Восточные славяне в VI-XIII вв.

Древняя гидронимика верхнего бассейна Оки свидетельствует, что до славянского освоения этот регион принадлежал балтоязычным племенам (Седов В.В., 1971а, с. 99–113). В археологическом отношении мощинская культура стоит в одном ряду с синхронными верхнеднепровскими культурами балтского населения. Поэтому племена мощинской культуры были отнесены к балтам (Никольская Т.Н., 1966, с. 15, 16; Седов В.В., 1970б, с. 42–44). П.Н. Третьяков, основываясь на том, что мощинская культура формировалась при участии зарубинецких (по его мнению, славянских) племен, одно время допускал смешанный балто-славянский облик ее носителей (Третьяков П.Н., 1966, с. 294–296). Однако позднее этот исследователь признал, что мощинские племена нужно отнести к балтским и считать «наиболее восточной их группировкой. Об этом свидетельствуют их домостроительство, погребальная обрядность, украшения, в частности вещи, инкрустированные цветной эмалью» (Третьяков П.Н., 1970, с. 60).

Таким образом, вопрос об этнической принадлежности мощинских племен можно считать решенным. Известно и племенное название их. В перечне восточноевропейских племен, помещенном в «Гетике» Иордана, имеется название Coldas (Иордан, с. 89). В этнониме явно проступает голядь, известная по русским летописям. Летопись локализует это племя для XII в. на р. Протва, притоке Оки (ПСРЛ, I с. 162; II, с. 339). Общий регион расселения голяди может быть восстановлен на основе топо-гидронимов, производных от этого этнонима. Он в значительной степени совпадает с территорией мощинской культуры. По-видимому, носителем этой культуры и были голды-голядь письменных источников.

Характеристика мощинских древностей будет неполной, если не описать группу великолепных находок, украшенных разноцветной эмалью.

При раскопках Мощинского городища Н.И. Булычовым под насыпью вала был найден клад различных украшений, среди которых многие орнаментированы разноцветной выемчатой эмалью. Несколько таких же предметов обнаружено и в насыпи вала (Булычов Н.И., 1899б, с. 18–20). Среди этих украшений имеется несколько лунниц с красной эмалью, входивших в состав ожерелий вместе с бусами — стеклянными красными позолоченными и круглыми бронзовыми, а также спиральками (табл. XIV; XV). К ожерелью, очевидно, принадлежала и круглая ажурная привеска с крестовидной серединой. Десять фибул относятся к треугольным прорезным. Они разнообразны по деталям и украшены красной и голубой эмалью. Еще одна фибула была треугольно-перекладчатой и еще одна — треугольно-пластинчатой. К нагрудным украшениям относятся прорезная бляха, покрытая красной и голубой эмалью, трапециевидные привески и цепочка из фигурных звеньев, покрытых красной и голубой эмалью. Несколькими экземплярами представлены широкие браслеты с реберчатыми выступами. Эмалевые украшения на них преимущественно красного цвета, но имеется также оранжевая, голубая и синяя эмаль. От массивной подковообразной застежки с эмалевыми вставками на концах сохранился лишь обломок. Остальные предметы — пластинчатый налобный венчик, головной венок типа латгальской вайнаги, витая гривна с петлями на концах и плетеный браслет — не были украшены эмалью.

Предметы с выемчатой эмалью такого же облика, как в мощинской коллекции, известны на широкой территории от Юго-Восточной Прибалтики до Волго-Окского бассейна и Среднего Поднепровья (карта 5). Это фибулы, застежки, подвески, бляхи и другие украшения единого стиля, сделанные преимущественно из бронзы и имеющие гнезда-выемки, заполненные эмалью разных цветов — красного, синего, зеленого, голубого и белого.

Первая сводка находок предметов с выемчатой эмалью в Восточной Европе была составлена А.А. Спицыным (Спицын А.А., 1903в, с. 149–192). Последующие находки на территории, анализируемой здесь, публиковались Д.Я. Самоквасовым (Самоквасов Д.Я., 1915а, с. 3–5; 1915б, табл. I, а), Н.Е. Макаренко (Макаренко М., 1928, с. 93), А.М. Тальгреном (Tallgren А.М., 1937, pl. 7, 10), Е.А. Калитиной (Калитина Е.А., 1941, с. 39), В.А. Ильинской и А.И. Тереножкиным (Ильинская В.А., Тереножкин А.И., 1955, с. 145–149), С.А. Изюмовой (Изюмова С.А., 1958, с. 203, 204), Е.А. Покровской и Р.А. Юрой (Покровская Е.А., Юра Р.А., 1962, с. 92, 93), Л.В. Артишевской (Артишевская Л.В., 1963, с. 95, рис. 6, 3), И.К. Фроловым (Фролов И.К., 1969, с. 271–274), Л.Д. Поболем (Pobol L., 1972, s. 115–138) и другими. В 1978 г. опубликован свод предметов с выемчатыми эмалями, составленный Г.Ф. Корзухиной (Корзухина Г.Ф., 1978).

И.И. Толстой и Н.П. Кондаков относили предметы с выемчатыми эмалями мощинского типа к III–IV вв. (Толстой И.И., Кондаков Н.П., 1890, с. 102) и видели в них славянские украшения. А.А. Спицын датировал эти украшения VI–VIII вв. и полагал, что в основе мощинских предметов лежат позднеримские провинциальные эмали (Спицын А.А., 1903в, с. 192). Исследователь считал, что мощинские эмали изготавливали днепровские и донские аланы. Л. Нидерле также датировал их VI–VII вв., но утверждал, что центром изготовления восточноевропейских предметов с выемчатыми эмалями была Прибалтика (Niederle L., 1904, s. 541). Некоторые исследователи (И.Р. Аспелин, Де Бай) относили эти изделия к готам.

Среднеднепровскую группу предметов с выемчатой эмалью анализировал Б.А. Рыбаков в связи с историей древнерусского ремесла. Он датировал эти украшения IV–V вв. и полагал, что местом их производства было Среднее Поднепровье. Расцвет производства эмалей падает на послеготское время, поэтому связывать их с готами нет никаких оснований (Рыбаков Б.А., 1948, с. 46–57).

Неоднократно обращался к бронзовым украшениям с выемчатой цветной эмалью Х.А. Моора (Moora Н., 1934, s. 75–90; 1938, s. 100–116; Моора X.А., 1958, с. 27, 28). Он показал, что исходной территорией этой группы предметов были галиндо-судавские земли, в которых изделия с эмалью появляются на рубеже I и II вв. Из Мазурии эти украшения распространялись в другие области, заселенные балтскими племенами. Картографирование предметов с эмалью на территории Восточной Европы позволило Х.А. Моора отнести эту группу украшений к типично балтским. Лишь единичные предметы с эмалью от восточных балтов проникли к соседним финским племенам и славянам.

Дальнейшие изыскания подтвердили вывод Х.А. Моора о балтской атрибуции предметов с выемчатой эмалью. Действительно, эти изделия весьма распространены в областях, заселенных в середине I тысячелетия н. э. различными племенами балтов, постоянно встречаются на поселениях и в могильниках балтоязычного населения. Поэтому их нужно рассматривать как украшения, характерные для культуры древних балтов (Третьяков П.Н., 1966, с. 271; Седов В.В., 1970б, с. 48–53).

Хронологические рамки днепровско-окских украшений с эмалью в целом определяются IV–VI вв. (Корзухина Г.Ф., 1978). И.К. Фролов допускает, что наиболее ранние подвески-лунницы, орнаментированные выемчатой эмалью, относятся к концу III в. (Фролов И.К., 1980а, с. 111–116).

По происхождению предметы с эмалью связаны с Юго-Восточной Прибалтикой. Однако в V–VI вв. единого центра изготовления разнотипных изделий с выемчатой эмалью уже не существовало. Очевидно, многие из них сделаны в местных мастерских по оригинальным образцам (Фролов И.К., 1974, с. 19–27).

Историк середины I тысячелетия н. э. Иордан сообщает координаты племени айстов (эстии): они выходили к юго-восточному побережью Балтийского моря (к северу от Вислы) и соседили с акацирами (Иордан, с. 72). Акациры — наиболее значительное из гуннских племен, обосновавшееся в степях Восточной Европы и оставшееся здесь после ухода гуннов в Паннонию. Очевидно, акацирам принадлежал бассейн Дона, может быть, с прилегающими к нему землями днепровского левобережья и Нижнего Поволжья (Артамонов М.И., 1962, с. 55–57, 71). Таким образом, айстам по Иордану принадлежали обширные пространства Восточной Европы от побережья Балтики до бассейна Дона.

Уже П.И. Шафарик попытался показать, что этноним айсты (эстии) относится к племенам балтской языковой группы (Шафарик П.И., 1838, с. 176–181). Позднее такое толкование было признано большинством исследователей (Fraenkel Е., 1950, S. 19–22; Кушнер (Кнышев) П.И., 1951, с. 143–159; Gimbutas М., 1963, р. 21, 22). Следовательно, выводы археологии о расселении балтов в Поднепровье в середине I тысячелетия н. э. полностью соответствуют письменным свидетельствам.

Глава третья

Культуры северных территорий

Культура длинных курганов.

Севернее области распространения памятников типа Тушемли-Банцеровщины, в бассейне р. Великая и оз. Псковское, а также в верховьях Ловати и прилегающих озер, находится ареал древнейших длинных курганов (карта 1). Вероятно, сюда же принадлежат подобные насыпи и в бассейне Мсты, пока слабо исследованные. В VIII–IX вв. их территория заметно расширяется и охватывает Полоцко-Витебское Подвинье и Смоленское Поднепровье, т. е. значительную часть региона, прежде занятого племенами — носителями тушемлинско-банцеровских древностей (карта 8).

Карта 8. Распространение длинных курганов.

а — могильники с длинными курганами; б — территория плотного распространения сопок; в — каменные могильники эсто-ливского типа; г — грунтовые могильники латгалов; д — восточнолитовские курганы; е — позднедьяковские городища; ж — памятники мощинской культуры; з — ранние курганы вятичей.

Цифрами обозначены только могильники с исследованными длинными курганами: 1 — Кивипымме; 2 — Рускавере; 3 — Городище; 4 — Залахтовье; 5 — Новая Желча; 6 — Светлые Вешки; 7 — Безьва; 8 — Жеребятино; 9 — Ново-Жуковская; 10 — Заполье Большое; 11 — Лосицы; 12 — Сытенка-Островенка; 13 — Сытенка; 14 — Замошье; 14а — Мерево; 15 — Ропти-Наволок; 16 — Курея; 17 — Городня; 18 — Городище; 19 — Володи; 20 — Арнико I; 21 — Арнико II; 22 — Лаоссина; 22а — Рысна-Сааре I и II; 23 — Линдора; 24 — Лоози; 25 — Вастселина; 26 — Обинисте; 27 — Тайлово; 28 — Верепково; 29 — Столбово; 30 — Лезги; 31 — Северик; 32 — Першина; 33 — Смолинка; 34 — Шурупово; 35 — Кишкина; 36 — Волково; 37 — Укропово; 38 — Дыркино; 39 — Кудово; 40 — Казиха; 41 — Каталова; 42 — Пакрули; 43 — Шешки; 44 — Литвиново; 45 — Глубокое; 46 — Грицково; 47 — Сатонкино; 48 — Далево; 49 — Низовка; 50 — Левоча-Кабожа; 51 — Плесо; 51а — Кулотино-Полище; 52 — Боровичи; 52а — Съезжее; 53 — Березовый Рядок; 54 — Дубровка; 55 — Подсосонье; 56 — Обрынь; 57 — Липецы; 58 — Шихино; 59 — Бологово; 60 — Изведово; 61 — Полибино I; 62 — Полибино II; 63 — Дорохи; 64 — Межно; 65 — Мылинки; 66 — Янкевичи; 67 — Борки; 68 — Горовые; 69 — Черневичи; 70 — Поречье; 71 — Гурки; 72 — Рудня; 73 — Рудня; 74 — Михайловское; 75 — Бенецкий; 76 — Шугайлово; 77 — Заозерье; 78 — Добрино; 79 — Введенье; 80 — Дроково; 81 — Заборье; 82 — Василевщина; 83 — Катынь; 84 — Ямщичино; 85 — Лопино; 86 — Хотынь; 87 — Городок; 88 — Ярцево; 89 — Пнева Слобода; 90 — Цурковка; 91 — Арефино; 92 — Огарково; 93 — Слобода Глушица; 94 — Еловцы; 95 — Митино.

Длинные курганы — невысокие валообразные земляные насыпи, в большинстве случаев расположенные в могильниках вместе с круглыми (полусферическими) курганами IX–XIII вв. (табл. XVI, 7, 8). Преобладают сравнительно небольшие насыпи — длиной от 12–15 до 40 м при ширине 5-10 м и высоте 1–2 м. Встречаются и курганы длиной 50-100 м и более.

Длинные курганы привлекали внимание исследователей еще в середине прошлого столетия. Несколько таких насыпей, расположенных в Себежском и Опочском районах Псковской обл., тогда было раскопано Брантом и В. Платером (О древних могилах, 1851, с. 212–226). Исследователи установили, что длинные курганы содержат по нескольку урновых или безурновых захоронений по обряду трупосожжения. Курганы были отнесены к славянским.

Большое число длинных курганов раскопано в последних десятилетиях XIX в. и в самом начале XX в. В 80-х годах прошлого столетия исследованием таких курганов на юго-восточной окраине Эстонии занимался Г. Лешке (Loeschcke G., 1888, S. 200). На Смоленщине в 1892–1903 гг. большие раскопки провел В.И. Сизов (ОАК, 1896, с. 23, 24; 1898, с. 56–59; 1902, с. 94–99; 1903, с. 109; 1906, с. 122; Указатель памятников, с. 111–123). Итоги изучения их изложены исследователем в докладе на XI археологическом съезде (Сизов В.И., 1902а, с. 81, 82). В.И. Сизов отнес эти памятники к славянским и датировал VII–VIII вв.

В 1900–1902 гг. длинные курганы, расположенные в бассейнах Великой, Ловати и Мсты, раскапывал В.Н. Глазов (Глазов В.Н., 1901, с. 210–226; 1903б, с. 44–66; 1904, с. 50–60). Менее значительные раскопки принадлежат А.А. Заборовскому и В.И. Колосову (Колосов В.И., 1906, с. 259, 260).

Уже в 1903 г. А.А. Спицын написал интересную статью, специально посвященную этим памятникам (Спицын А.А., 1903 г, с. 196–202). Расположение длинных курганов в одних группах вместе с круглыми насыпями, бесспорно славянскими, одинаковый погребальный обряд в тех и других памятниках, близость керамики и бедность вещевого инвентаря послужили основанием для отнесения длинных курганов к славянским древностям. По области распространения длинные курганы были связаны с кривичами. Время сооружения вилообразных насыпей определено IX–X вв.

После выхода в свет статьи А.А. Спицына появился еще больший интерес к длинным курганам. До начала первой мировой войны было раскопано свыше трех десятков длинных насыпей в разных местах их ареала. Раскопками занимались: на Смоленщине — И.С. Абрамов (Спицын А.А., 1906б, с. 192, 193); в бассейнах Великой и оз. Псковское — К.В. Кудряшов (Кудряшов К.В., 1913, с. 241–264), В.Н. Крейтон (Крейтон В.Н., 1914, с. 7–24) и В.В. Гольмстен (Окулич-Казарин Н., 1914, с. 175, 176, 187); в верховьях рек Плюсса и Луга — В.А. Городцов, С.С. Гамченко и А.А. Спицын (Гамченко С.С., 1913, с. 163–221; Спицын А.А., 1914, с. 88, 89; ОАК, 1914, с. 66–68); в бассейне Полы, правого притока Ловати, — П.А. Садиков и П.Г. Любомиров; в бассейне Мсты — А.В. Тищенко (Тищенко А.В., 1914а, с. 12–17).

А.А. Спицын неоднократно возвращался к вопросу об этнической принадлежности длинных курганов. Так, раскопки С.С. Гамченко под Сестрорецком и известия о курганах удлиненной формы в окрестностях Мурома заставили исследователя отнести длинные курганы к памятникам финского населения (Труды IV съезда, 1914, с. XLVI–XLVIII). В неопубликованных заметках 20-х годов А.А. Спицын вновь связывает длинные курганы с кривичами, руководствуясь распространением их в старом кривичском районе и эволюционной связью с бесспорно кривичскими древностями рубежа I и II тысячелетий. В одной из последних работ А.А. Спицын, обращая внимание на вещевой инвентарь длинных курганов, пишет, что эти памятники принадлежат «известной, скорее всего литовской народности» (Спицын А.А., 1928, с. 337).

В 20-30-х годах раскопки длинных курганов велись в несколько меньших масштабах, но зато много внимания уделялось обследованию и регистрации этих памятников. На территории Белоруссии раскопками длинных курганов занимались А.Н. Лявданский и И.А. Сербов (Ляўданскi А.Н., 1930 г., с. 173–196; Сербаў I.А., 1930а, с. 91), в Псковской земле — Б.В. Сивицкий, А.А. Спицын и Н.Н. Чернягин. Длинные курганы в юго-восточной Эстонии исследовали Х.А. Моора и О. Саадре, а в восточных районах Латвии — Ф. Балодис (Urtāns V., 1968, 65–70 lрр.). В Верхнем Поволжье один курган раскопан П.Н. Третьяковым (Третьяков П.Н., 1949, с. 275).

В 1941 г. Н.Н. Чернягин издал археологическую карту длинных курганов, сыгравшую существенную роль в изучении древностей восточнославянских племен (Чернягин Н.Н., 1941, с. 93–148). В работе были собраны все сведения, которыми располагала советская археология к тому времени об этих памятниках. Отмечая, что длинные курганы распространены на летописной территории кривичей, а погребальная обрядность в них сходна с кривичской, известной по полусферическим курганам, исследователь вполне определенно связывал эти памятники с кривичами. Время захоронения в валообразных насыпях определялось Н.Н. Чернягиным VI–IX вв. К сожалению, большая группа могильников с длинными курганами, расположенных на территориях Эстонии и Латвии (до включения их в состав СССР), осталась вне поля зрения Н.Н. Чернягина.

Наиболее существенный вклад в изучение длинных курганов сделан в послевоенный период. Если до 40-х годов только отдельные исследователи (А.Н. Лявданский, Н.Н. Чернягин, П.Н. Третьяков) раскапывали эти памятники целиком, на снос, то теперь почти все валообразные насыпи исследуются на основе современной методики. Уже в 1948–1949 гг. к раскопкам длинных курганов в Псковской земле приступила С.А. Тараканова (Тараканова С.А., 1951, с. 141–154; 1959, с. 118–121). В обобщающей статье (Тараканова С.А., 1954, с. 77–110) она высказала критические замечания в адрес сводной работы Н.Н. Чернягина. Однако ее попытка определить начальную дату захоронений в длинных курганах II–III вв. явно неудачна. Построения С.А. Таракановой в этом отношении методически ошибочны. При датировке длинных курганов II–III вв. она обращает внимание на начальную дату бытования тех или иных находок, не учитывая, что такие предметы продолжали существовать до середины I тысячелетия, а иногда и позднее. При этом она рассматривает отдельные предметы в отрыве от вещевых комплексов.

Позднее на территории Псковской земли раскопки длинных курганов производили Г.П. Гроздилов и В.В. Седов (Гроздилов Г.П., 1965, с. 77–87; Седов В.В., 1969, с. 91–96; 1971б, с. 52–58). По соседству, в юго-восточной части Эстонской ССР, интересные насыпи исследовали Х.А. Моора и М.Х. Шмидехельм (Schmiedehelm М., 1965, 1. 17–50), а в Латвии — Э.Д. Шноре (Snore Е., 1957, 169–172 lрр.; Urtāns V., 1968, 65–70 lрр). Я.В. Станкевич раскопала три длинных кургана на Шюкицком озере и два — в верховьях Ловати (Станкевич Я.В., 1960, с. 219–287; 1962а, с. 31–35).

В северной Белоруссии исследования длинных курганов ограничились сравнительно небольшими раскопками А.Г. Митрофанова и Г.В. Штыхова (Штыхов Г.В., 1969, с. 121–129; 1971, с. 66, 73–75; Очерки, 1972, с. 18–20).

На Смоленщине большие и серьезные работы проводил Е.А. Шмидт. С 1952 г. он раскопал более 30 длинных курганов, расположенных в различных местах Смоленской земли (Шмидт Е.А., 1954, с. 147–152; 1957б, с. 289–291; 1958б, с. 162–169; 1968, с.228, 229; 1973, с. 3–14; Третьяков П.Н., Шмидт Е.А., 1963, с. 177–192).

Большое внимание уделяется изучению длинных курганов на окраинах их ареала. В 1966 г. один из длинных курганов в окрестностях г. Боровичи раскопал С.Н. Орлов. Важные исследования проведены в 1966 и 1968 гг. М.В. Фехнер у д. Шихино в междуречье верхней Мсты и верхней Волги (Мальм В.А., Фехнер М.В., 1969, с. 159–188). В 1971 г. одна длинная насыпь раскопана в бассейне верхней Луги на берегу оз. Череменецкое, между деревнями Рапти и Наволок (Лебедев Г.С., 1974, с. 69–73).

В публикациях Ф.Д. Гуревич в научную литературу вошли сведения о большом числе могильников с длинными курганами в Верхнем Понеманье (Гуревич Ф.Д., 1958, с. 54–65; 1962, с. 71–76, 156–178). Однако последующими изысканиями установлено, что длинных курганов, аналогичных тем, что известны на летописной территории, в Понеманье нет.

В 1974 г. опубликована научная сводка всех накопленных к настоящему времени данных по длинным курганам (Седов В.В., 1974а). В ней подведены итоги многолетнего изучения этих памятников, показано их своеобразие и определена принадлежность кривичам — одному из восточнославянских племен, формировавшихся в результате метисации пришлого славянского населения с местными финно-угорскими и балтскими племенами.

С выходом в свет этой работы интерес к длинным курганам усилился. С 1974 г. планомерные раскопки могильников с длинными курганами близ западного побережья Псковского озера (около деревень Лаоссина и Рысна-Сааре) ведет М.Э. Аун (Аун М., 1976, с. 58–63; 1977, с. 71–76; 1978а, с. 83–89; 1978б, с. 456, 457; 1979, с. 479; 1980а; 1980б, с. 368–372; 1980в, с. 398). В результате этих раскопок выяснены весьма интересные детали погребальной обрядности и строения насыпей.

Менее значительные раскопочные работы велись и в других регионах распространения длинных курганов. Были продолжены раскопки таких памятников в местностях Лезги и Северик, в могильниках, известных по исследованиям прошлых лет (Александров А.А., Белецкий С.В., 1978, с. 5; Плоткин К.М., Грач В.А., 1978, с. 29). В Северике были открыты внутри длинных насыпей каменные перегородчатые конструкции, напоминающие наземные сооружения отдельных эсто-ливских каменных могильников. В 1976 г. один длинный курган был исследован в восточной части Новгородской земли на оз. Съезжее (Носов Е.Н., Верхорубова Т.А., 1977, с. 25).

Небольшие раскопки подобных памятников вели Ю.М. Лесман в Лужском р-не Ленинградской обл. (Лесман Ю.М., Виноградов А.В., 1979, с. 23, 24) и Е.А. Шмидт в бассейне р. Каспля на Смоленщине (Шмидт Е.А., 1980, с. 89, 90).

В последние годы проведены большие полевые работы по обследованию уже известных могильников с длинными курганами, а также по выявлению новых памятников.

Основная территория длинных курганов приходится на бассейны Великой и Псковского озера, витебско-полоцкую часть Западнодвинского и смоленскую часть Днепровского бассейнов. В других местах могильники с такими насыпями очень немногочисленны. Они известны в бассейнах Плюссы, Луги, Мсты, Полы и Волги. Единичные могильники зафиксированы в верховьях Вилии и Гауи (карта 8).

Длинные курганы рассредоточены по своему ареалу довольно неравномерно. Наибольшее число могильников с валообразными насыпями приходится на бассейны Великой и Псковского озера. В настоящее время в этом регионе зафиксировано около 50 % общего количества известных памятников такого типа. В бассейне Западной Двины и в Смоленском Поднепровье плотность могильников с длинными курганами сравнительно небольшая, в остальных, окраинных районах она еще меньше.

Представляет интерес территориальное распределение длинных курганов в зависимости от их размеров. Выделяется два района сосредоточения наиболее крупных насыпей. Это, во-первых, Себежское Поозерье с верховьями Великой; во-вторых, окрестности Псковского озера со смежными землями бассейнов Плюссы и Луги. Здесь встречены очень длинные насыпи (от 60 до 120 м) и сконцентрировано наибольшее число могильников с курганами, превышающими 40 м в длину. На Смоленщине таких курганов нет (только до 30 м). Очевидно, бассейны Великой и Псковского озера были основным районом распространения этих памятников, остальные части их ареала — периферийные.

Вопрос о том, сооружались ли длинные курганы единовременно или постепенно, в несколько приемов, по мере новых захоронений, долго был предметом дискуссии. Проведенные в последние годы исследования валообразных насыпей позволили решить его окончательно. Установлено, что среди длинных курганов имеются насыпи, сооруженные как в один, так и в два-четыре приема. Какое-либо территориальное разграничение между этими курганами не наблюдается. Очевидно, способ сооружения зависел, прежде всего, от длительности использования погребальных насыпей, количества совершенных в них погребений и необходимости в присыпке дополнительных насыпей. Первичная погребальная насыпь будущих валообразных курганов могла быть и небольшой длинной, и круглой, и овальной в плане. Они или полностью скрывались при позднейших досыпках, или, в тех случаях, когда их диаметр превышал ширину валообразной части, оставались хорошо заметными. Такие курганы называются комбинированными.

Длинные курганы получили распространение на территории, прежде занятой финскими и балтскими племенами. Граница между ними проходила здесь примерно по водоразделу Великой и Западной Двины и далее на восток, до верхневолжских озер, причем верховья Ловати принадлежали к балтскому ареалу, а верховья Западной Двины — к ареалу прибалтийско-финских племен. Та же самая линия разграничивает ареал длинных курганов на две области. К северу от этой линии в основаниях длинных курганов имеются зольно-угольные прослойки (табл. XVI, 2, 6); южнее они, как правило, отсутствуют (табл. XVI, 1, 4). Зольные прослойки (толщина от 2 до 30 см) образовались в результате предварительного выжигания, «очищения огнем» места, избранного для сооружения курганной насыпи.

Этот ритуал характерен для ряда прибалтийско-финских племен. Так, на территории Эстонии и северной Латвии такой обычай был распространен со II в. (Шмидехельм М.Х., 1952, с. 80; 1955, с. 238). Зольные прослойки, аналогичные подошвенным слоям длинных курганов, зафиксированы также на памятниках води (Седов В.В., 1953б, с. 202, 203) и корелы (Nordman С.А., 1924, э. 100). Видимо, зольно-угольная прослойка в основании длинных курганов по происхождению связана с погребальным ритуалом прибалтийско-финских племен.

Недавние исследования в юго-восточной Эстонии выяснили, что в основаниях некоторых курганов имеются не ритуальные зольные прослойки, а подзолистый почвенный слой. Не исключено, что и в других местах в отдельных длинных курганах, раскопанных несовершенными методами, за зольно-угольные прослойки были приняты естественные подзолистые образования. Однако все же неоспоримо, что обряд выжигания поверхности, избранной для сооружения курганных насыпей, существовал.

Камень при сооружении длинных курганов, как правило, не применяли. Однако есть единичные насыпи, в которых открыты различные выкладки из камней. Так, в Северике, Лосицах (табл. XVI, 5), Лоози, Верепкове зафиксирована обкладка камнями основания насыпей. Один из курганов в Северике имел, кроме того, сверху покров, сложенный из валунных и плитняковых камней. В одних курганах (Кудово, Тайлово, Северик, Заборье) камнями были обставлены погребения, в других (Верепково, Северик, Лосицы, Михайловское, Еловцы, Городок) — они прикрывали остатки захоронений. В кургане 6 у д. Першина в основании открыта вымостка из мелких камней, на которой насыпана зола с угольками. В кургане 18 Грицковского могильника крупными валунными камнями, положенными сверху, были обозначены места захоронений. Одно из захоронений длинного кургана у д. Северик помещено в каменном ящике, сложенном из плит.

Почти все длинные курганы с каменными конструкциями находятся в области расселения древних прибалтийских финнов. Все типы каменных кладок, зафиксированных в длинных курганах, имеют непосредственные аналогии в погребальных сооружениях прибалтийско-финских племен. Так, курганы с сооружениями из плитнякового камня в виде стенок-оградок, выявленные при новых раскопках в могильнике Северик, напоминают некоторые каменные могильники эстов, и скопления камней внутри оградок, открытые в Верепкове наряду с обкладкой камнями основания кургана, в какой-то степени аналогичны могильным памятникам эстов. Все это позволяет предположить, что появление каменных конструкций, а может быть, и скоплений камней в псковских длинных курганах, связано с местными прибалтийско-финскими традициями.

У населения, оставившего длинные курганы, господствовал обряд сожжения умерших. Кремация совершалась на стороне. Собранные с погребального костра остатки трупосожжения — кальцинированные кости в глиняной или берестяной урне или без нее, с переплавленными вещами или без инвентаря — помещались в различных местах валообразных насыпей (рис. 8).

Рис. 8. Урновое захоронение VI–VII вв. из длинного кургана близ д. Казиха.

В одном из курганов у д. Лаоссина исследованы остатки погребальной урны, сделанной из дерева. Можно выделить несколько способов захоронений:

а. Остатки трупосожжения помещены на материке или на подошвенной зольно-угольной прослойке. Различаются три типа таких захоронений: 1) кальцинированные кости рассыпаны на более или менее значительной площади; 2) остатки сожжения образуют небольшую кучку; 3) остатки сожжения помещены в небольшую ямку;

б. Остатки кремации помещены в насыпи на специально выровненной площадке, иногда покрытой тонким слоем глины. Типы захоронений те же. После захоронений производилась досыпка курганных насыпей;

в. Эту группу составляют захоронения вводные, помещенные в окончательно насыпанный курган. Здесь выделяются также три типа захоронений: 1) остатки трупосожжений ссыпаны в глубокие ямы сравнительно крупных размеров (до 1×0,9 м в поперечнике и до 1 м в глубину); 2) остатки кремации помещены в небольшие и неглубокие ямки, вырытые в верхних горизонтах насыпи; 3) кальцинированные кости, собранные с погребального костра, рассыпаны прямо на поверхности насыпи.

Все эти типы захоронений широко распространены. Часто в одной и той же валообразной насыпи сочетаются погребения различных типов. Наиболее распространены погребения, устроенные в ямках в готовой насыпи. Они составляют более 50 % всех исследованных захоронений. По-видимому, весьма часто сожженные косточки рассыпали на поверхности курганов. Однако такие захоронения в результате действия ветров, дождевых и талых вод подвергались разрушениям и смывам. Вероятно, поэтому такие захоронения открыты пока в небольшом количестве. В старых раскопках, когда на изучение слоев, заполнявших рвы вокруг курганов, не обращали внимания, размытые поверхностные захоронения оставались незамеченными. Возможно, что в так называемых пустых курганах, которые особенно часты в Псковской земле, погребения принадлежали к последнему типу.

Сожжения на месте курганных насыпей зафиксированы в небольшом количестве: Василевщина, Заозерье, Цурковка и Шугайлово на Смоленщине; Михайловское в верхней части Западнодвинского бассейна; Шихино в верховьях бассейна Волги.

Иногда в курганной насыпи на месте погребения (на материке или на специальных площадках выше основания) разжигали ритуальный костер, от которого остались угольный или угольно-пепельный слой и легкая прокаленность грунта. Остатки керамики в этих случаях помещались прямо на огнищах или в ямке, вырытой в остатках кострищ. Этот ритуал получил широкое распространение на Смоленщине, где остатки таких кострищ встречены в большей части исследованных длинных курганов.

Вне Смоленщины ритуальные кострища на месте погребений встречаются очень редко. Видимо, чаще ритуальные костры зажигали во рвах, окружающих длинные насыпи. Остатки таких костров исследованы В.В. Седовым при раскопках Грицковских и Казихинских курганов в верховьях Великой. В заполнениях ровиков открыто по нескольку углистых прослоек размерами от 0,5×0,7 до 1,1×1,8 м. Оказалось, что общее количество ритуальных кострищ во рву всегда превышает число захоронений в кургане. По-видимому, до нас дошли не все захоронения — часть из них, помещенная на поверхности курганов, была раздута ветрами или размыта. Угольные прослойки и линзы в заполнениях ровиков при длинных курганах в Новой Желче, Жеребятине, Ново-Жуковской и Светлых Вешках отметил К.В. Кудряшов. По-видимому, это следы аналогичных ритуальных кострищ. Поэтому можно предполагать, что ритуал разведения костров в курганных рвах был широко распространен. По своему смыслу и содержанию ритуальные костры, зажигаемые в момент захоронений, близки, если не тождественны, огнищам, открытым во рву Перынского святилища под Новгородом. Недаром оно по архитектуре напоминает строение славянских курганов (Седов В.В., 1953а, с. 92–103).

Число захоронений в длинных курганах колеблется от одного-двух до 22. Только 23,4 % исследованных захоронений помещены в глиняные урны или накрыты сосудами, опрокинутыми вверх дном. Наибольшая часть (от 33 до 52 %) урновых захоронений приходится на Полоцкое Подвинье и Смоленское Поднепровье. Зато в бассейнах Великой и Псковского озера доля урновых захоронений падает до 10–20 %.

Все глиняные сосуды изготовлены вручную. По форме они подразделяются на несколько типов. К первому принадлежат сосуды баночной или слабопрофилированной усеченно-конической формы (табл. XVII, 4, 15, 19). Они имеют красновато-желтую неровную поверхность с проступающими зернами дресвы и слюды и не орнаментированы. Наибольшее сходство эти сосуды обнаруживают с глиняными урнами из новгородских сопок. В сложении этого типа глиняных сосудов бесспорно воздействие местных керамических форм. Описываемая посуда находит аналогии в керамике прибалтийско-финских поселений, исследованных в верховьях Западной Двины и в бассейне Псковского озера, в том числе в юго-восточной Эстонии. Встречены эти урны в длинных курганах, расположенных исключительно в области расселения прибалтийско-финских племен.

Второй тип керамики длинных курганов составляют слабопрофилированные горшкообразные сосуды (табл. XVII, 11, 13, 16, 20). Они имеют усечено-коническое тулово, округлые плечики и несколько отогнутый, реже прямой венчик. Изготовлялись сосуды из красноватой глины со значительной примесью дресвы и песка. Размеры их различны: от крупных, высотой 35–40 см, до небольших, высотой 15–20 см. Орнаментация отсутствует. Эта керамика по формам и пропорциям имеет ближайшие аналогии среди славянской посуды пражского типа. Очевидно, она была принесена сюда славянами, выселившимися из основного региона славянского расселения в середине I тысячелетия н. э.

Все сосуды второго типа обнаружены исключительно в ареале древнейших длинных курганов и датируются VI–VII вв.

К третьему типу принадлежат профилированные горшкообразные сосуды небольших или средних размеров (табл. XVII, 1–3, 6–9). Бо́льшая часть их не орнаментирована. На Смоленщине в длинных курганах Слободы-Глушицы, Еловцев, Цурковки встречены глиняные урны с узором в виде наклонных гребенчатых вдавлений. Эта посуда по форме и технике изготовления очень близка, а иногда и тождественна керамике, происходящей из круглых курганов IX–X вв. Детальное сопоставление этих глиняных урн с керамикой круглых курганов и синхронных им поселений с несомненностью свидетельствует о том, что керамика длинных курганов непосредственно переходит в древнерусскую лепную керамику. С другой стороны, очевидно, что глиняная посуда третьего типа генетически восходит к керамике длинных курганов, отнесенной ко второму типу. Эволюция керамики здесь шла в том же направлении, что и в других областях расселения восточных славян.

В длинном кургане, исследованном в Янкевичах в Полоцком Подвинье, найден глиняный сосуд типа Тушемли-Банцеровщины. Единичные сосуды, напоминающие тушемлинские, встречены и в некоторых длинных курганах Псковского региона. Особняком стоит сосуд из погребения 16 кургана 1 д. Северик. Этот приземистый горшок имел выпуклое, почти ребристое тулово (табл. XVII, 18). Ближайшие аналогии ему известны среди материалов из сопок.

Вещевой инвентарь из длинных курганов в зависимости от распространения можно разделить на три группы. В первую группу входят предметы, встречаемые по всему ареалу рассматриваемых памятников. Сюда относятся прежде всего бусы из синего, зеленого, голубого, желтого стекла (зонные, 14-гранные, ребристые, шарообразные; табл. XVIII, 3, 15). Встречаются также глазчатые бусы (табл. XVIII, 2), пронизки и бисер. Значительное место в инвентаре длинных курганов принадлежит железным и бронзовым пряжкам — В-образным, удлиненно четырехугольным с закругленными углами и вогнутыми внутрь боковыми сторонами, четырехугольным, трапециевидным, овальным, кольцеобразным и подковообразным (табл. XVIII, 5, 6, 14, 18, 20; XIX, 18, 21–25, 29). Довольно часты разнообразные бляшки и другие металлические принадлежности поясного набора (табл. XVIII, 17, 19). Браслеты и перстни в длинных курганах немногочисленны и обычно фрагментарны. Это толстопроволочные браслеты с коническими утолщениями на концах, пластинчатые или пластинчатые с продольными выпуклыми ребрами, спиральные (табл. XVIII, 22; XIX, 26, 28). Перстни представлены четырьмя типами: 1) спиральные, 2) широкощитковые, 3) «усатые» и 4) ребристые. Изредка встречаются фибулы (табл. XVIII, 27).

Из бытовых вещей наиболее часто встречаются железные ножи, реже — железные шилья и глиняные пряслица. Единичными находками представлены железный серп, наконечник копья, долото, железный рыболовный крючок, бронзовая пинцетка, литейные формочки для отливки привесок, бляшек и бусин и глиняная льячка. Более распространены огнива двух типов — железные трубочки с несваренными концами и кварцитовые блоковидные, охваченные железным обручем с ушком для привешивания. В трех длинных курганах найдены железные удила, в двух — шпоры. Иногда в захоронениях длинных курганов встречаются обломки костяных предметов, в том числе орнаментированных рукояток.

К первой группе находок нужно отнести проволочные височные кольца (табл. XIX, 4, 5, 13), обнаруженные пока в единичных захоронениях.

Вторую группу находок из длинных курганов составляют предметы, встреченные исключительно в области прежнего расселения прибалтийских финнов. Таковы небольшие круглые выпуклые бронзовые украшения — так называемые бляшки-скорлупки (табл. XIX, 3, 10, 16) — и колпачкообразные бляшки с широкими закраинами и с припаянным стерженьком (табл. XIX, 14). Бляшки-скорлупки имеют аналогии в каменных могильниках эсто-ливских племен, где они датируются периодом от конца II до начала VI в.

Третью группу предметов из длинных курганов составляют находки, имеющие также локальное распространение. Они встречены только в длинных курганах, расположенных в области расселения балтов, т. е. на Смоленщине ив Полоцко-Витебском Подвинье. К числу таковых относятся предметы женского головного убора. Это элементы вайнаги — головного венчика латгальского облика — и височные кольца. От вайнаг сохранились орнаментированные бронзовые бляшки и бронзовые спиральные пронизки (табл. XVIII, 11, 23, 25). Височные кольца представлены двумя типами — проволочные кольца с заходящими пластинчатыми концами (табл. XVIII, 7) и кольца с пластинчатой расширенной нижней частью, к которой подвешивались трапециевидные привески (табл. XVIII, 9). Представляется несомненным, что и те и другие головные украшения проникли в культуру длинных курганов от местных балтов.

Только смоленско-полоцкую часть ареала длинных курганов характеризуют проволочные биэсовидные украшения (табл. XVIII, 12), полусферические бляхи (табл. XVIII, 13), металлические трапециевидные и грибовидные привески (табл. XVIII, 10, 12, 21, 24), костяные привески в виде птичек (табл. XVIII, 1). Все они имеют многочисленные аналогии в балтских древностях более западных территорий. Появление этих украшений в захоронениях длинных курганов Смоленской и Полоцкой земель может быть объяснено только тем, что местные балты приняли непосредственное участие в генезисе населения, оставившего длинные курганы.

Для определения начальной даты длинных курганов важны бляшки-скорлупки, блоковидные кресала, В-образные пряжки и бронзовый пинцет из кургана 16 в Линдора. Поскольку в прибалтийских древностях моложе VI в. бляшки-скорлупки уже не встречаются, их дату следует ограничить II–VI вв. (Шмидехельм М.Х., 1955, с. 74–90). Блоковидные кварцитовые кресала в памятниках юго-восточной Прибалтики были в употреблении преимущественно в VI–VII вв. (Moora H., 1938, s. 569–574; Kivikoski E., 1973, s. 39). Лишь единичные реликтовые находки подобных огнив обнаружены среди более поздних древностей. К числу ранних предметов вещевой коллекции длинных курганов принадлежат бронзовые пинцеты, имеющие аналогии в эстских каменных могильниках середины I тысячелетия н. э. (по V–VI вв. включительно). В-образные пряжки в прибалтийских древностях представлены широко и датируются VI–VII вв. (Седов В.В., 1974а, с. 34, 35).

На основе этих находок наиболее ранние захоронения в длинных курганах датируются VI–VII вв. Таковы могильники Северик (курган 1, погребение 16), Лезги (курган 6, погребения 1 и 2), Линдора (курган 16, погребение 1), Арнико (курган 9, погребение 1), Володи (курган 1, погребение 1), Светлые Вешки (курган 13, погребения 1–3), Полибино (курган 21, погребение 1), Липецы (курган 9, погребение 1), Михайловское (курган 3, погребение 1), Янкевичи (курган 1, погребение 2). В-образная пряжка из полибинского кургана по среднеевропейским аналогам может быть отнесена даже к V в.

Почти все эти курганы находятся в бассейне Псковского озера, т. е. в зоне наиболее плотного распространения длинных курганов и там, где известны наиболее крупные валообразные насыпи.

На Смоленщине и в Полоцкой земле длинные курганы распространяются позднее — только в VIII–IX вв. Выявить среди них более ранние захоронения не представляется возможным. В отличие от псковских длинных насыпей, в смоленско-полоцких часто встречаются вещевые находки. Как уже отмечалось, женский погребальный инвентарь этих курганов своеобразен и имеет аналогии в балтских древностях. Эти материалы и дают твердое основание для датировки смоленско-полоцких длинных курганов VIII–IX вв. (Шмидт Е.А., 1970а, с. 219–235).

Верхняя хронологическая граница захоронений в длинных курганах Псковского ареала совпадает со временем распространения обряда захоронений в круглых насыпях. Здесь, как и в других областях лесной зоны древней Руси, наиболее ранние круглые курганы с индивидуальными захоронениями относятся к IX в. Ни в одном из длинных курганов Псковской земли не встречены предметы X в. По-видимому, наиболее поздние захоронения в длинных курганах здесь совершены в VIII–IX вв.

К IX в. принадлежат и наиболее поздние захоронения длинных курганов Смоленской и Полоцкой земель. И только на окраинах или в глухих местах ареала длинных курганов встречаются отдельные захоронения, относящиеся к X в. Таковы погребения в одном из курганов Поречья, где найден дирхем X в., в Черневичском кургане 5, где вместе с лепными сосудами обнаружена гончарная урна, Шугайловский курган с находками гончарного кувшинчика и обломка шейной гривны с седловидным концом и курган на берегу оз. Череменецкое (урочище Боровское Купалище) с гончарным сосудом.

Таким образом, первые длинные курганы были сооружены в VI в. В VI–VII вв. ареал их ограничивался Псковской землей и смежными с ней областями, входящими в бассейн верхней Ловати.

Древности этого региона предшествующей поры принадлежат к культуре текстильной керамики, оставленной, что ныне представляется бесспорным, местным финно-угорским населением (Sedov V.V., 1980b, s. 429–438). Поселения первой половины I тысячелетия н. э. этой культуры (наряду с текстильной керамикой они содержат часто и штрихованную, что характерно для Прибалтийско-финского региона) исследовались в бассейне Великой (Тараканова С.А., 1956, с. 36, 37), Приильменье (Орлов С.Н., 1962, с. 42–45; 1967, с. 233–236; 1968, с. 160–164), верхнем течении Западной Двины (Станкевич Я.В., 1960, с. 7–151). Они свидетельствуют, что население в Новгородско-Псковской земле в это время было сравнительно малочисленным.

Труднее поддаются выявлению могильные памятники. Пока известны единичные каменные могильники — Солоницко и Подгощи в юго-западном Приильменье (Рерих Н.К., 1899а, с. 371, 372; Alexandrov V.V., Tallgren А.М., 1930, s. 100–108) и на Луге (Moora H., 1938, S. 18). Может быть, к этой же группе древностей принадлежат каменные вымостки, зафиксированные в прошлом столетии в нижнем течении Великой близ д. Ерусалимская (Псковские ведомости, 1879). Однако сейчас невозможно сказать, были ли каменные могильники в первой половине I тысячелетия н. э. характерны для прибалтийско-финского населения будущих Новгородской и Псковской земель или же это население хоронило умерших каким-то иным способом, недоступным археологическому изучению.

Какая-либо генетическая преемственность между прибалтийско-финской культурой текстильной керамики первой половины I тысячелетия н. э. и культурой псковских длинных курганов отсутствует. Это очевидно и по могильным древностям, и на основе пока еще плохо изученных поселений.

Многочисленные памятники второй половины I тысячелетия н. э., зафиксированные в Псковском регионе, свидетельствуют о значительном приливе сюда нового населения в середине этого тысячелетия.

По всей вероятности, сооружение валообразных насыпей явилось продолжением обряда захоронения остатков кремации в неглубоких ямках или на поверхности невысоких природных всхолмлений, может быть, удлиненной формы. Расселившись в новой местности, которая отличается равнинностью, пришлое население вынуждено было сооружать искусственные погребальные насыпи. На Псковщине в двух пунктах (Городище и Замошье) открыты захоронения того же облика, что и в длинных курганах, но в естественных валообразных насыпях. Исследования М.Э. Аун последних лет показали, что длинным курганам в юго-восточной Эстонии предшествовали погребальные площадки. Остатки трупосожжений, совершаемых на стороне, ссыпались в неглубокие ямки, вырытые на площадках. Площадки зафиксированы в структуре некоторых из раскопанных курганов, т. е. насыпи были сооружены непосредственно на погребальных площадках (Аун М.Э., 1980а).

Площадка, окруженная ровиком, в которой было восемь грунтовых ямок с остатками сожжения, исследована Е.Н. Носовым в могильнике культуры длинных курганов на берегу оз. Съезжее в Хвойнинском р-не Новгородской обл. (Носов Е.Н., 1980, с. 21, 22).

Ареал длинных курганов в целом охватывает три древнерусские земли — Псковскую, Смоленскую и Полоцкую. Все они, согласно сведениям летописей, были заселены кривичами — самой крупной этнографической единицей восточного славянства.

В этнографическом введении Повести временных лет указывается, что кривичи обитали «…на верхъ Волги, и на верхъ Двины и на верхъ Днепра, их же градъ есть Смоленскъ» (ПВЛ, I, с. 13). Тот же источник под 862 г. отмечает, что «перьвии насельници… въ Полотьски кривичи» (ПВЛ, I, с. 18), а полочане происходят от кривичей (ПВЛ, I, с. 13). В Ипатьевской летописи под 1140 и 1162 гг. (ПСРЛ, II, с. 15, 91) и в Воскресенской летописи под 1129 и 1162 г. (ПСРЛ, VII, с. 28, 76) полоцкие князья называются кривичскими. Из летописной легенды о призвании варягов очевидно, что Изборск стоял в старой кривичской земле (ПВЛ, I, с. 18), а в Архангелогородском летописце сохранилось прямое известие об Изборске как кривичском городе (Шахматов А.А., 1899, с. 336). Поэтому в научной литературе укоренилось мнение, что Псковская земля была частью кривичского ареала.

Утверждение Г.С. Лебедева, что кривичской принадлежности населения Псковской земли будто бы противоречат языковые материалы (Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С., 1978, с. 81–85), несправедливо. Как раз наоборот, языковые данные не разъединяют, а объединяют Псковскую землю со Смоленской и Полоцкой. Ныне псковские говоры относят к переходным, сложившимся в условиях тесного взаимодействия наречия, ставшего севернобелорусским, с северновеликорусским (Аванесов Р.И., 1949, с. 230–234). При этом языковые особенности, связывающие псковские говоры с говорами других кривичских земель, получили в Псковской земле самое последовательное распространение. Можно полагать, что в конце I и начале II тысячелетия отчетливого рубежа между псковскими и смоленско-полоцкими территориями еще не было. Формирование южной границы псковских говоров, т. е. пучка изоглосс, отделяющего их от севернобелорусского диалекта, специалистами датируется временем Великого княжества Литовского (Образование севернорусского наречия, с. 445–452).

О кривичской принадлежности славян Псковщины свидетельствует и то, что латыши до сих пор называют всех русских термином, производным от этнонима кривичи (krievs). Очевидно, латышские племена соседили с кривичами и этот этноним позднее распространили на все русское население. А ведь основная часть пограничья латышских племен со славянами соответствует рубежу между ареалом псковских длинных курганов и регионом латгальских древностей. Тесный контакт Полоцка с латышской территорией устанавливается лишь с XII в., когда племенное название кривичи вышло из употребления.

Совпадение территории распространения длинных курганов с летописным ареалом кривичей служит одним из аргументов в пользу кривичской принадлежности этих памятников. Еще более существенно, что длинные курганы и их культура обнаруживают полную генетическую преемственность с последующими достоверно кривичскими древностями. В пользу этого говорят и особенности строения длинных курганов, и все детали их погребальной обрядности, и керамические материалы. Детальное сопоставление валообразных (длинных) и полусферических курганов IX–X вв. кривичей выявляет полное единообразие в устройстве и в особенностях погребального ритуала. Большинство длинных курганов расположено в одних группах с достоверно кривичскими круглыми насыпями, т. е. они составляют единые кривичские могильники (Седов В.В., 1974а, с. 36–41).

Вместе с тем в длинных курганах присутствуют и неславянские элементы. Так, в южных районах их ареала, принадлежавших с глубокой древности балтоязычному населению, как уже говорилось, изредка встречаются горшки тушемлинско-банцеровского типа, а в женских захоронениях — предметы украшения восточнобалтского облика. Одно время Е.А. Шмидт на этом основании относил смоленско-полоцкие длинные курганы к памятникам балтов (Шмидт Е.А., 1963а, с. 113; 1969, с. 129–144). Однако позднее этот исследователь пересмотрел свою точку зрения и признал принадлежность этих памятников кривичам (Шмидт Е.А., 1971, с. 1067). Присутствие предметов балтского происхождения обусловлено тем, что кривичи второй половины I тысячелетия н. э. включали как собственно славянское население, так и местных балтов, находившихся в стадии ассимиляции.

В равной степени закономерны некоторые прибалтийско-финские особенности в длинных курганах Псковщины, поскольку кривичи в этом регионе формировались в условиях взаимодействия славянского населения с местным прибалтийско-финским. Археологические памятники, оставленные населением, смешанным в этническом отношении, обычно характеризуются элементами, свойственными культурам того и другого этноса.

Таким образом, длинные курганы с самого начала сочетают в себе славянские и местные прибалтийско-финские или балтские культурные особенности. А это значит, что кривичи как отдельная восточнославянская племенная группировка формировались в условиях взаимодействия славян, расселившихся в бассейнах Великой, Западной Двины и Днепра, с местным населением.

Некоторые эстонские археологи, подчеркивая наличие в псковских длинных курганах зольно-угольных прослоек и каменных конструкций, склонны считать эти памятники прибалтийско-финскими (Лаул С., 1971, с. 319–329; 1975, с. 378–384).

Мысль о неславянской принадлежности длинных курганов высказывали также М.И. Артамонов (Артамонов М.И., 1967, с. 65–68) и И.И. Ляпушкин (Ляпушкин И.И., 1966, с. 127–134; 1968б, с. 91–95). Доводы этих исследователей были рассмотрены и отвергнуты в монографии о длинных курганах (Седов В.В., 1974а, с. 36–41). Однако мнения о неславянстве этих памятников продолжают придерживаться некоторые исследователи. В книге «Археологические памятники древней Руси IX–XI вв.» длинные курганы Псковской земли рассматриваются в качестве погребальных сооружений дославянского финноязычного населения — чуди (Булкин В.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С., 1978, с. 21–24).