Пока живы — надо встречаться

— Это он, — кивнул бывший тракторист из Ростовской области Лукин, — я хотел послать его до Политаева… А он мне: «Нет, я уйду, живой буду или не буду, но уйду».

Федор затаенно вздохнул, поглядывая в ту сторону, куда бежал их товарищ по несчастью. Лес, как союзник, сулил помощь, стал как будто бы ближе, только беги, да вот не выкарабкаешься…

В тот же день, закончив с ремонтом дымохода, Федор Изотов поделился своими сокровенными мыслями с санитаром Семеном Ивановым. Оказалось, что и тот уже давно подумывал о побеге. До войны Семен был бригадиром полеводов, односельчане, уважая в нем силу и рассудительность, выбирали его депутатом сельсовета, а на фронте Семен попал в разведку и не раз ходил в тыл врага за «языком». Он обладал огромной силой и редким удальством. Семен, подкравшись, мог оглоушить фрица ударом кулака. И если бы в последнюю вылазку они не попали в переделку, во время которой его ранило в голову…

Разговаривали они в подвальном помещении с бездействующими котлами. Под высоким потолком, вдоль кирпичной стены тянулись и исчезали в черноте квадратного проема трубы теплоцентрали.

— А куда ведут эти трубы? — поинтересовался Федор.

— Да я ж з колхозу… О трубах понятия не имею, а вот землю знаю…

— Так давай, для верности, слазим пошукаем. Може, шо и обнаружим?

С месяц Кузенко лежал в шестиместной палате как больной. Истощенный организм требовал пищи. Лопухин подкармливал его, приносил похлебку и добавочную пайку суррогатного хлеба. И лечащие врачи, видя, что Роман Александрович опекает этого щупленького чудаковатого парня, старались и сами его поддержать. Все они люди одной судьбы, все втайне подумывали о побеге, и Павка, как его здесь стали называть, освоившись, стал предлагать свои планы освобождения. И каждый вариант побега был фантастичнее другого. То он предлагал набросить шинели на колючую проволоку, то наброситься на немцев во время обхода, разоружить их, а затем напасть на охрану в центральных воротах. И все его планы, как скуповато заметил бородатый врач Иван Беда, были нереальны.

Когда Кузенко немного окреп, Лопухин назначил его врачом-лечебником на первый этаж, в общую палату и строго предупредил:

— О побегах прекрати разговоры.

С первых морозных дней наступившей зимы Павка вновь почувствовал себя обреченным. Обходы больных занимали у него много времени, и к концу дня он чувствовал себя разбитым, расстроенным и опустошенным. Что он мог дать измученным, беспомощным больным, страдающим дизентерией и туберкулезом?! Всюду — изнуренные, с заостренными чертами ли́ца, слабые голоса, бредовое бормотание, стоны, надсадный кашель. Как не потерять головы от всего этого ужаса, от невозможности помочь этим страдальцам. Кроме риванола и марганцовки в небольших количествах, немцы ничего не выдавали. Приходилось делать промывание желудка, давать отвар дубовой коры, но при большой скученности больных и отсутствии надлежащих медикаментозных средств он как врач чувствовал себя бесполезным.

От слабости подкашивались ноги, а когда выходил во двор, от морозного, обжигающего воздуха кружилась голова, бросало в дрожь. Тупо смотрел он на опушенные изморозью мертвые окна зловонной казармы. Ему казалось, что еще немного — и он упадет. Но Павка находил в себе силы и возвращался обратно в блок. Надежды на спасение постепенно угасали в нем, как и силы. С каждым днем он становился все слабее. И не только он один. Вот и Васька Щеглов ходит как тень, переживает за своего друга Макса Иевлева — тот утром пытался встать с койки, но тут же упал, потеряв сознание. И Касько уже не поднимается с постели: у него посинели губы и заострился нос. Заболел сыпняком Иван Беда, его, мятущегося в бреду, положили под видом «гриппозника» в комнатенке на первом этаже. А вчера умер врач Немудров. Еще недавно давал назначения, но вот у самого появился понос, рвота, и к концу вторых суток не стало человека. Внешний признак непонятной болезни со смертельным исходом и раньше вызывал тревогу у врачей, и Лопухин, осматривая умирающих, по выражению запавших глаз и по синюшным ногтям заподозрил в болезни разновидность холеры. Он пытался найти средство, чтобы справиться с этой страшной болезнью. И наконец ему это удалось: в стеклянной колбе приготовил стерильно чистый физиологический раствор, который рискнул ввести больному, и спас человека от смерти. А вчера при виде умирающего Немудрова Лопухин был вне себя от отчаяния, искал, спрашивал:

— Братцы, щепотку соли надо! Скорее же, у кого есть соль?!

…В один из таких жутких морозных дней притулился Павка у печурки: его знобило, ломало, неуемный зуд не давал покоя: то спину почешет, то плечо. Засунув пятерню за ворот гимнастерки — он стал широк для его истончившейся шеи, — успокаивал зуд. С трудом поднялся на ноги, выбрался в коридор, дальше идти, казалось, не было сил. Из распахнутых дверей общей залы санитары выносили покойника. Смерть уже застеклила глаза, посерело лицо, и заострился нос. «Вот и меня так понесут, — подумал Павка. — В конце-то концов какая разница — одним больше, одним меньше».

Неотвратимость подобного исхода не испугала его, он привык видеть каждый день страдания и смерть, но подтолкнула на отчаянную решимость: раз суждено умереть, то хоть при попытке к бегству.

Кузенко вспомнил, что коридорный Нырок по секрету сообщил ему, что Алешка Клюквин давно замыслил побег и теперь поджидает удобного случая.

«Я тоже такой случай не упущу», — твердо решил Кузенко, поднимаясь к Лопухину на третий этаж.

Роман пришивал пуговицу к фуфайке и сам был похож на тяжелобольного. Но при виде его на бледном лице появилась улыбка.

— А-а, Павка, заходи… — Лопухин, сделав узелок, оборвал нитку. — Что-нибудь случилось?

Тревожно и выжидательно Кузенко посмотрел на Лопухина.

— Ну сколько можно сидеть? — прошептал Кузенко, нагнувшись к нему. — Давай бежать. Не могу смириться со своим положением.

— И не надо мириться, — ответил Лопухин. — Но мы врачи. Больные и раненые нуждаются в нашей помощи. Больше ее ждать неоткуда. Ради них мы должны проявлять терпение…

— К черту… Терпение в таких условиях равносильно трусости, — прерывающимся голосом возразил Павка, но, увидев предостерегающий жест, вновь перешел на шепот: — Наше место там, где воюют… А здесь мы все обречены… Кругом смерть… Неужели, Рома, нельзя выбрать ночь, разрезать проволоку?.. Ну сколько же можно?.. Давай бежать!.. Мне…

Он запнулся, с сомнением глядя на Романа: сказать или не сказать того, что он знает.

— Погибнуть на проволоке глупо, — жестко сказал Лопухин. — А впереди предстоит одно большое и важное дело.

— О каком деле гутаришь?

— Придет время — узнаешь.

В тот зимний день во время обхода, осматривая лечебные корпуса, штабс-артц Борбе со своей свитой, по обыкновению, поднялся на третий этаж второго блока, где атмосфера, показалось ему, была здоровее, побывал в двух-трех комнатах санитаров, у аптекаря, зашел в перевязочную, а в общую палату лишь заглянул и, зажав нос, тут же отпрянул.

Роман Лопухин предложил господину Борбе зайти в манипуляционный кабинет послушать музыку. В довольно-таки просторной комнате, где в мирное время помещался красный уголок, у стены в углу стоял небольшой обшарпанный рояль. От натопленной печурки-времянки было тепло. Борбе, не снимая перчаток, с довольной улыбкой оглядывал помещение, отличавшееся безукоризненной чистотой, и, к изумлению своему, увидел нарисованных углем на стене портреты немецких композиторов. Под каждой знаменитостью были аккуратно выписаны нотные строчки из их произведений. Это понравилось Борбе. Он снял козырчатую шапку, чинно уселся на стул, поправил пенсне и дал знак начинать. Лопухин кивнул пианисту Ростиславу Ломакину, и тот заиграл «Сентиментальный вальс» Чайковского. Лопухин исподтишка поглядывал на рябоватое лицо штабс-артца, отыскивая в нем признаки снисходительности, ведь этот пожилой майор с серебряной вязью на погонах был по образованию врач, в первую мировую находился в русском плену, о чем не раз вспоминал, и, казалось бы, мог как-то посочувствовать русским…

Прикрыв глаза, Борбе слегка покачивал в такт мелодии рыжеватой, почти лысой головой. Лопухин перевел взгляд на строгое, с запавшими глазами лицо Ростислава. Сурово сдвинутые брови и густая, косматая грива делали его похожим на Бетховена. Накануне у них состоялся примечательный разговор. «Эх, знал бы, для кого буду играть, — сокрушался Ростислав. — Узнают наши, веревку мне намылят за эти концерты». А Лопухин убеждал: «Надо играть, Ростислав. На-до!» А про себя подумал: «Мы оба играем. И наша игра стоит свеч».

Лоб пианиста покрылся испариной. Знал Роман, какого напряжения, каких физических и душевных сил стоит эта игра.

Борбе все так же покачивал в такт мелодии головой, слушая вальсы: «Голубой Дунай» и «Сказки Венского леса». По всему было видно, что он доволен игрой русского пианиста.

Опустив глаза, Ростислав доиграл до конца, хотя по его лицу скатывались капли пота.

— Я имел удовольствие слышать вашу игру, — сказал немец, поднимаясь и надевая шапку. Но когда узнал, что у пианиста перебиты на правой руке сухожилия и что он смог играть благодаря незамысловатому приспособлению, придуманному Лопухиным, изумлению его не было границ. — Ах, дохтор Ляпухинь! — покачивал головой Борбе, разглядывая браслет на запястье пианиста и резиновые соски, соединенные шнурками, надетые на пальцы. — Я восхищен вами, коллега!

— Чем немецкое командование может улучшить условия больным и раненым? — На исхудавшем лице Лопухина не было и тени так хорошо знакомой улыбки, какой улыбался он, разговаривая со своими товарищами по несчастью. Сейчас говорил другой, хладнокровный и сдержанный человек, тонко и точно рассчитывающий каждый свой шаг, слово, поступок.

— У вас есть на этот счет соображения? — нахмурился Борбе.

— Вы могли бы, господин Борбе, улучшить питание больным?

— Это не в моей власти, — суховато произнес штабс-артц, выходя из манипуляционного кабинета.

«Конечно, накормить досыта пленного у вас считается преступлением», — подумал Лопухин и решил действовать иначе.

— Но господин Борбе мог бы распорядиться заменить в баланде магар на картофель или горох?

Спускаясь по лестнице, Борбе лишь сказал, что на днях привезет из хозяйственного управления лагерей своего друга, полковника, тоже большого любителя музыки.

Прежде чем выйти во двор, штабс-артц задержался у дверей, тщательно вытер подошвы о тряпку, вымоченную в хлорном растворе.

— Неплохо бы к этому концерту оздоровить обстановку, — продолжал Лопухин. — Блок инфекционный. Во дворе перед окнами много умерших. Их даже не успевают хоронить. Печальное зрелище оставит неприятное впечатление у господина полковника. Вы могли бы разрешить нам оборудовать покойницкую в подвальном помещении. И в санитарном отношении это место наиболее подходящее…

А сам думал о том, что неплохо бы в подвале сложить печь для прожарки белья у всех, соприкасавшихся с больными сыпным тифом.

Зная о строгой немецкой экономии, Лопухин не забыл напомнить, что все это можно сделать силами выздоравливающих и из кирпича от развалин городских домов.

— Гут, гут, гут, дохтор Ляпухинь, — говорил майор Борбе. — Комендант не одобряйт подобный снисходительность, но я постараюсь убедить.

От ослепительного снега у пожилого немца слезились глаза. Он улыбался и вроде был как будто бы доволен собой.

— Как ви сказаль? — спросил он, вытерев слезы. — Музыка будет спасать каждого?..

Лопухин, не отводя глаз от блескучих на солнце майорских пенсне, повторил:

— Wer sieh in sich ein Toten[2]. — И по-русски сказал: — Спасет от смертельного отчаяния.

— Ja, ja, ja, — согласно закивал штабс-артц, направляясь в комендатуру.

Всматриваясь в искристый снег, он вспомнил свои молодые годы, проведенные в России, где на собственном опыте познал, как гуманно относились русские к немецким военнопленным, и думал о том, что молодой русский «дохтор Ляпухинь» строит свою речь логично и убедительно. «Надлежащие условия будут способствовать выздоровлению… При такой антисанитарии невозможно избавиться от опасной инфекционной болезни». Его слова не противоречат указанию министра труда о том, что Германии нужны рабочие руки. И надо убедить коменданта, чтобы он отдал соответствующее распоряжение…

Да, молодой русский врач с умными серыми глазами внушал ему доверие и даже симпатию. Что бы там ни говорил комендант, но штабс-артц Борбе представить себе не мог, чтобы от природы хорошо организованный, умный человек мог быть недоволен немецким порядком. «Дохтор Ляпухинь» ведет себя предупредительно, он хороший хозяин и может показать пример, как надо работать!..

3

После того как Иванов с Федором Изотовым облазили на карачках весь подземный коридор и убедились, что трубы тянутся к первому блоку и что посреди двора они ответвляются к межблочной кухне, а выхода наружу нигде нет, они намекнули об этом Лопухину. Дескать, есть такая возможность и если за это взяться с умом, то можно и прорыть ход за колючую проволоку. Лопухин, зная, что за попытку к бегству расстреливают на месте, категорически запретил им об этом и думать. Они вроде бы и согласились. Однако сам же стал все чаще и чаще спускаться в подвальное помещение, в бывшую кочегарку, где озабоченно расспрашивал мастеровых людей про котлы, интересовался, нельзя ли их пустить в эксплуатацию.

А когда во двор второго блока въехал грузовик и лагерные работяги выгрузили обломки кирпичей и глину, Лопухин подозвал Изотова.

— Федор Антонович, ты когда-нибудь делал русскую печь? — спросил он.

— Не-ет, но я такой хват, мне бы только раз глянуть — и сделаю.

— Надо сделать, и побыстрей. Наши люди умирают от тифа.

Изотов вздохнул, сокрушенно покачав головой.

— Я вчера ночью дежурил в изоляторе. Страшно слышать: и поют, и воют, и кричат, и команды подают. Боже мой, а температура под сорок.

— Для прожарки белья побыстрее надо сделать печь.

— А немчуки не помешают?

— Они сами боятся эпидемии… До нас ли им…

В те дни Лопухина нередко можно было застать в подвальном помещении, в бывшей кочегарке. Как хороший хозяин, он вникал во все мелочи оборудования дезкамеры. Когда вели кладку печи — «кабана» — для прожаривания белья от вшей, по его требованию сделали и мойку в два рожка для горячей и холодной воды. Но мало кто знал, что озабоченный хозяйственными хлопотами Лопухин скрытно обдумывал организацию подземных работ. Теперь, зная, что коллектор с паропроводными трубами проходит под раздаточной комнатой, умывальником и уборной, он распорядился, чтобы вход в покойницкую был отдельный со двора, и чтобы кирпичная стена наглухо отделяла покойницкую от столярки, где работали инвалиды, и чтобы коллектор со стороны покойницкой был также замурован кирпичом.

У бывшего горняка Политаева, которого он назначил старшиной блока, он выведал, как шахтеры, ведя проходку, ориентируются под землей и какой крепеж идет на обшивку штолен и штреков.

Решившись на дерзкое, трудное и опасное дело, которое, возможно, продлится не один месяц, Лопухин думал о людях. Ведь не на час, не на день, а на длительное время им придется подчинить себя определенной цели. При этом не дрогнуть, не дать ни малейшего повода для подозрений.

Из ста двадцати двух человек, числившихся, согласно немецким штатам, в обслуживании блока, он выбрал на первых порах всего семерых. Это были известные своей неустрашимостью и твердостью люди. Они умели держать язык за зубами. Роман в них был уверен как в себе. И все же строго-настрого запретил своим доверенным вести между собой всякие разговоры о побеге. И собираться вместе больше двух не разрешал, чтобы случайно ни словом, ни видом, ни взглядом не выдать тайны. Сам же со всеми предосторожностями продолжал подготовку задуманного. В целях конспирации Роман так все обставлял, что одним было невдомек, что делают другие. Санитары, приходившие в раздаточную за бочками и прочей посудой, видели, как Федор с напарником очищали старые, закопченные кирпичи, вели кладку печи для сушки сухарей, но никто не знал, как они проделали отверстие в полу и как затем, подогнав и плотно закрыв лаз крышкой из прочных досок, в целях маскировки искусно обмазали крышку жидким цементом под цвет пола.

Раненный в бою подполковник Игнат Иванович Стасюк, скрывавшийся от лагерного гестапо под именем умершего рядового Комарова, определил, что подкоп длиной в сто метров нужно вести не по прямой линии через двор, где бродят ходячие раненые и больные, а взять от угла влево, к внутренней проволоке, и далее по широкой ничейной полосе, именуемой кухонным двором, где почти никого не бывает, вести к внешнему ограждению. Рассчитали, что подземная выработка с забоем, или лава, может быть не шире — семьдесят на семьдесят. Только в этом случае весь грунт, вынутый из подкопа, можно разместить в паропроводном коллекторе.

Сознавая, как невероятно тяжело голодным, немощным людям трудиться под землей, Лопухин думал, что неплохо бы им выкроить дополнительно сухарик и баланду. Ему было известно, что этажные старшины и врачи на свой страх и риск в рапортичках занижали число умерших. На них, как на живых, получали баланду и скудные пайки суррогатного хлеба. Этим обстоятельством нужно было воспользоваться и отдавать сэкономленные порции тем, кто будет занят на подземных работах.

Исподволь, под различными предлогами Лопухин освобождался от людей подозрительных. Он направлял их в корпуса выздоравливающих и так же осторожно, не вызывая подозрений, при содействии своих коллег переводил в свой блок наиболее верных людей. К тому же это были полезные для дела люди. Он назначал их санитарами. С этой целью он заменил прежнего, не внушавшего доверия эконома, назначив на его место хитрого и изворотливого, но преданного Женьку Макарова. Заменил и прежнего кладовщика, ведавшего «имуществом» умерших, назначив на его место скромного, серьезного Игната Лукина. Теперь Лукин, запершись в кладовой, из различного тряпья шил комбинезоны и разное обмундирование для работы под землей.

К первому мая подготовительные работы были закончены.

4

Кузенко бегло осмотрел два огромнейших зала с койками, где на тощих тюфяках или шинелях лежали и сидели истощенные голодом и болезнями военнопленные. Желая поскорее избавиться от резкого запаха хлорной извести, который еще не выветрился после утренней уборки, он вышел в коридор и проскользнул в раздаточную комнату. Здесь каждый день оставался суррогатный, смешанный с древесными опилками хлеб. Он полагался тем, кто вчера умер, но в списках лазарета пока числился живым. Теперь из этого хлеба сушили сухари. Трудно было ему обманывать немцев, которые вели всему строгий учет. Но и в это утро Кузенко опять-таки сумел обвести вокруг пальца настырного статистика, который кричал, грозился, требовал.

В раздаточной комнате находился этажный старшина Харитон, плотный осетин средних лет. Одно время он тоже собирался бежать. Об этом Павка узнал случайно.

— Что, намыливаешься? — напрямик спросил Кузенко.

— Откуда тебе известно?

— В стеклянной чарке всем видно, сколько налито, — уклончиво ответил Кузенко.

Задумался Харитон. Тяжелые предчувствия начали одолевать его, и он отказался от побега. И когда группа Клюквина — они уходили через окно уборной — напоролась на засаду, Харитон стал боготворить Павку. Он жизнью ему обязан. Не намекни он тогда ему, и…

Харитон едва взглянул на вошедшего Кузенко и продолжал переворачивать на противне сухари, а Павел занялся составлением заявки, чтобы выгадать побольше хлеба на день. Запах поджаренных сухарей щекотал ноздри. У Павки совершенно онемели челюсти — так хотелось есть. Он мусолил карандаш, глотая голодную слюну. Не выдержав, снял со стола пару ломтиков и опустил в кружку с кипяченой водой. Дождавшись, когда всплыла соломенная труха и опилки, слил их, а хлебную массу собрал ложкой и сжевал.

На одутловатом лице Харитона мелькнуло подобие улыбки.

— Как там? — кивнул Павка на цементный потрескавшийся пол, где стоял ящик с песком для мытья посуды.

Харитон молча прикрыл набрякшие веки, как бы говоря, что все в порядке.

— Сегодня во время подсчета больных Копейкин, гад, глядел на меня так, будто сгноить хочет, — сказал Кузенко, покончив с заявкой.

— Этот доносчик как бешена сабака, — произнес с кавказским акцентом Харитон. — Мы подбросили ему записку, что задушим его и выбросим в уборную.

Павка сверкнул бойкими глазами.

— Знаю. Вот теперь и доискивается, кто подметнул ему записку. К блокфюреру ходил, но тому это дело и плевка не стоит… Пора, Харитоша, — Кузенко понизил голос, — прибить гада, чтобы и духу не было.

— Собаке собачья смерть! — вскинул тяжелую ладонь Харитон.

Выйдя из раздаточной и миновав коридор, Кузенко столкнулся на лестничной площадке с коридорным.

— Пал Антоныч, беда-а, пропа-али, — замирающим голосом пролепетал тот. — И кто мог донести?..

— В чем дело? — насторожился Кузенко.

— Ко-копа-ають! — заикаясь, произнес парень, кивнув на дверь.

— Без паники, слышь, без паники! — зыкнул Павка, а сам к дверям. В глазах потемнело, когда увидел за проволокой работающих землекопов.

«Ну, — подумал он, — провал! — и устремился к лестнице. — Эх, почему не воспользовался тем единственным и неповторимым случаем», — думал он, с лихорадочной тоской вспоминая упущенную возможность.

Весной Лопухин выхлопотал у нового коменданта разрешение заготавливать для больных дубовую кору и сосновую хвою. Под конвоем санитары отправились в ближайший лесок. С ними был и Кузенко.

Выросший в южных степных местах, он впервые в жизни ощутил запах русского леса. С каким наслаждением вдыхал он теплую испарину земли, пьянящий аромат клейких нежных листьев. Его охватило с новой силой безудержное желание свободы. Но, видно, не одного его волновал весенний лес. Лицо аптекаря Климова просветлело, когда он притянул к губам березовую ветвь с нежными сердечками молодых листьев.

Павка тронул его за плечо и показал на увесистую шишковатую палку, чуть заметно повел глазами на немца-конвоира. Солдат, расположившись на пне, играл на губной гармошке, поглядывая на русских. План побега у Павки созрел молниеносно. Он подойдет к немцу и отвлечет разговором, а Климов посильнее тюкнет того по голове — и концы в воду.