Если любишь - солги

— Спасибо, я сама, — ответила машинально и, как всегда, правду.

Не стоило давать ключи от дома в руки чужому человеку, тем более магнетику, каким бы привлекательным и галантным мужчиной он ни был, это я понимала даже без предостережений сьера В. К.

Дитмар вдруг шагнул вплотную, наклонился к самому лицу. Я хотела попятиться, но ноги вросли в землю, по спине пробежал электрический холодок. Он что, собирается меня поцеловать? В день знакомства, на глазах у сестры и приятеля... И я ему позволю? В последний момент, когда его губы были уже у самых моих губ, Дитмар вдруг хитро сощурился и подался в сторону, шепнув мне в ухо:

— Его зовут Мартид.

Распрямился и отошёл, улыбаясь — элегантный, небрежный, уверенный в себе.

— Спокойной ночи, Верити, — сказала Евгения с ласковой улыбкой. — И до завтра! Не забудьте собрать вещи — вы едите с ночёвкой.

— Будем вас ждать, — добавил Аврелий.

А Дитмар вновь прижал руку к сердцу и склонил передо мной голову.

Стало ясно, что мажисьеры не уедут, пока я не войду в дом. Пальцы дрожали, нащупывая в сумочке ключи. На прощанье я взмахнула рукой, шмыгнула в дверь и поспешно заперлась. Зажгла свет — чтобы им было видно в оконце над дверью, а сама кинулась на тёмную кухню и припала к окну, надеясь проследить, как отъезжает "лунная карета".

Но улица в тусклом свете фонаря была пустынна и тиха. Как истинные волшебники, трое мажисьеров растворились в воздухе, прихватив с собой мажи-мобиль. И лишь брелок в моей руке подтверждал, что это был не сон.

3.2

Вот и всё. Всё. Ноги подломились, и я, прямо в пальто, упала на стул. В ванну уже не хотелось, голова была чугунным ядром. Сползти бы на пол, свернуться калачиком...

Что-то больно цапнуло за лодыжку. Я брыкнула ногой, чуть не опрокинув стул, вылетела на середину кухни и сквозь муть в глазах вгляделась в темноту.

Отсветы уличного фонаря лежали на подоконниках, на столах и шкафах, слабо очерчивая привычные силуэты кухонных приборов и предметов утвари, серебрили плитки пола и гофрированный хобот пылеглота.

Магнетический уборщик замер у стула, наставив на меня чёрный бездонный раструб, на его кольчатой спине дрожали блики, а я стояла и слушала своё дыхание, стук сердца в груди и равнодушное тиканье напольных часов, доносящееся из столовой.

Трудолюбивый пылеглот был для меня спасением. Иначе я бы только и делала целыми днями, что протирала, мыла, подметала, пытаясь содержать в чистоте огромный дом. На этот счёт сьер В. К. был категоричен: никакой прислуги. Можно приглашать работников для кратковременных дел, скажем, для починки водопроводных труб или электрической проводки. Но горничную или кухарку, даже приходящую, иметь нельзя.

Пылеглот был настроен работать по ночам, не беспокоя хозяев, и никогда не пытался проникнуть за закрытые двери. И всё же это творение магнтиков до сих пор вызывало во мне опаску. Разума в нём, конечно, не было, но ощущалась какая-то самодостаточная, бездушная воля. Что, если однажды внутри этой твари что-то заклинит, и она начнёт поедать не только пыль, но и вещи, мебель, а потом и до меня доберётся? Вот как сейчас. Я слишком долго сидела без движения, машина приняла меня за неодушевлённый предмет и теперь, обнаружив свою ошибку, смиренно ждала, когда можно будет вернуться к работе. Однако в её демонстративной неподвижности чудилось злорадство.

— Ладно, сейчас твоё время, — голос охрип, и я кашлянула, прочищая горло.

Не было сил предаваться мрачным фантазиям.

Я сбросила пальто на тот самый стул, с которого прогнал меня пылеглот, и поплелась к лестнице. Ноги гудели. Никуда я завтра не поеду. Буду спать весь день, и пусть шофёр Евгении оборвёт дверной колокольчик!

Сверху по лестнице тянуло сквозняком. Странно. Уходя, я оставила дверь в спальню открытой, чтобы пылеглот почистил там в моё отсутствие, но сквозняка из-за этого быть не должно. Окон я не открывала давно... Может, это пылеглот в чрезмерном усердии зацепил шпингалет?

Уже из коридора было видно, как за лёгким тюлем на балконной двери просвечивают приоткрытые створки.

Я повернула выключатель.

Он стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Человек в чёрном полупальто. Мой загадочный спаситель. Тот, кого я назвала Фалько.

Запомнить его было невозможно, не узнать — нельзя.

Он ничего не делал. Просто стоял. Просто смотрел. И я приросла к полу, не понимая, как быть, не в силах даже испугаться по-настоящему.

— Что вы... Как вы...

Дуновение ветра шевельнуло занавеску за его спиной. Ну да. Как — понятно.

— Вы меня выследили, а теперь пришли ограбить? Почему вы молчите?

Глупые, бессмысленные вопросы.

Духи земли, в моём доме посреди ночи чужой человек! Это не сон, не фантазия, не шорох веток за окном. Он не исчезнет сам собой, и никто мне не поможет.

— Что вам нужно?

Он нехорошо усмехнулся и заговорил хриплым, словно простуженным голосом:

— Когда спасаешь человеку жизнь, чувствуешь себя в ответе за него. Вас долго не было, и я зашёл проверить, всё ли в порядке. Но похоже, беспокоиться не о чём. Вы весело провели время с мажи!

И таким презрением дохнуло от этих слов, что меня бросило в жар.

— С кем я провожу время — не ваше дело! Кто вы такой? Шпионите за мной, врываетесь в дом, да ещё смеете в чём-то обвинять...

Он сделал шаг, и мой запал вмиг угас.

— Не подходите, или я закричу!

Сбежать вниз по тёмной лестнице, отомкнуть входную дверь...

В следующее мгновение он оказался рядом. Сердце жарким комком прыгнуло к горлу и застряло, враз отняв воздух и голос. Поздно кричать. В тёмных безднах его глаз плескалось жидкое пламя. Вот и всё? Я умру? Сейчас?

Он вцепился мне в руку, рывком выковырнул что-то из сжатых в кулак пальцев. Я и не помнила, что всё ещё держу в ладони подарок Дитмара...

Нет, уже не держу.

Мой незваный гость стоял на своём прежнем месте, покачивая брелок на пальце.

— Милый котик, — теперь его голос походил на рычание.

— Отдайте! — вскрикнула я.

Он пригляделся к звериной фигурке на цепочке, затем принюхался и, брезгливо скривив рот, отшвырнул брелок в сторону.

— Что мажи шепнул вам на ушко — какую-нибудь непристойность?

Так он и это видел.

— Не смейте, — выдохнула я, — говорить со мной в таком тоне!

И сжалась, чувствуя себя мышонком перед лисой.

Фалько задумался на миг, слегка кивнул.

— Пожалуй, вы правы. Всё это меня не касается. Но скажу ещё раз: будьте осторожны. Вы разве не чуете? В воздухе пахнет переменами, и эти перемены не к лучшему.

Вроде бы я смотрела на него не отрываясь: он лишь чуть двинулся с места... В лицо плеснуло ветром, хлопнула створка, взлетел и опал лёгкий занавес.

Я осталась одна.

Сейчас же кинулась к балконной двери и трясущимися руками задвинула шпингалет.

Глава 4. "Гиацинтовые холмы"

"Здравствуйте, мои дорогие! Вчера я опять ходила на "Королеву орхидей". У новой примы чудесный голос, а режиссёр придумал занятный трюк с полётом..." Было хорошо писать на кухонном подоконнике, чувствуя солнце на лице и глядя, как зеленеет на дворе юная травка.

Дымчатый котёнок на цепочке лежал тут же, блестя опаловыми капельками глаз.

После ухода ночного визитёра — называть его Фалько больше не хотелось, — я подобрала брелок на ковре. Долго металась по дому, зажигая свет, проверяя замки и задвижки и вздрагивая от малейшего шороха. Когда не осталось сил, обречённо легла в постель и положила котёнка под подушку, не представляя себе, как усну, как теперь вообще буду спать под крышей дома, куда в любой момент может войти чужой... Даже глаза боялась закрыть — разве что на минутку.

Однако за эту минутку мгла за окном куда-то исчезла. По комнате разливался золотой предполуденный свет, и при мысли о ночном происшествии уже не холодели пальцы. Хотелось всё забыть, выбросить из головы, списав на буззу и вино. Но я больше не обманывалась и не считала себя сумасшедшей. Человек, которому я опрометчиво дала имя опереточного героя-любовника, действительно стоял посреди моей спальни — и он может прийти снова. Наверняка придёт. Никакие запоры его не остановят.

На первый раз он не причинил мне вреда, но дал понять, что я в его власти, и теперь станет этой властью пользоваться. Есть такая разновидность душевной болезни: человек становится одержим идеей, вещью или другим человеком и добивается своего со слепым упорством, переступая через все моральные запреты. А если в нём и правда течёт кровь магнетика, кто меня защитит?

Ответ был ясен. Я поеду в "Гиацинтовые холмы" и в подходящий момент попрошу мажисьеров о помощи.

На сборы ушло около часа. Евгения и Дитмар принадлежат к высшему обществу. Значит, мне понадобится по меньшей мере один вечерний туалет, возможно платье для коктейля, утреннее платье и одежда для прогулок на свежем воздухе. Обувь, шляпки, украшения, предметы гигиены. Разумеется, ночная сорочка и лучшее бельё. Не то чтобы я собиралась его демонстрировать... но кто знает, как заведено у мажисьеров? Может, там прислуга приносит кофе в постель или помогает одеваться к обеду.

Закончив, я села писать открытку родителям.

Наша маленькая уловка.

В инструкции сьера В. К. говорилось о письмах, дневниках, записках, телеграммах, и ни слова — об открытках. Наверное, он просто упустил из виду этот нюанс. Не может человек, даже такой дотошный, как сьер В. К., предусмотреть абсолютно всё. Получать и отправлять письма он не запрещал (тривечные знают, сознательно или по забывчивости) — только хранить, и первое время мы с родителями писали друг другу на трёх-четырёх листах. Сжигать эти трогательные послания по прочтении, словно мы заговорщики-антимажисты, было нелепо и обидно. Тогда я перечитала инструкцию и отправила в Нид первую открытку. Тем более, что со временем наши письма друг к другу и так стали короче.

Родителям я писала в доме, ответы читала в садовой беседке и прятала в жестяную коробку из-под чая, а коробку — в сундучок под откидным сидением скамейки. Просто на всякий случай. Сьер В. К. не хотел, чтобы частная корреспонденция хранилась в доме — так её там и не было.

Часы в столовой пробили полдень. Следовало поторопиться. Я прошла в кабинет, достала из секретера конверт, подняла закрывающий клапан, собираясь вложить открытку внутрь... Пальцы дрогнули, и конверт птицей с подбитым крылом порхнул на пол.

Опять! За что?

Вот сейчас крепко зажмурюсь, досчитаю до ста, потом подниму конверт, и в нём не будет плотного листка бумаги цвета пергамента с короткой надписью типографским шрифтом... Конверт новый, куплен в лавке писчих принадлежностей сьера Пико в прошлом месяце вместе с десятком других, и никаких вложений в нём быть должно. Я собственными руками убрала всю пачку в ящик секретера и каждую неделю брала по одному...

Они всегда появлялись в неожиданных местах, эти листки с предостережениями, вызывая одинаковое чувство протеста и беспомощности. Ни поговорить, ни объясниться, ни обсудить. Никаких компромиссов. Можно только подчиниться — или потерять всё.

Надпись гласила: "Не следует водить дружбу с магнетиками". И ниже подпись — "В. К."

Почему так скоро? Всего один вечер, ни к чему не обязывающее знакомство. Встретились, разошлись и никогда больше не увидимся... Как он узнал, что я собираюсь в гости?

Пальцы снова задрожали — на этот раз от облегчения.

Давно было ясно, что за мной следят, но так искусно, что я вспоминала об этом лишь при появлении очередной записки. Откуда ещё поверенные сьера В. К. узнавали о малейших нарушениях? И сами эти листки. Кто-то должен был их подбрасывать. Как? Возможно, теперь я знала ответ.

Фалько приходил, чтобы подложить записку, и не успел уйти. Всё остальное тоже встало на места. Он следил за мной с помощью магнетических уловок, заметил приближающийся мажи-мбиль и решил вмешаться. А потом, у театра, он меня упустил — я же никогда не сбегала с середины представления, да ещё в обществе незнакомых магнетиков. Не зная, где искать, ждал у дома, встревоженный и злой, видел "лунную карету", слышал наш разговор и не удержался — выплеснул эмоции. В любом случае, он не сумасшедший, просто курьер или соглядатай. Точка.

Теперь стоило проявить благоразумие и остаться дома. Но я больше не хотела быть благоразумной, я хотела жить полной жизнью, отбросив навязанные правила. Гулять ночи напролёт, предаваться сомнительным развлечениям, ввязываться в авантюры, заводить знакомства, встречаться с друзьями и без страха глядеть в глаза мажисьеру с фиолетовым венчиком вокруг зрачков.

Почти пять лет я заживо хоронила себя в этих роскошных и мрачных стенах. Подождать ещё четыре года — до двадцати семи, как велено? Но молодость уходит, а потом... кто знает, будет ли у меня шанс? И не начнут ли возникать записки типа "Он тебе не пара. Порви с ним". Или того хуже: "Обрати внимание на усатого сьера из дома № 18 по Можжевеловой улице. Вы идеально подходите друг другу". Пункт насчёт замужества на фоне прочих инструкций выглядел весьма неопределённо. Так сколько ещё ждать, сколько держать себя в узде? Могу я хоть раз позволить себе пару дней безрассудства!

Записка от сьера В. К. полетела на пол — сама исчезнет. Я сунула открытку в конверт, торопливо надписала адрес и поднялась со стула, чтобы идти в прихожую. В этот момент раздался звон дверного колокольчика.

Даже не подумала спросить "Кто там?" Опрометью кинулась отворять.

На пороге стоял крупный мужчина, похожий скорее на начальника жандармского участка, чем на слугу: отглаженный мундир, два ряда начищенных пуговиц, холёное лицо, надменный взгляд.

— Добрый день, дамзель Войль, — он приложил пальцы к лаковому козырьку фуражки. — Моё имя Дюваль. Меня прислала мажисьен Карассис. Вы готовы ехать?

— Нет! — вырвалось у меня. — Не совсем...

Карассис! Духи земли, Евгения и Дитмар принадлежат к роду Карассисов!

Наверное, я выглядела нелепо — испуганная, растерянная, суетливая, но на каменном лице шофёра не дрогнул ни один мускул.

— Если угодно, я подожду снаружи, — он помедлил. — Но возможно, вам требуется помощь?

— Нет-нет... Я просто не успела отправить письмо.

Он взглянул на конверт в моей руке.

— Мы можем завернуть на почту.

— Правда? Это было бы замечательно! — мне самой и в голову бы не пришло попросить об услуге этого чопорного и важного великана.

— Позвольте ваш багаж.

Скрипя начищенными сапогами, он прошёл в прихожую и подхватил мои чемоданы легко, будто они пустые. Вообще-то я не собиралась ехать вот так — в серой шерстяной юбке, блузке без прикрас и... что надеть сверху? Шерстяной кардиган? Нет, лучше жакет. Ох, чуть шляпку не забыла!

У тротуара парил, занимая почти всю ширину проезжей части, огромный и величественный "фантом". Если "стрелу" хотелось сравнить с акулой, то "фантом" представлялся китом, отлитым из амальгамы. Дверца отъехала в сторону сама собой. Заметив моё удивление, Дюваль показал руку с петлёй на запястье, только шнур от неё был длиной с палец и заканчивался туго завязанным узлом.

— Дистанционное управление. Но надо быть в трёх метрах от мобиля. Прошу вас!

В просторном салоне могли бы с комфортом разместиться человек десять — под ногами ковёр, широкие диваны по периметру, пара столиков, зеркала, бюро, небольшой шкафчик... И вся эта роскошь, достойная морской яхты, — для меня одной?

— Здесь мини-бар с прохладительными напитками, фрукты, сладости, — Дюваль отворил изогнутую дверцу палисандровой тумбы. — Если пожелаете отдохнуть, есть подушки и пледы. Освежиться можно в конце салона... дверца там, за шкафом. Если вам захочется уединения, нажмите эту кнопку, опустится шторка, отделяющая салон от кабины. Вот переговорное устройство, чтобы связаться со мной. Просто поверните рычажок и говорите.

Он перебрался на водительское место, и "фантом" заскользил вниз по Вишнёвой улице с лёгкостью солнечного луча. Из-за решётчатой ограды дома напротив во все глаза глядела мадам Зайфер, большая любительница сплетен. Надо придумать, как отделаться от её расспросов, когда вернусь.

— Сколько нам ехать? — спросила я.

— Часа полтора, если шоссе будет свободно.

"Фантом" свернул на Черёмуховую, потом на улицу Акаций и выплыл на Торговую, прямо к почтовому отделению. Добежать пешком — четверть часа, на мажи-мобиле — пара минут. Я поднялась выходить, но Дюваль снова оказался в салоне и протянул руку в перчатке за открыткой, сказав почтительно, но твёрдо: