Саввиных Марина

Возвращение Париса

Марина Саввиных

ГЛИНЯНЫЙ ПЯТИГРАННИК

(этюды о женской непоследовательности)

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАРИСА

1.

ПРИАМ. Спустившись в книгохранилище, я обнаружил там Кассандру. Она сидела на полу, заваленном свитками и табличками, и что-то читала, до того углубившись в свое занятие, что мой приход долго оставался ею не замеченным.

Семейный архив. Точно! Она-таки добралась до него. Не могу сказать, что ее любопытство, в общем-то похвальное, меня утешило и порадовало. Догадываюсь, что она ищет. Если в жизни на что-то и можно положиться, то только не на благоразумие слуг ... И ведь ерунда большей частью... Бред! А дети растут в атмосфере тщательно скрываемых тайн. Бедняжка Кассандра! Что она там найдет, кроме долговых расписок, счетов да унылых произведений юридического крючкотворства?

Я окликнул ее. Девочка испугалась, будто захваченная на месте преступления. Вскрикнула, покраснела... Я строг к ней, может быть, даже слишком. Хотя, по правде сказать, люблю ее больше других. Она - странная. Умница, фантазерка, трудолюбивая и дотошная, как скворец. Жаль, фантазии ее - какие-то совсем бредовые. Какие-то опасные фантазии, с неподражаемым оттенком пифийской жути. Я запретил ей посвящать Поликсену в свои сны и видения. Допустим, она действительно что-то такое видит, но мне не хватало в семействе еще одной Кассандры! Поликсена - дитя хрупкое, впечатлительное... тайн хранить не умеет: не было случая, чтобы своими секретами она не поделилась с матерью или со мной.

Кассандра выслушала запрет, прикусив губу. И ничего не ответила. Только после этого окончательно замкнулась. А через некоторое время начались конспиративные визиты в книгохранилище. Кассандре вздумалось раскрыть загадку своего происхождения. В том, что тут есть какая-то загадка, она нисколько не сомневается. И попробуй убедить ее в обратном! И себя успокоить - попробуй... Почему она такая? Не как все. И чувствует, бедняга, сама чувствует, что не как все. Теперь она почти не разговаривает ни с кем. Подойдешь приласкать, расспросить - иной раз прямо шарахнется, словно речь человеческая ее самим звучанием оскорбляет.

Я потребовал показать мне документ, который она держала в руках. Это был старый-престарый список оракулов, в разное время данных представителям рода. Пробежав глазами хорошо знакомый текст, я, как и следовало ожидать, ничего нового не нашел. Все тот же стандартный набор невразумительных метафор - толкуй как хочешь! Почтенное занятие для девицы - корпеть над этой нудной пошлостью!

Пока я рассматривал свиток, Кассандра стояла передо мной, скромно опустив очи долу, и только время от времени бросала на меня сердитые взгляды...

2.

ПОЛИКСЕНА. Она пришла ко мне поздно вечером. И говорит: ну... и как тебе Парис?

Прям с ума все сходят по этому Парису! Тоже мне... прыщ на ровном месте... Третьего дня он был пастух. Старейшины к соревнованиям его допускать не хотели: прецедент дурной! Этак скоро и рабы с царевичами состязаться начнут! А теперь... Парис, Парис... Только и разговоров! Будто от побед и успехов в нем благородная кровь образовалась! Был пастухом - пастухом и остался!

А Кассандра: Он - удивительный!

Нахальный - это точно. Кто он такой, чтобы подмигивать царевне! Как все-таки слава действует на человека... Венки, приветствия, букеты... Красивый, да. Очень красивый. Ну и что!

Я сказала: Ничего особенного... Ты просто влюбилась, Кассандра! Но имей в виду, он женат. На безупречной красавице. Она, говорят, - просто нимфа! Так что выбрось из головы.

А она: Ничего ты не понимаешь! У него такое лицо... такое милое и страшное!

А я: Как это - милое и страшное?! Так не бывает.

А она: Выходит, что бывает... Когда он случайно вдруг оказывается поблизости, я вся дрожу от радости... или - от страха? Как тебе это объяснить?

Тут она обняла меня за шею и зашептала в самое ухо: МЫ НЕРАЗРЫВНО СВЯЗАНЫ ДРУГ С ДРУГОМ: Я - И ОН!

Ну вот, опять заговаривается... Я ее выпроводила... от греха...

И, готовясь ко сну, задержалась ненадолго перед зеркалом.

Нет, правда, я - ничего... совсем даже ничего... Больше того, я хорошенькая! Если честно, то он все время смотрел на меня, глаз не сводил... а я сделала вид, будто у меня развязалась сандалия, и разглядела его как следует, пока моя рабыня как бы возилась с ремешком. Тут-то он мне и подмигнул... весьма недвусмысленно... Нахал!

Но до чего опасный!.. улыбка, взгляд, осанка... Никогда раньше я не видела таких пастухов. О которых бы легенды ходили. Которые бы на нимфах женились. У которых такое прозвище было бы: Александр... Как звучит! АЛЕКСАНДР! Так полководцев называют, а не пастухов. Не удивительно, что Кассандру зацепило.

С ее-то больным воображением только в Париса и влюбляться!

Впрочем, он действительно очень мил...

3.

ГЕКУБА. Разумеется, от Эсака не укрылось мое беспокойство. Когда я с детьми выходила из храма, он подал мне знак: неуловимое движение бровей, губ и подбородка... мгновенная гримаска, которую я тотчас угадала. Я пропустила дочерей вперед, подождала, пока они достаточно удалятся и, быстро свернув направо, через внутренний дворик проскользнула в его покои.

В комнате, где мы когда-то оставались с ним наедине, никого не было. Но я так привыкла ждать его - иногда подолгу, что ничуть не смутилась.

Здесь, в тишине и полумраке, насыщенном легким веянием экзотических трав, моя тревога сгустилась, как серебристые облака сгущаются в грозовую тучу.

Память - сок цикуты... Она отнимает волю и способность к движению... Только Эсаку дано поддерживать во мне слабые токи жизни, утешать и обнадеживать...

Я мысленно позвала его, зная, что он почувствует зов, какие бы дела его в эту минуту ни занимали.

Боль моя, грех неискупимый, самое чистое и святое, что когда- либо было и до сих пор есть в моей жизни, - вот что такое Эсак!

Не стоило бы сравнивать Эсака и Приама. Приам - богатырского телосложения, высокий, статный, с открытым доброжелательным лицом. Эсак - низкоросл и тщедушен.

Приам - блестящий политик, мудрый правитель, по достоинству уважаемый народом, я не припомню случая, чтобы он совершил необдуманный поступок или просто без расчета рискнул. Эсак временами бывает капризен, как дитя. То в хандру впадает, то в творческий экстаз, он почти непредсказуем, его известность - едва ли не скандального толка, и если бы не могучий дар проповедника и волхва, его вряд ли стали бы терпеть в жреческой касте. Как предсказателя его чтут. Как мага - боятся и глухо ненавидят. Мне уже приходилось спасать его от неминуемой смерти, прятать в своем доме - тайком от мужа, для которого благоразумие - решающий мотив всякого действия, поэтому на Приама, если что, Эсаку надеяться не приходится, хотя они всегда относились друг к другу со снисходительной благосклонностью.

Приам, что бы ни случилось, почтителен ко мне и трогательно заботится о детях, он - прекрасный семьянин, это все знают. Эсак внешне желчен и аскетичен. Но обидчивые троянки вплоть до недавнего времени с удовольствием распространяли слухи о девицах, якобы, лишивших себя жизни из-за его жестокосердия и черствости. Слухи пустые, но небезосновательные. Эсак кому угодно вскружит голову. Просто так. Без всякой корысти. Из одной только любви к искусству. В минуты раздражения он бывает невыносим. Его дерзости и колкости иной раз переходят грань приличия - даже по отношению ко мне, единственному человеку в Трое, на которого он может положиться... Более, чем на самого себя.

Нет ничего, ценимого людьми, в чем Эсак хоть сколько-нибудь превосходил бы Приама. Но - всеблагие! - как все же умный порядочный Приам простоват и прямоуголен по сравнению с этим странным, вздорным человеком, как будто специально созданным какой-то темной силой для того, чтобы мучить себя и других.

Когда мы познакомились, мне было двадцать, а ему, кажется, чуть больше...Он вошел в Трою через северные ворота, вдохновенный безумец, воспитанный колдунами, юноша- ясновидец, способный подчинить себе толпу самоуверенных мужей и управлять ею по собственному разумению - одной только гипнотической мощью, не имеющей ничего общего с обычным ораторским искусством.

Я несколько лет уже была замужем. Мой первенец, Гектор, смышленый четырехлетний сорванец, подавал большие надежды, что с энтузиазмом подтверждали гадатели всех рангов и наклонностей. Когда популярность Эсака достигла известного уровня, Приам пригласил его в дом, и первое же предсказание нового пророка повергло всех домочадцев в приятное уныние: Эсак предрек Гектору, надоедливо пристававшему к взрослым с обыкновенными детскими вопросами, бессмертную славу и героическую гибель на поле брани. Я видела, что Эсак скорее интригует нас, нежели говорит правду, но он делал это так гибко и красиво, что я простила ему даже свой страх... Через некоторое время мне захотелось к нему приблизиться. Никогда не следует приближаться к таким, как Эсак!

Когда в первый раз я вошла в его келью, он был занят приготовлениями к какому-то сложному ритуалу. То, что мне предстало , поразило все мои чувства одновременно : фосфоресцирующий сумрак, время от времени озаряемый лиловыми и розовыми вспышками, тихое потрескивание и шипение, исходившие неведомо откуда...Ни с чем не сравнимый запах, вызывавший головокружение и слабость в ногах, но сладостный, как содержимое самого дорогого заморского фиала. Впрочем, не сами эти чудеса меня повергли в изумление... едва приоткрыв дверь в мир Эсака, я поняла, что все это давным-давно и очень близко ЗНАЮ. Это мой РОДНОЙ мир. А я никогда и не думала прежде, что родилась и живу среди ЧУЖОГО - так глубоко и прочно было замуровано во мне СВОЕ. На моих глазах прорицатель Эсак что-то делал с пространством и временем, и от этого каменный пол кельи дрожал крупной вулканической дрожью, воздух становился зримым, как вода в пруду, охваченном мерцающей рябью, стены излучали музыкальный гул, словно где-то на самом краю земли пели и плакали неизвестные смертным инструменты, заставляя душу и тело резонировать в ответ.

Эсак был прекрасен. Его черные глаза горели ровным холодным пламенем - так подсвечивают горизонт далекие грозовые разряды; растрепанные кудри, прилипшие к потному лбу, делали его лицо детски трогательным, и это составляло поразительный контраст с хищно изогнутыми губами и жестко очерченным волевым подбородком.

Мне не хотелось уходить. Я любовалась им и его работой, пока не поторопила меня наступившая ночь.

Я ничего не сказала Приаму о своем визите к волхву. А прежде моя душа была для мужа совершенно открыта, я делилась с ним всякой мелочью, не говоря уже о том, что считала важным. И впервые за все время нашего супружества отказала ему от ложа, сославшись на недомогание. Приам несказанно удивился, но по бесконечному великодушию своему в эту ночь оставил меня наедине с моими открытиями. Я почти не спала... то зажигала светильник, боясь темноты... то гасила его, потому что длинные движущиеся тени оказывались еще страшнее... то тихонько смеялась от счастья, вспоминая голос и глаза Эсака, его терпеливое внимание ко мне, его удивительные рассказы о свойствах слов и вещей... то пыталась справиться с обидой на его явную прохладцу по отношению ко мне, царице, молодой красивой женщине, оказавшей ему честь посещением...

С тех пор я частенько стала заходить к нему - посоветоваться о делах, посмотреть очередной магический опыт, или просто так, без всякого повода на пару минут, взглянуть, получить ответный будто бы ничего не значащий взгляд и тихо исчезнуть...

Вскоре я совсем потеряла голову. От себя скрывать это было уже бесполезно я любила! Впервые в жизни я переживала настоящую любовную лихорадку. Разве я представляла себе раньше, что такое бывает?!

Как люди любят? Мне казалось, я все об этом знаю. Моя любовь к Приаму, ясная, спокойная, определенная, давала мне глубокое чувство уверенности в себе и незыблемости с малолетства знакомых устоев. Наша супружеская связь была естественной частью этих устоев - как трапеза или хозяйственные заботы. Я не замечала близости с мужем : никогда не стремилась к ней и не уклонялась от нее. Она была фоном моего ночного отдыха, необременительным, как первый, тут же забывающийся сон... Я долго не могла понять, какого рода мой интерес к Эсаку. Вернее, с самого начала мне была ясна лишь некоторая грань этого интереса. Мне было сладко ощущать его присутствие , всецело превращаться в слух, наслаждаясь его речами... и в то же время от этих невинных удовольствий исходило такое напряжение риска и страшной опасности, что я поневоле должна была ДУМАТЬ, в результате я словно очнулась от смертной истомы... ожила... зашевелилась... задышала... Эсак разбудил мою мысль, и постепенно я научилась обмениваться с ним мыслями... почти без слов. Мы были близки на совершенной, почти божественной, духовной высоте это было единство общего молитвенного экстаза, в котором рождалось нечто такое, чему мы оба не знали имени.

При этом только наши глаза соприкасались друг с другом - мои, жадные, ищущие, и его- внимательные, насмешливые, острые, как колючки шиповника. Мое нетерпение между тем возрастало, и я, наконец, начала отдавать себе отчет в том, что меня сжигает страсть. Это было обезоруживающее открытие! Я решила, что более ноги моей не будет в келье Эсака. Справлюсь, думала я. Я сильная. Я все могу. Есть, наконец, ценности, которыми нельзя поступаться.

Я выдержала ровно две недели. Когда вторая приближалась к концу, я была больна от тоски, - у меня открылся жар, я не могла смотреть на пищу и таяла, как вода, разлитая на солнцепеке. Обеспокоенный Приам взял да и позвал ко мне Эсака. И тот, конечно же, не замедлил явиться. Какие небесные силы удержали меня от того, чтобы в присутствии мужа не броситься на грудь прорицателя, приглашенного к больной?! Эсак же ничем не выдал волнения может быть, потому что его и не испытывал?.. Он взял мою левую руку, прижав большим пальцем жилку у запястья, потом приложил ледяную ладонь к моему лбу. И, глубокомысленно сдвинув брови, сообщил Приаму, что ему следует ожидать дальнейшего прибавления в семействе. Боги! Как в этот момент мне хотелось разбить что-нибудь о его многоумную голову!

Тем не менее, после консультации я почувствовала себя совершенно здоровой. И на следующий же день поспешила в храм, чтобы, вопреки здравому смыслу и собственной гордости, встретиться с противным колдуном.

Мы просидели в его прохладном каменном закутке до позднего вечера... Эсак рассказывал мне о древних книгах, в которых записаны сведения о каждой судьбе, когда-либо возникавшей или готовящейся к возникновению на земле, о бесконечном круговороте, в который вовлекается душа, отважившаяся жить, о драгоценных камнях, изменяя форму которых можно влиять на поступки людей, о звуках, составляющих суть божественных имен... А я чувствовала себя так, будто вспоминаю то, что забыла по нелепой случайности.

Мне надо было уходить... я не могла уйти, и не могла придумать повода, чтобы остаться... я была уверена, что он хочет, чтобы я осталась, только не знает, как меня удержать...

Наконец, я не выдержала и, прервав его речь движением руки, встала со скамьи и быстро пошла к двери. Эсак последовал за мною. Его легкие ровные шаги отдавались в моем позвоночнике как удары молота... Я остановилась, обернулась - и глаза Эсака оказались так близко от моих, что я успела различить в них глубочайшую, искреннюю, трепетную нежность, стыдливую нежность юнца, осмелившегося полюбить матрону. Мгновения оказалось достаточно, чтобы обхватить руками его дрогнувшие плечи, прижаться лицом к его груди. Мы оба остолбенело молчали, не решаясь пошевелиться или вымолвить слово. Я, затаив дыхание, прислушивалась к потаенной жизни его небольшого жилистого тела, там, внутри, билось жадное багровое сердце - и мне было слышно, как учащались и усиливались его удары, как нарастал в теплой тьме глубинный гул мужского желания... Эсак тихо обнял меня... его губы коснулись моей макушки... и тут же он попытался отстраниться, словно вознегодовав на себя за слабость. Но я крепко его держала ; гранитная глыба, не дававшая чувству вырваться наружу, крошилась и рассыпалась в моей груди; я не могла вздохнуть от прихлынувших к горлу слез, и это, видимо, мешало ему справиться с собой.

- Отдайся мне, Эсак...- помимо воли прошелестели мои пересохшие губы,- ты даже не представляешь, как тебе будет хорошо со мной... не думай ни о чем, забудься, растворись во мне... Я стану рекой, которая понесет тебя с бурных верховий к медленным плесам... я буду водой, смешанной с молоком и медом... чистым лесным воздухом, можжевеловым и мятным, чтобы наполнить твои легкие, которые еще не дышали...

Я хотела поцеловать его и протянула руки к его лицу, но он перехватил мои запястья и, грустно усмехнувшись, произнес: "Что толку в соединении тел, когда дух томится?.. Не искушайся обо мне, царица. Ступай".

Как раненая лань, я рванулась вон. Я летела к себе, прикусив кулак, чтобы не закричать от обиды. А в голове звенело и жужжало странное... последнее, что я почувствовала... Когда я бросилась к двери, Эсак чуть задержал мою рванувшуюся руку, слегка сдавив ускользающую кисть, так что вся она, влажная и горячая, с неизъяснимо тонким сладострастием протиснулась сквозь его холодные твердые пальцы... Когда в своей опочивальне я - уже совсем без сил - упала на постель, до меня дошло, наконец, что Эсак, оттолкнув, отнюдь не отпустил меня! Связь не исчезла... Она должна была существовать под постоянной угрозой исчезновения... чтобы МЫ ОБА жили в непрерывном напряжении не нарушенного запрета... чтобы греховное чувство изнемогало в своей идеальности, сводило с ума... терзало, жгло... вся изощренная натура волхва вожделела именно такой невыносимой безысходности, которую можно было бы нарушить... одним взглядом, одним движением руки ... и не нарушать!

Это было уже слишком!.. Зарывшись с головой в тяжелые подушки, я взвыла, как схваченная капканом волчица...

И тут ко мне вошел Приам. Я проглотила крик, скомкав его подушечным углом, и притворилась спящей. Как бы не так! Приам разбросал защищавшую меня постель и, насильно повернув к себе мое лицо, потребовал объяснений. В его настойчивости не было и тени ревнивого недоверия. Он просто был искренне встревожен, мой добрый Приам. Всхлипывая и размазывая слезы по распухшим щекам, я неловко села на постели и что-то пролепетала про дурной сон... Приам бережно привлек меня к себе, и такая от него исходила спокойная, добрая, чистая сила, что я вся размякла, словно внутри меня лопнула пружина. Он шептал какую-то утешительную чушь, большой преданный пес, кротко слизывающий мои слезы...

Вдруг моя ладонь оказалась в его ладони, он осторожно сжал мои пальцы... его рука была совсем не такая, как у волхва, она была теплая, упругая, крупная... но сам контраст мгновенно всколыхнул чуть притаившуюся боль, и страсть, сдерживаемая почти нечеловеческими усилиями, взорвалась во мне, хлынула наружу и всей своей мощью обрушилась на ничего не подозревавшего Приама. Любовь, ненависть, ужас, раскаяние, гнев, ошеломление обнаруженной в себе склонностью к пороку - все смешалось в этом порыве! Ни одна гетера, должно быть, в своих профессиональных упражнениях не доходила до разнузданностей, какими в эту ночь я испепеляла супружеское ложе... Как тропический ураган, я поглотила изумленного мужа... Шипя от горя и злобы, я обвивалась вокруг него, как разъяренный удав... я впивалась в его кроткие уста, как будто намеревалась высосать из него мозг... я заставляла его бороться со мной, доводя эту гору железных мускулов до рычания и щенячьего визга... я кусалась и царапалась, как кошка, хмелея при виде выступавшей крови... все завершилось какой-то уж совсем запредельной судорогой и сбивчивым жалобным шепотом... я, кажется, клялась Приаму в любви... Приам потрясенно молчал. Его возвышенное целомудрие не допускало подозрений в неверности. Но сам факт был странен... Приам откровенно не знал, как к нему относиться.

Наша жизнь с этих пор приобрела странный оттенок. Я старательно избегала не только встреч с волхвом, но даже упоминаний его имени. Несколько раз я издали видела его в храме и потом еще - во время праздника, в священной роще. Но душа моя была всецело поглощена бесконечным монологом, обращенным к Эсаку... я все время ловила себя на том, что бессознательно стремлюсь к нему . Внешне это никак не выражалось, разве что - в неизменной пылкости, с которой я теперь несла - прежде такое скучное - бремя супружеских обязанностей. Я обнаружила потрясающую возможность предаваться своей страсти, не нарушая обета... нужно было лишь вообразить... впрочем, со временем я стала замечать, что страшный яд моей преступной влюбленности начинает понемногу проникать в Приама. Он - словно проснулся. Впервые за несколько лет супружества мы открыли друг в друге любовников. Я любила его... и любила другого... в нем - в его роскошном мужском теле - любила чуждый, родной, загадочный, беззвучно и бессловесно призываемый Дух. Умница Приам, конечно, догадывался о чем-то... Однажды я проснулась среди ночи от его тяжкого упорного взгляда. "Ты все время зовешь его..."- сказал Приам и, подавленно вздохнув, спустился с ложа и мрачно удалился. Однако на следующую ночь он как ни в чем не бывало пришел ко мне и никогда уже больше не напоминал о своих горестных догадках. Он понял, мой добрый Приам, что за пламя во мне горит, и что за горючее питает это пламя... Он догадался кротким своим рассудком, кому н а с а м о м д е л е он обязан упоением любовного избытка, в котором пылает моя душа... Он знал, что без того, другого, этот избыток вряд ли когда-нибудь обнаружился бы... Наверное, это едва не разбило ему сердце. Но, будучи прост и ясен до мозга костей, он смирился с тем, что есть, и стал спокойно п о л ь з о в а т ь с я имеющимся, как единственно возможным и честно заслуженным достоянием.

Спустя несколько месяцев после нашей последней встречи Эсак явился во дворец и потребовал царской аудиенции. О чем они беседовали с Приамом, запершись в кабинете с утра до двух часов пополудни, я так никогда и не узнала. Но после этого Эсак стал в доме своим человеком, он приходил, когда ему хотелось, надолго уединяясь с царем и время от времени оказывая мне изысканные и никому, кроме нас, не понятные знаки внимания.

Эсак и Приама околдовал! Силы небесные! Все это напоминало какую-то жуткую игру... Мы, трое, были втянуты в невидимую клетку и, как безумные, метались по ее периметру, не находя выхода и... страшась его найти! Неизвестно, сколько все это продолжалось бы... должно быть, я в конце концов сошла бы с ума ... но вскоре на меня обрушилось несчастье...

Эсак до сих пор остается одним из тех редких прорицателей, предсказания которых, как правило, подтверждаются. Я-то думала, что, намекая Приаму на прибавление в семействе, он просто отвлекает его внимание. А оказалось, это было настоящее пророчество. Эсак ЗНАЛ о появлении на свет моих близнецов еще до того, как они были зачаты.

Как могут жечь и ранить воспоминания! А еще говорят, что время лечит... Двадцать с лишним лет минуло, а не забылось ничего.

Эсак застал меня в тяжком оцепенении.

- Не знаю, царица, обрадуют ли тебя мои слова... Но сомнения нет... Молодой пастух с Иды, которого все называют Парисом, - царского происхождения. Мужайся, Гекуба! Это - ТВОЙ СЫН.

4.

ЭСАК. В тот год расположение планет определенно указывало на возникновение самых неблагоприятных и разрушительных тенденций для южного побережья Пропонтиды - и особенно для областей, прилегающих к восточной береговой линии Геллеспонта. Чтобы развиться в полную силу, вихревым потокам энергии понадобилось бы полвека, не меньше... но их движение уже поддавалось наблюдению. Я был тогда молод, неопытен, и все-таки улавливал непрерывно возникающие приметы неуправляемого процесса, который простодушные люди называют историческим катаклизмом. Особого рода личности стали встречаться на моем пути - вспыльчивые, гневливые, волевые, подверженные необузданным страстям, красивые и гордые, в равной мере достойные восторга и отвращения. Когда живешь среди таких, поневоле становишься ОДНИМ ИЗ... Это как в сказке: хочешь пережить ее, испытать ее сладость и жуть, так становись сказочным персонажем, люби, дрожи и погибай всерьез... Но далеко не многие могут при этом продолжать оставаться ВНЕ, за переплетом, вернее - НАД страницами книги, что вознамерилась - ай -я-яй! - притвориться твоей судьбой. Опасно это! Но я игрок, - что делать! - страстный игрок...

Царицу Гекубу я сразу приметил. Она так и не поняла, что она - из особо отмеченных. На ее царственном челе уже тогда отчетливо видна была печать, что ставят на девичьи лбы в подземельях Гекаты. Я не поверил своим глазам, кинулся сверять гороскоп, провел все необходимые вычисления... так и есть! Еще в конце прошлого эона эта монада во время неудачного перехода была захвачена астральным протуберанцем сатурнического цикла. Это была высочайшего плана светлая монада, но ей не повезло, и царица Гекуба в качестве человеческой личности должна стать последней фазой ее искупления. Ах, Гекуба... Она ни в чем не виновата, ее вечная память спит... но кто бы сумел отделить бессмертную монаду от нежной, гибкой, соблазнительной, здесь и сейчас живущей Гекубы! Они - единое целое, в котором в силу ряда причин активизирована лишь крохотная часть, самосознание конкретного исторического человека. Благодаря возможности исследовать это сознание я открыл такие горизонты мировых судеб, о которых прежде и не догадывался. Глупец! Я замыслил эксперимент. Я его начал... И, как последний дурак, в азарте забыл об осторожности. В результате обложка захлопнулась. Я попался. Мне слишком дорога эта женщина, чтобы я мог - даже ради самой высокой цели ИСПОЛЬЗОВАТЬ ее... Как это случилось?.. Как я умудрился нарушить первую заповедь экспериментатора - ни в коем случае не смешивать собственную жизнь с обстоятельствами эксперимента - до сих пор не могу понять... Но это произошло. Стряслось! Потому что результат оказался весьма плачевным. Как дикий зверь, слишком долго получавший пищу из рук человека, я стал терять нюх...

Мировое целое не знает добра и зла. Человеки же без этих категорий обходиться не могут. Мое сознание было кристально чистым, пока его представления держались между " это есть " и " этого нет ", а не так, как у людей - " это хорошо ", " это плохо"... Мудрецом сказано и еще будет неоднократно повторено : пусть слова ваши будут

" да-да", "нет - нет", а что сверх того - то от лукавого... Я не брал на себя труд судить... я был честен! А что теперь?

Однажды дерзнув ПРЕДПОЧТЕНИЕМ - я вынужден беспрерывно выбирать. Мучаясь. Разрываясь внутри себя на пререкающиеся части. Хорош исследователь! Стоило мне выбрать ОДНУ, как тут же пришлось выбирать ЭТИХ, а не ТЕХ, клан, город, страну, эпоху... И - СЛУЖИТЬ, отождествляя ДОБРО с благом для мною же избранных, то есть на самом деле для крохотной кучки людей, несопоставимой ни по масштабам, ни по значению с Мировым Равновесием - единственным, ради чего не противно трудиться. Я перестал быть Умом. Я стал человеком. Всякий человек - грешен. Поневоле. Ибо как бы человек ни поступил при выборе - он ПРЕСТУПАЕТ черту своих полномочий... Человек не может не убивать, все время предпочитая либо себя, либо другого; либо верховное, либо насущное... В любом случае - он ПРЕСТУПНИК. Умаляя себя - он умаляет другого. Отвергая насущное - он святотатствует. И наоборот. Esse homo. Поэтому - грешен.

В моих записях этого нет. Только в памяти. Лето 3256 года. Душная ночь, полнолуние. Я вышел из кельи, всем существом чувствуя враждебность нагретого камня. Я остановился в роще, среди вековых пиний... Как они благоухали! Так, должно быть, пахнет будуар куртизанки... Ночь. Душная неподвижность небес и земли. Истомный аромат хвои и фиалок, раскрывающихся после захода солнца. Жуткая тишина, не нарушаемая даже звуками птиц и насекомых. Такие ночи без последствий не остаются. Божество совершало ДЕЯНИЕ во всем величии полной сосредоточенности.

Я подумал: сейчас за мной пришлют от Приама... И они пришли, прибежали, крича от страха и нетерпения. Я ничего не стал спрашивать. Надо было спешить.

Где-то, в неизмеримой дали, с надсадным скрипом приближались друг к другу звенья разорванной цепи... Еще несколько мгновений - и они соединятся. Я еще не мог знать, что и кому несет это сближение. Одно было ясно: точка, в которой исковерканные края астральных колец вот-вот сомкнутся, существование царицы Гекубы. Пробил ее час! Я предвидел это еще несколько лет назад. И все-таки сердце болезненно сжалось.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Гекуба при смерти. Она металась в бреду, стеная и выкрикивая страшные слова, которые смутили бы самую трезвую душу. В объятой пророческим безумием голове царицы бушевал пожар: горели, рушились на глазах стены и башни великого города; залитые кровью мостовые сотрясались под копытами чужих коней - гордые троянцы, мужчины, женщины, дети, падали к ногам воинов в пернатых шлемах, и те кромсали блистающим оружием беззащитные тела, рубили головы, спешившись, черпали ладонями дымящуюся кровь и пили ее, оглашая погибающий город нечеловеческим хохотом. По узким улицам Трои скакала белая лошадь с прекрасным юным всадником в золотом седле. Он держал в правой руке невероятных размеров пылающий факел. Прикоснется факелом к башне - и башня превращается в груду обломков, укажет факелом на человека - и человек падает мертвым... На мраморной лестнице дворца Гекуба увидела саму себя : ужасный всадник приближается, она протягивает к нему руки - и узнает! Чудовищно! Невообразимо! Сын! Это ее сын! Юноша смеется серебристым смехом - и бросает в нее факел. И вот уже сама Гекуба становится смертоносным костром. Превратившись в сгусток багрового пламени, она несется над Троей и поджигает небеса. Нет спасения! Нет спасения!

Она кричала и стонала, пугая столпившихся у постели слуг и домочадцев странно окаменевшим лицом... Это было уже не лицо - гипсовая маска, производившая глухие скрежещущие звуки. Хуже всего было то, что она вот-вот должна была родить. И роды, видимо, начались, потому что все ее тело конвульсивно корчилось с периодичностью, какая бывает при схватках. Вдруг царица затихла, вытянулась, лицо ее разгладилось, озарилось умиротворенной улыбкой, она открыла глаза, посмотрела на меня и еле слышно произнесла мое имя. Все,- подумал я,- сейчас я ее потеряю.

У изголовья ее постели самый лучезарный из демонов, Танатос, развернул свой бархатный плащ. Он был готов принять сияющий кокон, в котором радостно звенела освобождающаяся монада. Вырваться сейчас - было бы величайшим благом и для нее, и для всей Эллады, не говоря уже о южном побережье Пропонтиды! Я и не предполагал, что она обладает такой мощью... она воспротивилась Року! И - ускользала от него! Спасая тем самым родину от катастрофы... А себя и своих близких от нестерпимых страданий в уже обозримом будущем.

Я должен был бы тихо и счастливо молиться ей вослед...

Что такое - монада? Кто видел когда-нибудь хоть одну монаду? Абстракции все... Ученость хитрая... Может, этого и нет ничего...

Опомнись! Умирает Гекуба, живая, настоящая, единственная. Она умрет, и ты останешься один. Еще на несколько десятков лет - в мире, где, кроме нее, у тебя нет никого... Как ты будешь ОДИН? Ведь ты уже не можешь - ОДИН! Спасай ее, идиот! Не дай торжествовать ЗЛУ!

Я колебался и мучился, пока не понял: еще мгновение - и вмешиваться будет поздно.

Я выгнал всех, кроме повитухи. Приам задержался - было, искательно прикоснувшись к моему плечу, но я свирепо рыкнул на него, и он не посмел противиться... Я стал творить заклинания, отгоняющие Танатоса. Мне пришлось применить все хитрости ремесла, все тонкости сложнейшего научного расчета, все вдохновение колдуна - я был в ударе, как никогда. Я неистовствовал, угрожал, умолял... Я напоминал Гекубе о ее любви... я обещал! чего только я не обещал, заклиная ее остаться! И я добился своего! Я не отпустил ее!

Гекуба родила близнецов - мальчика и девочку. Оба - отмечены когтем Сатурна... Особенно - девочка, наделенная врожденным пророческим даром невероятной силы. Кассандра... мудрое прекрасное дитя!

Что же касается мальчика, то ему предстояло стать причиной разорения Трои и мученической смерти всех своих родных. Воля Рока совершилась. С моей добровольной помощью...

В ослеплении своем я покусился играть по собственным правилам. Как же! Ведь только что я самому себе доказал, как я могуч и всеведущ! Я, Человек, бросил вызов сверхчеловеческому - и победил!

Некому прощать меня... Некому судить...

Прежде всего я пошел к Приаму - и посвятил его в ситуацию. Тот возмутился и обвинил меня в покушении на основы трона. Я настаивал.

- Ты еще можешь все поправить, - убеждал я его, - Чего стоит младенец, которому и двух дней нет от роду! На карту поставлена судьба твоего народа. Не будь эгоистом, Приам! Гекуба еще родит тебе двенадцать детей! Я на твоем месте не стал бы жадничать!

Ребенка удалили из дворца, втайне от Гекубы, которая была еще слишком больна, чтобы принимать решения государственного порядка... Я не интересовался им. Я был уверен, что он умер. Я даже не рассматривал его вблизи, когда он родился, так очевидно было его предназначение. Если такие выживают - то только на горе себе и другим. Ему было два дня, когда я видел его в последний раз.

И, тем не менее, я сразу узнал его. Двадцать с лишним лет спустя. Царевич... Настоящий царевич! Гораздо красивее Гектора. Сильный, дерзкий... но, видимо, совершенно бессердечный... да еще и склонный к похоти - к утонченным артистическим формам порока, к оргиям и пышным увеселениям.

Гекуба тоже его узнала. Хотя и не сразу поняла, в чем дело. Она не помнит своего смертного кошмара, к которому я сумел прикоснуться. Но и без того ее мучат жестокие подозрения. Если бы она все вспомнила, ее ужасу не было бы предела. Парис, особенно в праздничной одежде, - один к одному... тот, Поджигатель...

5.

КАССАНДРА. Я вообще не отсюда. Здесь все не мое. Все чужие. Их можно жалеть и ненавидеть. Любить - нет. Я никого не люблю.

Мне было интересно узнать, чем я от них отличаюсь. Я хорошо подумала и поняла. Во-первых, я умею летать. И частенько делаю это. Я видела такое, что им, вероятно, и во сне не снилось. Как-то я рассказала Поликсене... так... небольшой эпизод... Она сказала, что никогда про такое не слыхала... ни в сказках... никак... Во-вторых, если хочу, то вижу другое лицо человека, а иногда и третье. Этого никто не может, кроме меня, судя по тому, как они хохочут и злятся, когда я про это говорю. Я теперь больше помалкиваю. Что с них взять... В-третьих, у меня много тел, которыми я умею пользоваться... У них тоже не по одному, но знают они только про одно, самое грубое и грязное... Они лишь им и пользуются, да и то, по неведенью, неумело. В - четвертых... Впрочем, и трех пунктов вполне достаточно, чтобы убедиться: я вообще не отсюда...

Откуда? Где все мои? Не знаю...

Я прочла множество книг. Должно быть, мои все умерли. Иногда в книгах я встречаю их следы... Но среди мертвых они мне тоже не попадались...