Если любишь - солги

— Мы увидимся снова?

"Позже..."

Услышала я это слово или придумала? Какая разница! Сердце забилось быстрее.

— Когда?

Но стихия, похоже, исчерпала свою ярость. Шум ливня стихал, ветер слабел. Акации больше не хватало сил дотянуться до окна, а моему воображению — расслышать в многоголосье непогоды желанный ответ.

Я провела руками по телу, чувствуя внутри приятное томление и представляя себе, что это его руки.

Вдруг стало неловко. Если допустить, что Фалько на самом деле говорил со мной, значит, он сейчас здесь, стоит невидимкой у постели и с укором качает головой. Но что привело его сюда, если не страсть ко мне?..

Дождь за окном прекратился. Я оправила задравшуюся сорочку и зарылась в одеяло.

В ту ночь мне приснился стыдный сон.

____________________________________________________

Друзья! Если книга вас заинтересовала, не откладывайте чтение. Роман большой, но выкладка идёт очень быстро и завершится 4 мая. Полный текст будет доступен одни сутки, а уже 6 мая на сайте останется только ознакомительный фрагмент.

Глава 2. Немного магии

В пятницу у меня опера. И это хорошо — весь день занят.

Несколько часов отняли маникюр и причёска, простая лишь на вид. Мастер Барбейро, как всегда, идеально подобрал волосы, уложил изысканно-строгими волнами и свил несколько пикантных колечек. Макияж я нанесла дома: щёки побелее, тени погуще, губы поярче. Надела шёлковые чулки и лишь затем извлекла из шкафа платье — прямое, на тонких бретельках, в сложных драпировках и узорах из бисера, с длинной бахромой по подолу.

У меня три вечерних платья — три королевы с многочисленной свитой из выходных пальто и манто с мехом, шляпок, сплошь в паетках и блёстках, разноцветных боа, головных повязок с перьями и вышитых туфелек. Я могла позволить себе десять платьев или двадцать — и гардеробную только для светских туалетов. Но зачем? Всё равно, кроме театра, мне их носить некуда.

Сегодня на очереди наряд в бежево-синих тонах, мой любимый. Добавим две нитки жемчуга, длинные перчатки, на левую руку — широкий браслет... Готово.

Поначалу я удивлялась, как такое открытое платье может быть настолько тяжёлым, и ощущала каждый мужской взгляд, липнущий к голой спине, — но сейчас любовалась собой в зеркале безо всякого стеснения. Лицо казалось утончённым и загадочным, платье безупречно подходило к цвету глаз и волос. Ещё бы бёдра чуть поуже, грудь поменьше — и можно на обложку "Шика" или "Высокого стиля". А спина у меня красивая. Так сказал прошлым летом один наглец на ступенях концертного зала сьера Фаунтли. "А у вас некрасивые манеры", — парировала я оскорблённо и три дня кипела от негодования, пока не поняла, что комплимент, пусть и бестактный, мне приятен.

Вечером гибридный таксомобиль отвёз меня в театр "Небесный сад", где было полно голых спин и глубоких декольте. Вход сверкал огнями, к подъезду выстроилась очередь из моблией. Похоже, ожидался фурор. Лакеи открывали дверцы и подавали руку дамам в мехах, не забывая кланяться мужчинам в цилиндрах и белых кашне. Мужчины подхватывали спутниц и влекли вверх по лестнице к портику в шесть колонн, где их встречали важные швейцары в золотых позументах. Все приезжали парами или компаниями, одиноких мужчин было немного, женщин — единицы.

"Королеву орхидей" я слышала пару месяцев назад, но сегодня вместо Диди Леко, грузной стареющей примы, Фредерику пела столичная дебютантка Фелиция Киффер. Газеты превозносили её прелестное личико, юную грацию и, конечно, ангельский голос. Захотелось взглянуть на хвалёную "соловушку", как нарёк её "Вестник Каше-Абри", и похоже, половина города испытывала то же желание.

Газеты преувеличили лишь самую малость: в экстравагантном костюме из перьев Фелиция впрямь была хороша и уже после первого акта сорвала овации. Сцену закрыл занавес, а публика потекла в фойе, где начиналось представление иного рода.

Свет хрустальных люстр разливался по полированному мрамору пола, осыпал блёстками драгоценные туалеты дам, вспыхивал в зеркалах, играл бликами на листьях филодендронов, струях фонтанов и мужских лысинах, выбивал искры из запонок в манжетах и булавок на лацканах фраков. Зрители чинно прогуливались, угощались игристым вином и бесплатными десертами, раскланивались, беседовали, флиртовали, обменивались взглядами, говорящими порой больше слов.

Этот театр человеческих страстей стал для меня спасением. Подготовка сцены ко второму акту занимала три четверти часа. Слишком много для девушки, оставшейся наедине с собой в окружении мужчин и женщин, занятых друг другом. Помню, как в первые выезды от жалости к себе на глаза наворачивались слёзы. Но с этим покончено. Я больше не изгой-одиночка в мире стайных особей — я превратилась в натуралиста, который с азартом наблюдал за роением жучков и букашек в их естественной среде.

Вот забавная картина: три полноватые розовощёкие старушки, по виду сёстры, обхаживают двух сухоньких старичков. Даже принесли им крем-брюле. Старички млеют, но кажется, навязчивая забота начинает их тяготить...

А не съесть ли и мне мороженого?

На фуршетном столике-этажерке в три яруса потели креманки, наполненные белой и пудровой массой под снежными шапками взбитых сливок в потёках сиропа и глазури, в весёлых россыпях ягод, орехов и кусочков фруктов. Должно быть, внутрь столика был встроен охлаждающий элемент на флюидах: мороженое совсем не таяло. Я выбрала пломбир с шоколадом и орехами, повернулась отойти... и налетела на даму в платье цвета стали с кружевной вставкой спереди.

Эти кружева с серебряной нитью и приняли на себя мой пломбир, и шоколад, и ореховую крошку... Рука рефлекторно отдёрнулась, креманка толкнулась мне в грудь, оставив на ткани пастозный белый мазок.

Растяпа. Мы обе растяпы, и она — в первую очередь. Видишь человека у столика с мороженым? Обойди стороной!

Но говорить ей об этом не стоит ни в коем случае. Сейчас вежливо извинюсь — виновата же — пройду в дамскую комнату, смою мороженое и поеду домой. Вечер всё равно испорчен, платье придётся отдать в чистку.

Я подняла голову. Дама в стальном платье смотрела мне в лицо яркими аметистовыми глазами.

Всё внутри обратилось в лёд. Словно это в меня был встроен охлаждающий элемент, и кто-то перевёл рычаг в положение "заморозить"...

Чистокровная мажисьен!

Я позволила чувству вины вырваться наружу:

— Простите, во имя Равновесия! Мне так жаль... Позвольте, я сейчас.

Отставила креманку со злосчастным мороженым — аккуратно, тщательно контролируя каждое движение. Не хватало ещё опрокинуть этажерку. Непослушными пальцами с трудом справилась с замком сумочки...

— Ах, оставьте, прошу вас! Это моя вина, — жестом доверительным, почти приятельским мажисьен положила руку мне на запястье, пресекая безуспешные попытки выудить из сумки носовой платок. — Я вас не заметила. Вечно витаю в облаках.

Короткая стрижка, пепельные волосы. Узкое лицо. Кожа фарфоровой белизны. Точёный нос с лёгкой горбинкой. Уверенный, чуть насмешливый взгляд. Непринуждённая улыбка.

— Но ваше платье, — промямлила я. — Как же теперь... Это ведь антильское кружево, верно?

— Пустяки! Не стоит беспокоиться.

Небрежно, голой рукой, она смахнула с груди мороженое, и шоколад, и ореховые крошки. Пара движений, и не осталось ни пятнышка, ни соринки. С улыбкой мажисьен показала мне ладонь — кожа была чистой и сухой.

— Вы позволите?

Её рука легко скользнула по шёлковой тафте и бисерным узорам моего платья, стерев безобразную кляксу в один приём.

По новой столичной моде, мажисьен не носила перчаток. Камни в её перстнях были прозрачней воды, но в первую очередь притягивало взгляд сложное украшение из жемчужного браслета, колец белого металла, усыпанных мелкими бриллиантами, и фигурных цепочек, в которых соединялись все три элемента — жемчуг, бриллианты и металл.

— Евгения, — мажисьен по-мужски протянула руку, и мне ничего не оставалось, как пожать её.

— Верити.

В театре были и другие магнетики, я видела троих или четверых. Если ей скучно и хочется с кем-то поболтать, почему она не ищет общества себе подобных?

— Вижу, вы здесь одна? Идёмте к нам за столик! — Евгения взяла меня под руку, не оставляя шанса отказаться.

Широкая прямоугольная арка отделяла от основного фойе небольшой обеденный зал — для тех, кто не довольствовался игристым, пастилой и бисквитами, а желал обстоятельно подкрепиться и выпить за отдельную плату. Еду доставляли из ресторана, удачно расположенного по соседству, крепкие напитки — из погребов под "Небесным садом". Если верить "Бульварному листку", театр стоял над катакомбами, которые построили сектанты-солнцепоклонники во времена Руфиуса Оборотня. Но кто верит "Бульварному листку"?

Из-под арки неслись запахи жареного мяса, тушёных овощей, острых соусов и табачного дыма, маня за столы, накрытые крахмальными скатертями, чревоугодников и курильщиков. Иные гости просиживали там не только весь антракт, но и второе отделение, возвращаясь в зрительный зал лишь к третьему, а то и не возвращаясь вовсе. На мой вкус, это дурной тон — идти в оперу, чтобы набить брюхо. Но аристократы высшей пробы, похоже, считали иначе.

Евгения подвела меня к уютной нише под охраной пары финиковых пальм в кадках. Не знаю, кого я рассчитывала увидеть — наверное, компанию подружек. Но из-за стола навстречу нам поднялись двое мужчин, одинаковых во всём, кроме цвета волос — оба во фраках, рослые, статные, бледнокожие, мажисьеры до кончиков ногтей.

Первым Евгения представила шатена с бутоньеркой в петлице:

— Аврелий, мой жених. А этот шалопай, — небрежный кивок в сторону блондина, — мой брат Дитмар.

"Почему шалопай?" — хотела спросить я, но сдержалась.

Меня Евгения отрекомендовала своей новой приятельницей.

Мажисьеры поклонились — гладко зачёсанные волосы, идеальные проборы.

Дитмар, чуть выше ростом и красив, как сказочный принц, Аврелий шире в кости, тяжелее лицом, но тоже очень недурён.

Я заколебалась — надо ли подавать им руку. Меня сто лет не представляли мужчинам. А у мажисьеров, как известно, свои повадки.

Дитмар разрешил мои сомнения.

Неуловимым движением подался вперёд, легонько встряхнул мою ладонь, потянул на себя...

— Прошу вас, Верити, составьте нам компанию.

Не успела опомниться, как оказалась сидящей за столом на полосатом диване, Дитмар слева, Аврелий справа, Евгения — наискосок.

— И волей случая, нас всё-таки четверо! — весело объявила мажисьен.

2.1

Дитмар взглянул куда-то сквозь пальмовые листья, щёлкнул пальцами. Проворный официант разложил передо мной столовые приборы, расставил тарелки, бокалы...

— Зачем это? Не нужно, — запротестовала я.

— Верити, дорогая, вы наша гостья, — отозвалась Евгения. — Не стесняйтесь. Не то я обижусь!

И погрозила пальчиком.

— Игристого? Сухого? — предложил Дитмар. — Крино? Мадарель? Версент?

— Может быть, крем-ликёр? — подсказал Аврелий. — Например, сойо?

Я поспешно кивнула, изо всех сил стараясь не выглядеть ошеломлённой. Похоже, без особого успеха. Мажисьеры улыбались, все трое — любезно, терпеливо, снисходительно. Может быть, это такая забава? Они выбирают жертву, обычную женщину — или мужчину, почему бы нет? — приглашают за столик, чтобы... Что? Пока мне не сделали ничего дурного. Но было чувство, что я иду по тонкой проволоке, внизу пропасть, и оступиться не просто легко, это неизбежность, вопрос лишь в том — когда.

— За знакомство! — воскликнула Евгения.

Я осторожно пригубила ликёр — сладкий фруктовый вкус, приятное жжение во рту. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы отставить бокал. Мне нужна ясная голова и полный контроль над собой. Было бы досадно испортить такое интересное приключение. И восстановить против себя троих мажисьеров.

Но до этого не дойдёт. Надо всего лишь продержаться до конца антракта.

Мои новые знакомые угощались лёгкими овощными закусками, красной рыбой в ожерелье лимонных кружков и маслин, креветками и маринованным виноградом. Каждая тарелка была выстлано нежно-зелёными листьями салата, которые сообщали столу весёлый летний вид.

— Как вы находите новую Фредерику? — обратился ко мне Аврелий.

Отвечая на этот вопрос, я ничем не рисковала. Разве что выкажу себя никудышным знатоком оперного искусства, но от этого пострадает только моё самолюбие.

— Фелиция Киффер мила, у неё красивый чистый голос, богатый диапазон...

— Но? — подал голос Дитмар, вынуждая меня повернуться к нему. — Я слышу в ваших словах невысказанное "но"!

Его глаза были не такими яркими, как у сестры, и скорее голубыми, чем сиреневыми, но с отчётливым фиолетовым венчиком вокруг зрачка. Я отвела взгляд и постаралась объяснить, что не так с новой Фредерикой:

— По-моему, ей не хватает чувств, артистизма...

Дитмар сидел так близко, что я ощущала тепло, исходящее от его тела. Если отодвинусь, это будет выглядеть по-детски.

— Дамзель Киффер двигается, говорит и поёт, будто кукла. Полагаю, это скованность от волнения и с опытом пройдёт...

— Страх сцены? Едва ли! — заявила Евгения. — Я слышала, маэстро Гримальди заставляет своих учениц петь на ярмарках и маскарадах. Не верю, что дамзель Киффер боится публики.

— Толпа и публика — не одно и то же, — миролюбиво возразил Аврелий. — Одно дело петь на ярмарочной площади перед простонародьем и совсем другое — на подмостках лучшего в городе театра перед искушёнными слушателями. Мы не знаем, на каких условиях дамзель Киффер получила эту партию. Может быть, в случае фиаско другого шанса ей не дадут.

— Именно! — подхватил Дитмар. — Похоже, дарование прекрасной "соловушки" не так велико, как нас уверяют газеты. Если великий Гримальди не захотел сделать протекцию своей ученице, в Шафлю ей оставалась одна дорога — в миманс. Конкуренция слишком велика. Пусть наш "Небесный сад" не Дворец Солнца Фрекконе, получить заглавную партию в постановке Ольриха для юной дебютантки — большая удача. Поэтому можно простить ей некоторое волнение.

Какой странный у него одеколон. Не резкий тяжёлый запах, типичный для мужского парфюма. Что-то иное. Дух моря, экзотических фруктов, разморённых зноем тропических зарослей... такое, от чего делается не по себе.

Евгения взмахнула рукой — взблеснули бледные камни в перстнях:

— Возможно, её ужасает цена, которую пришлось заплатить за этот шанс. И ещё не раз придётся. Сластолюбец Кропье не выпустит эту нежную лань из своих потных лапок.

— Ты веришь сплетням "Бульварного листка"? — усмехнулся Дитмар.

— А ты — сладким песням "Вестника Каше-Абри"? Вот уж кто достоин прозвища "соловушка"! Как там? — Евгения кашлянула и заговорила с придыханием, будто бы захлёбываясь от восторга: — "Сьер Кропье признался, что божественный голос дамзель Киффер, будто кремень из огнива, высек из его сердца огонь возвышенной радости и заставил его много повидавшие глаза источать слёзы очистительного восторга..." Только Дофлер в своём "Листке" позволяет себе писать то, что и так все знают: для хорошеньких актрис путь на сцену "Небесного сада" лежит через постель директора!

— Эжени, милая, а ты не переоцениваешь пыл сьера Кропье? — Аврелий с улыбкой потрепал невесту по руке. — Он всё-таки далеко не мальчик.

— Тем омерзительней выглядит положение дел, не находишь? — парировала мажисьен. — Да, мир несправедлив. Простой бедной девушке сцена открывает двери в общество, что в свою очередь сулит массу возможностей. И всё же я не понимаю... Верити, дорогая, скажите, согласились бы вы ради удовольствия блистать на подмостках... или иной сокровенной мечты переспать с директором Кропье?

Щекам стало жарко. Но непохоже, что Евгения хотела меня смутить — ей просто требовался ещё один довод в споре. Я знала, как выглядит директор. Перед каждой премьерой он выходил на сцену приветствовать публику, а в антрактах иногда показывался в фойе — проверить, всё ли ладно в его маленьком королевстве. В иссиня-чёрном парике, тучный, одышливый, с короткими пальцами, обрюзгшими щеками, мясистым носом, набриолиненными усами и влажным синюшным ртом, он походил на опереточного злодея. Да на такого и смотреть не хотелось...

Ответ сорвался с губ раньше, чем я успела задуматься:

— Нет, нет! Ни за что!

— Эжени, ты смущаешь свою новую подругу, — попрекнул сестру Дитмар. — Простите, Верити. Мы привыкли говорить обо всём без церемоний.

К счастью, в этот момент зазвучал звонок, призывая слушателей в зал.

— Идёмте с нами, — жизнерадостно предложила Евгения. — У нас прекрасный бенуар. Обычно мы ходим вчетвером, но к несчастью, моя подруга Присцилла заболела, и мы остались, так сказать, в неполном составе.

Разве мажисьеры болеют? Дерзкий вопрос просился с языка, и я изо всех сил стиснула зубы. Молчи, пока тебя не спрашивают. Ты же можешь!

— Мы не стали приглашать кого-то ещё, — щебетала Евгения. — Зачем нам чужой человек? Вы — другое дело, Верити. Вы так милы! Правда?

Она послала быстрые взгляды мужчинам, и те дружно принялись убеждать меня присоединиться к ним в ложе. Напрасно я твердила, что у меня отличное место в бельэтаже.