали Сереже поколебать уверенность взрослых в его благополучии. Родители были лишь недовольны им, а не встревожены. Тогда он понял, что свобода, предоставляемая ему взрослыми («Ребенку нужно позволять шалости!» «Пусть носится вволю!», «Не держите его под контролем!»), оказывалась еще более тяжким пленом, чем наказание. Ведь наказывали они его за то, что было недоступно им самим, и он словно бы лакомился малиной, до которой им было не добраться из-за слишком узкой дырки в заборе. Пользуясь же их свободой, он лишь исполнял скучную обязанность, похожую на необходимость шутить и быть веселым, когда в доме гости.

Наказания Сережа стал принимать с независимостью. Раньше он был уверен, что ссоры с родителями («Нам не нужен такой непослушный сын!») заставляют мучиться и страдать только его, а не их, поэтому он добивался примирения для себя, думая, что со стороны матери и отца это лишь снисходительная уступка. Теперь для себя он искал наказания, примирение же было досадной необходимостью.

Когда его раньше ставили в угол (взрослые даже в наказаниях не были изобретательны), вещи словно поворачивались к нему своей глухой, мертвой и зачехленной стороной, и вот он как бы приподнял чехол и увидел, что под ним скрывается самое интересное. Стоя в углу, он первым делом придумывал для Наташи такое удобное положение в своем сознании, при котором он бы не отвлекался на другие мелочи, заполнявшие его день. Он мог вообразить Наташей даже завиток обоев, ножку стула, пепельницу, подоконник. Его сажали за стол, и тогда Наташей становилась вишнево-красная чашка, которую он держал у рта, ощущая ее фарфоровый холодок.

— Не грызи чашку! Вообще оставь ее! — сейчас же вмешивались родители.

Ему было жаль, что они не понимают, зачем нужна чашка. Он не мог им этого объяснить: подбирать для них слова было труднее, чем играть в футбол в чужом дворе. Вот если бы они умели сощурить глаза и увидеть то, что видел он! Но и это у них не получалось, и стоило ему воскликнуть: «Смотрите! Наташа!» — и они принимались оглядываться с недоумением настоящих взрослых.

Родители, уставшие делать ему замечания, терялись в догадках, что с ним происходит. Их не смущало бы так собственное неведенье, если бы оно не касалось их ребенка, о котором они считали себя обязанными знать все. Поэтому, отказавшись от бесплодных попыток понять Сережу, они доказывали свою осведомленность тем, что старались приостановить в нем непонятные для них процессы. С Сережей решили серьезно поговорить.

Когда он ползал под столами, шлепая ладонями по паркету и с восторгом чувствуя себя одновременно тепловозом, рельсами и пассажирами, родители, бывшие у него семафором, зачем-то начинали усиленно изображать из себя семафоры, поочередно закрывая то один, то другой глаз и обращаясь к нему не как к своему сыну, а как к поезду. Это вызывало в Сереже недоумение, смешанное со стыдом и неловкостью. Он вынужден был смириться с этими ненастоящими семафорами, чтобы не разочаровать их, но игра была испорчена. Он переходил на кубики или настольный футбол. Родители участливо подсаживались к нему, с озадачивающим Сережу интересом рассматривая игрушки, которые совсем недавно лишь раздражали их, всюду попадаясь на глаза («Опять все раскидано!»). Они спрашивали, как называется и в чем состоит его новая игра. Он отвечал им как взрослым, которые лишь проверяют правильность его ответов, а не стремятся узнать от него нечто для себя неизвестное. Но к его удивлению, они будто впервые в жизни слышали то, о чем он рассказывал, и радовались, если ему удавалось втолковать им, что он имеет в виду под нагромождением кубиков и почему самосвал лежит у него вверх колесами.

Усвоив то, что казалось им правилами игры, родители вынуждали Сережу принять их в игру. Иногда они осторожно сдвигали в сторону его игрушки и погружались в воспоминания о собственном детстве. Сережа охотно верил, что, когда его не было на свете, его родители были детьми, но он никак не брал в толк, что интересного в них без него и почему им так нравится вспоминать об этом скучном и сомнительном периоде их жизни.

Когда Сережа, раздосадованный и испуганный их непонятным поведением, хмурился и готов был заплакать, родители поспешно переходили от приготовлений к самому разговору. Сережу убеждали, что папа и мама его очень любят, иначе бы они не тратили на него столько времени. Он же вместо благодарности доставляет им одни огорчения. Чувствуя, что разговор входит в обычное русло, Сережа успокаивался. Он считал, что для выслушивания родительских наставлений достаточно верхней части туловища, и пытался ногой дотянуться до брошенных кубиков и хотя бы пошевелить их. Заметив это, родители называли его сухим и черствым сыном, и кубик летел в сторону. «Мне такой неслух не нужен!» — говорила мать, отворачиваясь от него. Сережа готов был отречься от несчастного кубика и теребил мать за руку, подстерегая ее улыбку, чтобы и самому улыбнуться ей в ответ. Она безучастно смотрела вдаль. Тогда он нарочно буянил и кривлялся, прекрасно понимая, что стоит ей рассердиться на его условное кривлянье, и это будет равносильно примирению с ним.

Из серьезного разговора ничего не получилось, и, не найдя повода для новых запретов, взрослые лишь строго-настрого приказали ему гулять под окнами и никуда не отлучаться. Теперь он реже встречал во дворе Наташу: ее приняли в школу. Ее самыми близкими подругами стали одноклассницы — неопрятная Варя Пальцева, которая хвасталась тем, что ей выводили бородавки, и гуляла по двору в школьной форме, никогда не переодеваясь в домашнее платье, незаметная и тихая Ира и толстая Нина Доброва, учившаяся игре на пианино. Кроме того, толстая Нина прихрюкивала и важно именовала это дефектом речи.

Мальчики во дворе старательно завоевывали расположение Наташи и ее подруг, и Сережа завидовал, если им удавалось рассмешить девочек. Но когда их внимание останавливалось на нем и от него ждали смешной и нелепой выходки, он вовсе не радовался, чувствуя, что там, где мальчишки отделывались ужимками и гримасами, от него потребуется серьезная жертва. Оправдывая внимание Наташи, другие дурачились и кривлялись, а Сережа почему-то считал нужным сделать себе больно, неловко падал, выкручивая палец, или до крови царапал себя гвоздем. Он не рассчитывал на жалость или сочувствие Наташи, а словно выполнял странную обязанность по отношению к ней: он должен был это сделать, хотя и сам не знал почему…

В один из тех дней, когда установившаяся было весенняя погода портилась и выпадал снег, необыкновенно свежий и липкий, всем двором решили играть в снежки. Наташа с подругами условились с мальчишками в лицо не метиться и разбились на две команды. В команде Наташи не хватало одного человека, и тут Сережа услышал: «Эй, давай за нас!» Он не знал, что ответить, но Наташа подбежала к нему: «Послушай, мальчик…» — и не дожидаясь Сережиного согласия, за руку потащила его к играющим.

Все лепили снежки, и Наташа, потратившая время на Сережу, принялась наверстывать упущенное. Сережа подбрасывал готовые снежки в ее горку, а когда сражение началось, они брали снежки из общего запаса. Наташа почти не бросала снежков, ревниво следя за Сережей: ей казалось, что он тратит их зря. В конце концов она не выдержала:

— Теперь моя очередь!