Цена его любви

Это жесть, как хреново чувствовать себя в его кресле. Когда его самого уже нет.

— Дела принимаю в свое ведение. По всем вопросам — пока ко мне. Дальше разберемся, как распределять будем.

Нужно сразу поставить всех перед фактом, что никому высунуться я не дам. Все взять в свой кулак.

— Вопросы?

Медленно опускаю руку к рукоятке ствола.

Вопросов может быть немного. Но если они появятся, отвечать придется пулями. Да и зададут их, скорее всего, ровно в той же форме.

Молчание, которое повисает и длится чуть дольше, чем следовало, дает понять, что есть среди них те, кто задумался о том, где я на самом деле провел новогоднюю ночь.

Обвожу всех собравшихся тяжелым взглядом, не оставляющим сомнений в том, что я готов ответить на каждый вопрос прямо сейчас. И это будет последним, что они услышат.

Дом оцеплен моими людьми. Но и они приехали не в одиночку.

— Отчеты о вашей деятельности за год я готов принять уже, — все же заговорить никто не решается. — Процент распределения прибыли пока остается тем же. После жду каждого из вас в кабинете. Поговорим наедине.

Да. Расследовать убийство Грача и наказать виновных — теперь тоже моя обязанность.

Ни на миг не ослабляю хватку на рукояти. Мои люди следят за каждым моим движением, и, стоит мне взмахнуть рукой, как здесь начнется беспощадная пальба. Вычистят всех. Даже когда к столу начинают по очереди подходить, опуская на него пухлые кожаные папки, не расслабляюсь.

Конечно, я не ожидаю, что мне тут же кто-то признается и выложит все на блюдечке.

Безусловно, каждый подготовился к этому допросу так тщательно, что ни в одной истории не будет ни одной прорехи, никакой лазейки. Всем этим людям даже с адвокатами советоваться не нужно, опыт прикрывать свои дела невероятно велик. Да и мне ли самому не знать, насколько все не то, чем кажется в нашем мире?

Однако нахожу несколько несоответствий, тут же даю своим людям распоряжение проверить каждую секунду.

— Раф, — уже почти светает, когда заканчиваю со всем. — Принеси мне записи с камер за последние две недели. Из офиса и дома.

Раф, правая рука Грача со странным именем Рафаэль, над которым очень быстро перестали смеяться после нескольких развороченных челюстей. Он тоже один из тех, с кем мы начинали и Грач всегда безоговорочно доверял ему, своей собственной тени.

Естественно, ничего прямо указывающего на того, кто стоит за предполагаемым переворотом, я не найду. И все же меня волнует главный вопрос, — почему события развернули вдруг так быстро? Годы действовали медленно, аккуратно, с предельно выверенной точностью. И тут вдруг резко и одним ударом. Может, был какой-то конфликт? Или Грач все же до чего-то докопался?

— Дина, — решаю просмотреть записи дома, когда она, бледным привидением в черными кругами перед глазами, заходит в кабинет.

Съеживается на кушетку у стены, обхватив себя руками.

— Ты хотя бы поспала?

Неопределенно кивает, глядя сквозь меня.

— Скоро я все это перенесу к себе. Но ты ведь понимаешь, мне важно сейчас быть здесь. Скорее всего, именно здесь я найду нужные зацепки. Потерпи пока, ладно?

— Ты так ничего и не услышал, Влад, — тяжело вздыхает, поднимаясь, чтобы уйти. — Когда услышишь, будет уже поздно, — бросает на ходу, даже не оборачиваясь.

Сжимаю виски пальцами.

Если мне и становилось когда-то в жизни по-настоящему страшно, — то только сейчас, глядя на нее.

Мы пережили сотни, тысячи передряг. Стрельбу, погони, отсиживание в таких задницах самых отшибов, с ранениями, без еды и врачебной помощи… Но всегда точно знали, что вынырнем! Когда подыхали, когда ползти не могли и друг друга на себе вытаскивали — всегда была эта уверенность, — мы выгребем. Выберемся. И обязательно расправимся со всеми, кто посмел дорогу перейти. Всегда, мать вашу. С той самой юности, с которой все и завертелось.

И выгребали. И выныривали. И раскурочивали на хрен все осиные гнезда. Даже когда у нас не было столько людей. Всегда.

Это казалось незыблемым. Неизменным. Черт, мы реально чувствовали себя бессмертными, и так оно и было! Но теперь…

Только теперь, глядя на Дину, я понимаю, что это не так.

Только сейчас накрывает по-настоящему.

Хрен знает, — может, оттого, что я трупа Грача не видел и на похоронах не был.

Или оттого, что проблем столько свалилось и решать пришлось, все силы и мозги туда ушли.

Теперь только рваной дырой в сердце дергает осознание потери. Невозвратности. Необратимости.

Хлесткой волной захлестывает.

Мы реально — не бессмертны. Грача и правда больше нет. И никогда не будет. Кто-то другой будет сидеть в его кресле, за его столом. Черт. Мы можем проиграть. Можем не отстреляться.

Черной, тягучей волной накрывает, и я сжимаю ручку в пальцах так, что ее осколки разлетаются по всему огромному столу.

Безвозвратность.

А ведь до этого даже не понимал.

Холод, — омерзительный, мерзкий, расползается под рубашкой. А ведь и я могу проиграть, не вытянуть. Себя — хрен бы с ним. Сам по себе страдать не будешь. А вот Регина…

Вскакиваю, чтобы стряхнуть омерзительный липкий груз этой отвратной мысли. Этого понимания, что не всегда можно восстать, подняться, совершить гребаное чудо. Не всегда.

В сердцах херачу по всему, что на столе.

Нет.

Эту мысль нужно убивать, уничтожать в зародыше. Наглухо захлопнуться перед ней. Иначе и правда проиграю.

— Влад.

Дверь распахивается, и я выдыхаю с облегчением.

На пороге Морок.

Как всегда — ни единой эмоции. Будто высечен из камня. Спокоен и собран. Только по бешено пульсирующей жилке вижу, что эта отвратная мысль, похоже, сейчас пришла не только в мою голову.

— Это кранты, — тяжелой поступью подходит к бару, наполняя стаканы любимым виски Грача. Протягивает мне.

— Только сейчас понял, что его нет. Черт, Влад. Вот как в кресле его тебя увидел, так только и понял. Будто сам внутри только что сдох.

— Помянем, — киваю, тяжело прикрывая веки. — Сам только что до конца осознал.

Молча опрокидываем в горло стаканы.

Гадство.

Перед глазами слишком много картин из нашей прошлой жизни.

— Мы никогда не сдадимся и потому никогда не проиграем, Север, — будто слышу голос друга, который никогда больше в этой жизни ничего не скажет, чувствую крепкую хватку на руке.

Оба в тот день кровью блевали, подстреленные, валяясь в зачуханном подвале заброшенного под снос дома. Оба думали, что все уже, кранты.

— Стопудово, брат, — ответил я тогда, криво усмехаясь.

И мы верили. Что если не сдадимся, то все, что угодно, победим.

— Тебе оставляю документы. Разберешься?

Пусть и не Лютый, но я безумно рад этой подмоге. Хоть бы текущие дела и вопросы на себя взял, пока я Региной и тем, кто стоит за всем этим, заниматься буду.

— Давай, брат. Я, конечно, давно не у дел. Но с Тигром вдвоем, думаю, разберемся.

Киваю, хватая со стола записи с камер. Этим надо заняться в ближайшее время. После сверим результаты. Голова нужна ясная.

Глава 4

Еще не рассвело, когда возвращаюсь домой. Уставший, как десять драных собак.

Не от встречи, от оглушившего меня понимания. Накатило и не отпускает всю дорогу.

И вот до хруста в челюстях теперь еще кого-то потерять боюсь. Первый раз в жизни боюсь. Реально. По-настоящему. Друзей. Регину. Брата, который хрен знает за каким хером приехал. Хотя, может и к лучшему, — левые махинации я и в бизнесе общем Морока и Лютого, что в Англии, видел. И туда чума эта могла проникнуть. Так что, может, и правда, Гордей удружил и здесь мне за него будет спокойнее.

И ее.

Ее я боялся потерять больше всего на свете. Так, что сердце в лед замораживалось, куском ледяным в груди стучит и разносит в кровь острые искры.

И понимаю, что в доме.

Что под охраной, да и замахнуться на нее никто не подумает.

Но это иррационально.

Потому и гоню, как сумасшедший. И в дом врываюсь, чуть не выбивая дверь.

Кажется, только тогда лишь и выдыхаю, когда вижу ее, — спящую. Даже нет. Когда слышу ее спокойное, тихое дыхание.

Девочка моя.

Такая нежная. Такая невинная. Такая… Такая вот, моя, что прям как кусок собственной кожи ее чувствую. Как руку и ногу. Моя.

Дергается, отшатывается, как от удара, когда едва-едва провожу ладонью по ее лицу.

— Влад, — распахивает глаза и вроде смотрит без страха и ужаса, а все равно, — вся будто в комок сжалась.

— Тихо. Тихо, девочка, — сбрасываю с себя одежду, укладываясь рядом.

Зарываюсь в волосы лицом, втягиваю в себя этот безумный аромат морозной свежести. Такой она для меня и есть, такой была с самого начала и осталась, — чистым нетронутым снегом. Которым любоваться хочется. И дышать. И не надышишься.

Током по венам, когда опускаю руку на живот. Прижимаю к себе, — спиной, всей кожей и выдыхаю наконец расслабленно.

— Моя… — шепчу, стараясь не накинуться, слегка царапая мочку уха зубами.

Черт, даже если бы мне не нужно было ее держать рядом, чтобы защитить, я бы ее украл.

— Влад…

Теплая такая со сна, такая трепетная.

Скольжу руками по груди, и вся мурашками покрывается.

Черт.

Пару часов поспать хотел, но в крови уже бешеное пламя. С ума меня сводит и даже не понимает этого. Ни одна опытная профессионалка не сводила. А она — вот этим всем своим волшебством, — нежностью, невинностью, дыханием, что срывается, а она старается спрятать, не показать. Всем с ума сводит.

— Даша, — рычу, опрокидывая ее на спину. Нависаю всем телом, слегка придерживаясь на руках.

Раздирает от бешеного желания.

Резко распахиваю стройные ноги.

Впиваюсь в розовый нежный сосок, чувствуя, как из самого горла вырывается неуемное рычание.

Это запредельно.

Внутри все гудит, и ревет, будто готово взорваться.

Ни одной женщины в своей жизни так не хотел, ни разу, никогда так не накрывало.

— Даша, девочка моя, — поднимаюсь поцелуями выше, по шее, еле удерживаюсь, чтобы не вгрызаться в белоснежную шелковую кожу, но все равно оставляю следы. — Маленькая моя, желанная…

Сминаю рот, чувствуя, как накрывает окончательно. В глазах темнеет, все тело напряжено до невозможности. Каждым нервом, как оголенным проводом. К ней прикасаюсь, всей кожей втоптать в себя хочется. И мало. Так мало, что взреветь сейчас готов. Один черт знает, как не набрасываюсь, чтобы взять — жестко и резко, чтобы вбиться в нее сразу же, с разгона. Быть в ней. Это не желание, это уже какая-то чертова потребность. Как воды напиться — жадно, заглатывая, — так и в нее хочется. До выворота в суставах.

Но, нет, не могу. С ней так нельзя.

— Даша? — с рыком отрываюсь от губ, поймав губами ее тихий всхлип. — Что, девочка? — осторожно провожу пальцами по уголку глаза, где затаилась слезинка.

— Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет, — выдыхает, мотая головой. Зажмуривается. Губу закусывает.