Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Владимир Владимирович Шишкин

Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Введение

Актуальность и научная значимость темы

Королевский двор Франции — это сложносоставной социальный механизм, с высоким уровнем самодостаточности и самоорганизации, призванный обеспечивать жизнедеятельность, отправление публичных функций, защиту королевской персоны, быть средством и местом репрезентации власти и величия; институт, способный диктовать свои условия короне и при этом нуждающийся в постоянной организационной и правовой формализации со стороны правящих особ.

Изучение причин жизнеспособности этого механизма, элитарной социальной системы, на протяжении столетий, продолжает быть актуальной исторической проблемой, начиная с 1970-х гг., когда в европейской историографии возникло самостоятельное «куриальное» направление исследований. В диссертации мы будем употреблять термин «куриальный», производное от французского cour, в значении придворный, имеющий отношение к королевскому двору. Появление в 2000-е гг. исследовательских центров по истории монархических дворов Средневековья и Нового времени и соответствующих специализированных журналов, в частности, английского Court Historian и французского Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles. Sociétés de cour en Europe, XVIe — XIXe siècle, равно как ежегодное издание монографий и коллективных трудов по куриальной проблематике, проведение конференций и научных семинаров, свидетельствует о неизменном интересе научного сообщества к институту двора. Среди прочих дворов французскому двору по-прежнему уделяется особенно много внимания, поскольку долгое время он признавался эталоном и являлся примером для подражания.

Вместе с тем нельзя констатировать, что французский двор изучен в достаточной мере, а основные проблемы, связанные с его историей, уже решены и получили поддержку сообщества историков. Далеко не все имеющиеся источники введены в научный оборот и обрели своих исследователей. По-прежнему мало востребована проблематика, связанная с институциональной историей двора; в большей степени историками рассматриваются вопросы, которые так или иначе коррелируются с сегодняшними социально-политическими проблемами. Например, насколько протестные движения во Франции периода Гражданских войн XVI века были связаны с политической, религиозной, социальной историей двора, в какой мере придворные разделяли мнение остальных французов о «тиранической власти» королей? Был ли двор местом свободомыслия и формирования будущих либеральных идей?

Актуальность изучения королевского двора Франции, в частности, для исследователя из России, связана, с одной стороны, с традициями отечественного исторического франковедения, которое, начиная с XIX столетия, изучало проблемы организации власти и управления в историческом развитии. В значительной мере это обусловливалось франкоцентричностью нашей культуры[1]. С другой стороны, петербургская школа историков Франции, сформировавшаяся на рубеже XIX и XX вв., была всегда ориентирована на изучение исторических источников, оригинальных рукописей и автографов, хранящихся в различных коллекциях Российской национальной библиотеки и Архива Санкт-Петербургского Института истории РАН. Не менее трети всех материалов представляют собой источники французского происхождения, начиная с Меровингских времен, что всегда привлекало внимание и даже обязывало отечественных историков работать прежде всего с ними. Значение французских средневековых и ренессансных рукописей из петербургских собраний сопоставимо только с крупнейшими европейскими коллекциями, что не раз подчеркивала О.А. Добиаш-Рождественская (1874–1939), одна из основательниц отечественной школы латинской палеографии[2]. И.В. Лучицкий (1845–1918), известный дореволюционный историк-франковед, в свою очередь, стал первым вводить в научный оборот французские рукописи и автографы XVI в., когда писал свои работы о Религиозных войнах, и показал уникальность основной коллекции, куда попали эти документы — коллекции П.П. Дубровского[3].

Часть из этих рукописей напрямую касается истории французского королевского двора и остается неизвестной историкам. Особенности и содержание петербургских источников позволили задаться вопросом о характерных чертах эволюции куриального института Франции на всем протяжении его существования. Прежде всего, каким образом происходила трансформация во времени системных элементов двора: структуры, должностей, субординационных связей, служебных обязанностей, церемониальных норм и дисциплинирующих обязательств, условиях службы, механизмов социальной преемственности, и т. д. В какой мере франкские и затем французские династии принимали, опирались или учитывали опыт предшественников при организации своего двора, и можно ли говорить о некой генеральной линии институционального продолжения? Конечно, такая постановка вопроса носила и носит глобальный характер и не может быть решена в одном отдельном исследовании, однако эти вопросы подвигли нас, как минимум, попытаться рассмотреть отдельные элементы процесса институциональной эволюции двора, в частности, куриальных должностей, и связанных с ними обязанностей и полномочий их держателей. В свою очередь, эта попытка привела к пониманию сути модели двора, существовавшего в конце XV–XVI вв., который мы называем Ренессансным или двором эпохи Возрождения.

Настоящее исследование затрагивает проблему институциональной эволюции французского Средневекового и Ренессансного двора, — проблему, не привлекавшую специального внимания историков, особенно в период Религиозных войн во Франции при последних Валуа (1559–1589). Мы попытаемся представить, что французский двор как продукт роста французской государственности, развивался в такт общим эволюционным процессам феодального периода в истории страны, постепенно концентрируя полномочия и функции публично-правового характера. Эта эволюция обладала кульминационными особенностями, одной из которых было появление Ренессансного двора Франции XVI века, который зачастую в литературе рассматривается как двор раннеабсолютистского времени, двор переходного периода от Средневековой эпохи к Новому времени. При этом мы попробуем показать, что характеристики Ренессансного двора отличаются от характеристик двора XVII века, что неизменно подводит нас к спорам о периодизации исторического развития цивилизации во Франции: наш материал доказывает, что Ренессансное время породило уникальный двор, сочетающий традиционные и инновационные черты, но по-прежнему тяготеющий к «золотому веку» прошлых эпох. Двор Валуа XVI века только находился «на пути к раннему Новому времени»[4], но, в отличие от двора Бурбонов, так его и не достиг. В связи с этим мы не можем его однозначно отнести к эпохе двора «Старого порядка», полемизируя с коллегами[5].

Почему все же большая часть нашей работы затронет двор последних Валуа? Конечно, нас всегда интересовал вопрос, при каких обстоятельствах и в каких формах происходили дезинтеграция и распад двора во время Гражданских войн в 1559–1598 гг.; как повела себя система двора в условиях разрушительных вызовов; какие из ее элементов проявили наибольшую жизнеспособность и помогли сохранить, а затем и воссоздать двор при благоприятных обстоятельствах. Какие факторы скрепляли единство монархической власти и служащих двора во время распада «общества двора» в конце 1580-х гг., и почему сорокалетний «французский потоп» закончился триумфальным союзом короля и Франции, как католической, так и гугенотской ее частей.

Неразрывная связь и взаимозависимость истории Религиозных войн и истории королевского двора обуславливают актуальность и научную значимость изучения организационно-политических практик французской монархии при последних Валуа для понимания динамики развития института французского двора и эволюции абсолютной монархии во Франции в этот турбулентный период её развития.

Объект и предмет исследования

Объектом данного исследования является институт французского королевского двора в XVI столетии. Предметом исследования — изучение организационно-политических и социальных процессов, инициированных французской короной в отношении королевского двора в условиях переходного периода от средневековой монархии к монархии Нового времени.

Речь идет об одном из основополагающих институтов монархической власти и публичного управления, непосредственно связанном с организацией общества и государства, сыгравшем важную роль в становлении французской цивилизации, и шире — цивилизации европейской.

Двор Франции в XVI–XVIII вв. обладал исключительным авторитетом для всех монархических дворов Западного мира, став политическим и культурным центром притяжения для современников и сформировав современное представление о классической модели этого института. Именно французский двор стал олицетворением абсолютной власти монарха на Западе, ярким выражением эпохи «Старого порядка». Упраздненный во время Французской революции и окончательно исчезнувший в XIX в., двор, как минимум, оставил нам незыблемые представления о чести и достоинстве, культуре отношений, церемониальных нормах, принятых на официальных мероприятиях общегосударственного порядка.

Институциональная история двора XVI в. связывает предмет исследования с изучением процесса формирования раннеабсолютистской монархии, а также религиозно-политических процессов, происходивших в это время во Франции и в Европе эпохи Реформации и Контрреформации, когда происходил очередной раскол в христианском мире, вызвавший многочисленные вооруженные конфликты. Определение специфики модели французского королевского двора эпохи последних Валуа, связанной с его организационным устройством, социальным наполнением, политической активностью существенно расширяет современные знания по истории абсолютизма во Франции и вносит лепту в споры о периодизации начала (раннего) Нового времени применительно к этой стране.

В связи с этим возникает вопрос о важности роли, которую играли по отношению к своим дворам их главные акторы — короли и королевы Франции, инициаторы и проводники куриальных реформ и преобразований. Это позволяет поместить три ключевые фигуры в центр диссертационного исследования — королеву-мать Екатерину Медичи, ее сына Генриха III, и ее дочь Маргариту де Валуа, королеву Наваррскую: их проекты, планы и представления, реализацию организационно-политических мероприятий в отношении двора, и неразрывно связанную с этим борьбу за прерогативы короны и неразделимость суверенитета, сохранение королевского авторитета в условиях гражданских потрясений, а также религиозно-политическое умиротворение французского общества.

Цель и задачи исследования

Цель и задачи исследования могут быть сформулированы следующим образом: первая заключается в том, чтобы всесторонне изучить институциональную и социальную эволюцию куриального института в XVI в., — статус и полномочия придворных должностей, руководящий состав — носителей ключевых куриальных постов, а также представителей отдельных семейных кланов и клиентел, показав прямую зависимость этой эволюции от политической конъюктуры, главным образом, внутриполитического порядка, в условиях Религиозных войн 1559–1598 гг., равно как предшествующего времени. Одновременно мы попытаемся представить эволюцию двора как один из самых показательных результатов развития французской государственности предыдущего времени, сформировавший модель Ренессансного двора.

Для осуществления данной цели были поставлены следующие исследовательские задачи:

• проследить различные этапы институционального формирования французского двора в средневековую эпоху (X–XV вв.) посредством рассмотрения динамики изменений ключевых системных элементов: структуры двора, состава главных должностей, их названий, статуса, функций и полномочий, в контексте эволюции королевской власти от патримониальной к публично-правовой, а также куриального персонала, путей его превращения в придворное общество и элитарную социальную группу;

• выявить особенности социально-политических и организационнофункциональных трансформаций двора в период создания Ренессансного двора в конце XV века — правление Франциска I, в связи с образованием клиентельских отношений при дворе, формализацией дамского и младших куриальных домов, а также попытках разрешения проблемы формирования новой системы социальной иерархии;

• проанализировать куриальную систему, сложившуюся в период регентства и правления Екатерины Медичи, представив, в каких формах осуществлялось социально-политическое влияние дамского двора на остальной двор, равно как последствия этого влияния для развития института двора;

• выявить источники куриальных реформ 1560–1580-х гг., равно как понять уровень влияния политической борьбы и гражданских войн на логику и способы реорганизации двора;

• изучить формы и назначение иностранных заимствований при формировании куриального пространства, показав его связь с обновленной церемониальной системой и иерархией рангов;

• проанализировать миссию регламентов Генриха III для куриальной системы, как высшей формы правовой формализации института двора и его церемониала, и одновременно определить формы их социальнополитического воздействия на оппозиционные кланы и клиентелы;

• рассмотреть главные причины распада «общества двора» в период кульминации Религиозных войн 1580-х гг., показав пути институционального развития куриального института;

• проанализировать институциональную и социально-политическую роль двора Маргариты де Валуа в рамках большого двора, представив способы существования и сам феномен маргинального двора в распавшемся политическом пространстве;

• оценить влияние института двора, созданного королями династии Валуа, на куриальную модель первого Бурбона, Генриха IV, доказав или опровергнув институциональную и социальную преемственность этих дворов;

• наконец, выявить причины, не позволившие Ренессансному двору пережить XVI столетие, передав институциональную эстафету рациональному двору Нового времени.

Хронологические рамки исследования

1515–1598 гг., время правления Ангулемской ветви династии Валуа и первые годы царствования Генриха IV.

Заявленный хронологический отрезок времени совпадает с началом царствования Франциска I и начала системных преобразований французского королевского двора, постепенного превращения его в Ренессансный двор. Вместе с тем для объективного понимания институциональной и отчасти социально-политической эволюции двора предшествующего времени потребовался обширный экскурс в историю дворов предыдущего времени, главным образом, XIII–XV вв. Особая функция женского двора Франции нами прослежена, начиная со времени Анны Бретонской, т. е. с конца XV в., что также помогает понять процессы организационного роста и политического влияния дворов французских королев.

Главный акцент в исследовании был сделан на время существования дворов королевы-матери Екатерины Медичи, ее сыновей Карла IX и Генриха III, 1560–1589 гг., время разгара и кульминации Религиозных войн во Франции, и одновременно — время регулярных и всеобъемлющих куриальных реформ, включая церемониальные установления. Крайней датой заявлен 1598 г. как год окончания Гражданских войн и подписания умиротворяющих документов, равно как время восстановления королевского двора. Эта дата вместе с тем условна, поскольку полноценный дамский двор появился немного позже, а возвращение Маргариты де Валуа в 1605 г. позволило восстановить церемониальные порядки, принятые при прежних королях. Поэтому целесообразные экскурсы в историю двора 1600-х гг. также необходимы для точного и объективного объяснения и понимания эволюции института двора, его трансформации из Ренессансного двора во двор Нового времени и Старого порядка.

Источниковая база исследования

Многотысячная коллекция западноевропейских автографов и рукописей, главным образом средневековых и раннего Нового времени, получившая название коллекции Дубровского, по имени ее первого обладателя и хранителя, с 1805 г. находится в Санкт-Петербурге в Российской национальной библиотеке и по значимости уступает только аналогичным собраниям Национальной библиотеки Франции в Париже и Британского Музея в Лондоне[6]. Нам известно, что большая часть этих бесценных источников до 1790-х гг. хранилась в королевском аббатстве Сен-Жермен, которое использовалось как государственное архивохранилище, но во время Французской революции частично оказалось в руках секретаря-переводчика русского посольства в Париже П.П. Дубровского и затем было отправлено в Россию[7]. Таким образом, среди прочих в Санкт-Петербурге пребывает часть государственного архива Франции, содержащая важные по содержанию и многочисленные автографы XIII–XVIII вв. Речь идет о официальных письмах и корреспонденции царствующих персон и членов их семей, министров и государственных деятелей, разного рода реляциях, инструкциях, обращениях, большая часть которых приходится на вторую половину XVI в., т. е. время Религиозных войн во Франции.

Помимо автографов, в составе коллекции П.П. Дубровского также находятся уникальные рукописные кодексы, в том числе касающиеся как истории Средневековой и Ренессансной Франции, так и истории королевского двора. Один из них, «Регламент дома короля и его главных служб» — Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle, стал для нас основным источником при написании этой работы, поскольку его содержание касается структурной организации двора, должностных обязанностей придворных и служителей, равно как церемониальных норм XVI — начала XVII вв. Речь идет о бумажной рукописи, датируемой, по нашему заключению, серединой XVIII в., судя по анализу водяных знаков, почерку и орфографии[8]. Она содержит уникальные и малоизвестные нормативно-правовые акты — регламенты монархов XVI–XVII вв. о структуре и функционировании королевского двора, которые создавались исключительно для внутреннего пользования, т. е. существовали только в рукописном виде и распространялись среди придворных и служащих на дежурной смене. Главное место в нем занимают регламенты Генриха III (1574–1589), датированные 1578, 1582 и 1585 гг., особенно пространный и подробный Всеобщий регламент 1585 г., который, как известно, состоял из двух частей. Первая присутствует в петербургском кодексе и представляет собой подробные должностные инструкции и церемониальные предписания исполняющим обязанности руководителей куриальных служб и отдельным категориям служащих дома короля и королевы. Вторая часть, отсутствующая в рукописи, затрагивает обязательные церемониальные обязательства штатных лиц двора и нормы этикета для всех, кто пребывает при дворе. Она была издана отдельной брошюрой и роздана придворным и гостям двора в январе 1585 г.[9].

Известно, что в Национальном Архиве Франции в Париже (Archives nationales, Paris) хранится иная версия списка регламентов, которая датируется XVII в., под названием Règlements de la Maison du roi. 1560–1606[10] В 2014–2016 гг. Центр научных исследований Версальского замка (Centre de recherche du château de Versailles) под руководством Матье да Вина (Mathieu da Vinha) и Рафаэля Массона (Raphaël Masson) подготовил электронную публикацию этого источника в рамках проекта «Придворный этикет: нормативные документы»[11]. На первый взгляд, сравнение петербургского и парижского списков не выявило принципиальных расхождений в содержательной части, и более того, дало нам возможность предположить, что наш список был сделан с парижского прототипа. Оба списка содержат аналогичные по наименованию документы, выстроенные в хронологическом порядке и начинающиеся с письма-инструкции королевы-матери Екатерины Медичи королю, которое ошибочно, видимо, еще в XVII в., атрибутировали как адресованное Карлу IX в 1563 г. Последний регламент в обеих рукописях датирован 1625 г. Вместе с тем названная электронная публикация французских коллег кажется нам незавершенной, представленная безо всякого научного комментария и каких-либо попыток сравнить с иными списками регламентов, в том числе петербургским. В нашей работе мы опирались на рукописный вариант из РНБ.

Королевские Регламенты, как новый тип нормативно-правовых актов в отношении королевского двора, пришли на смену королевским ордонансам в XVI в., хотя и не вытеснили их полностью. В отличие от ордонансов, которые подлежали обязательной регистрации в Парижском парламенте, Регламенты издавались без оглядки на высшую судебную инстанцию Франции и наделяли королевский двор исключительным иммунитетом. Этот процесс, который протекал в царствование Франциска I (1515–1547), отразил в своих сочинениях известный французский юрист и историк Жан Дю Тийе, сеньор де Ла Бюсьер (ум. 1570), главным образом, в своем главном труде «Собрании королей Франции» (Recueil des Roys de France) посвященном Карлу IX (1566), и впервые изданном в 1580 г. «Собрание…», помимо ценного юридического комментария, содержит редкие, не дошедшие до наших дней в оригинале, документы, касающиеся формализации правового статуса разных категорий придворных и служащих двора, а также описывает в деталях церемониальные мероприятия, позволяющие судить об эволюции государственного и куриального церемониала первой половины XVI в.[12]

В РНБ хранится рукописный иллюминованный список «Собрания…» Ж. Дю Тийе, на который в свое время обратила внимание известный американский медиевист Элизабет Браун, доказав, что парижский вариант этой рукописи и петербургский список совершенно идентичны[13]. Ценность петербургского кодекса заключается в том, что в нем присутствует владельческий автограф Карла IX, что дало возможность предположить, что именно этот экземпляр использовался для чтения в королевской семье[14]. До настоящего времени работа по сопоставлению содержания печатного издания и рукописей никогда не проводилась, что дало нам повод использовать в настоящей работе и рукописный, и печатный варианты.

Сочинения и документальные собрания Ж. Дю Тийе, таким образом, позволяют понять суть эволюционных процессов, связанных со структурой, церемониалом двора и положением куриальных служащих разного ранга и положения в первой половине и середине XVI в., и являются важной основой для сравнения с документальным материалом второй половины века — королевскими Регламентами. Французская школа придворных правоведов, начиная со времен легистов Филиппа Красивого, всегда служила укреплению личной власти короля, и традиция обоснования и идеологического сопровождения королевских решений продолжалась в последующее время. В XVII–XVIII вв. она была усилена появлением профессиональных историков и одновременно идеологов и генеалогистов — Андре Дю Шена, Дени Годефруа, Пьера де Гибура, известного как о. Ансельм де Сент-Мари, чьи труды уже рассматривали юридические документы сквозь историческую призму и не считали историю подчиненной юриспруденции, как это делал Ж. Дю Тийе. Соответственно, впервые была сделана попытка обратить внимание на институциональную историю Франции, сделав акцент на развитие куриального института как главного среди остальных. Наряду с «Трактатом об сословиях и простых званиях» французского юриста Шарля Луазо (1610)[15], творческого преемника Дю Тийе, труды этих авторов продолжают оставаться незаменимым источником для историков двора, поскольку содержат огромное количество фактического материала, приводят многочисленные выдержки или целиком акты и грамоты средневековых и ренессансных монархов, зачастую не дошедшие до нашего времени.

Так, «Французский церемониал» королевского историографа Теодора Годефруа (1619)[16] представляет собой подробное описание коронационного порядка и помазания на царство королей Франции, с приведением многочисленных оригинальных документов, что позволило нам, в свою очередь, сделать соответствующие сравнения с куриальным церемониалом и разобраться с проблемой формирования рангов при дворе. Многотомный труд о. Ансельма де Сент-Мари «Генеалогическая и хронологическая история королевского дома Франции» (первое изд. 1674)[17] до сих пор является главным источником для понимания институциональной эволюции различных должностей Французского королевства, включая куриальные, поскольку построен на биографиях ключевых держателей этих должностей, а также содержит биографические сведения о представителях нескольких сотен дворянских фамилий, начиная с раннего Средневековья. Наряду с «Большим историческим словарем» энциклопедиста Луи Морери (1674)[18], а также генеалогическим словарем Ф.-А. Обера Ла Шене-Дебуа (1757)[19], и др. он позволил идентифицировать значительную часть персонажей из штатных росписей служащих королевского двора XVI в.

Наконец, большой коллективный труд французских юристов второй половины XVIII в., появившийся незадолго до начала Французской революции, «Трактат о правах, обязанностях, вольностях, льготах, прерогативах и привилегиях» под редакцией Жозефа-Никола Гюйо подвел своего рода итог изысканиям правоведов XVI–XVIII вв. в области государственного права и суммировал все основные сведения, которые были известны об эволюции главных общегосударственных и куриальных структур и должностей[20]. Этот труд, в свою очередь, опирался в числе прочего на «Кодекс Генриха III», составленный в 1587 г. по просьбе короля генеральным адвокатом Парижского парламента Барнабе Бриссоном (1531–1591) и представляющий собой сборник королевских актов, в основном, времен династии Валуа, в котором была представлена отдельная часть под названием «О короле и его дворе»[21]. Б. Бриссон опубликовал все известные на тот момент и применяемые на практике нормативные правовые документы относительно отдельных сторон функционирования королевского двора — статуса, обязанностей и полномочий отдельных служб и их руководителей, рангах и иерархии членов королевских орденов Св. Михаила и Св. Духа, мерах по поддержанию куриальной дисциплины и порядка. Эти документы, несмотря на свою функциональную разнонаправленность, изданные в разные времена и царствования, являются важным источником для понимания того, что институт двора в конце XVI в. рассматривался как неотъемлемая составляющая публично-правовой системы Франции, поскольку содержание этих документов регулировало правоотношения, связанные с функцией двора как института публичной власти и управления страны.

Таким образом, нормативные документы и комментарии французских правоведов XVI–XVIII вв., вкупе с соответствующими историческими сочинениями, посвященными институциональной и церемониальной истории, стали источниковой основой настоящей диссертации.

Относительно недавно, в конце XX в., часть историков заявила о необходимости выделения новой вспомогательной исторической дисциплины — архонтологии, призванной изучать эволюцию должностей государственного порядка, начиная с момента их появления. Отечественная исследовательница Т.Ю. Стукалова в 2001 г. посвятила этому специальное исследование, представив свои изыскания о французских должностных лицах в Средние века и в раннее Новое время в виде пространной базы данных[22]. Для этого она использовала как упомянутые нами источники, так и многочисленные исторические хроники, в то же время опираясь на достижения французских историков в названной области (особенно Фердинанда Лота и Робера Фавтье). Несмотря на ряд ошибок и неточностей, связанных в том числе с тем обстоятельством, что информационные возможности конца 1990-х — начала 2000-х гг. были ограничены и не позволяли делать уточнения и перепроверять информацию в современном понимании, собранные Т.Ю. Стукаловой сведения о персональном составе носителей ключевых должностей Французского королевства и французского двора не потеряли актуальность и были использованы нами как полноценная база данных. Благодаря этим сведениям, нам удалось восстановить эволюцию функционального назначения всех ключевых должностей французского двора, начиная с капетингских времен, и обратить внимание на изменения в их названиях, закрепленных за ними полномочиях и компетенции, напрямую связанных со статусом их держателей и их местом в общегосударственной должностной и социальной иерархии.

Королевские регламенты, конечно, издавались для конкретных людей, мужчин и женщин, чья служба при дворе стала в XVI в. профессиональным занятием, наряду со службой в армии или администрации, а должности считались достоинством. Специальные списки (Etats) начали ежегодно фиксировать штатный состав различных домов, составляющих двор, и, в отличие от штатных росписей иных времен, они дошли до нас в хорошей сохранности, равно как королевские счета о куриальных расходах. Уже упомянутый Центр научных исследований Версальского замка недавно собрал воедино все электронные ссылки на дигитализированые Национальной библиотекой Франции штатные росписи служащих королевского двора. Нас прежде всего интересовала рукопись «Служащие дома короля, королевы, и пр., со времен Людовика Святого до Людовика XIV», в особенности дома Екатерины Медичи, Карла IX, Генриха III, Луизы Лотарингской и Маргариты де Валуа[23]. В Научно-историческом архиве СПб Института истории РАН хранится неизвестный список двора Франсуа де Валуа, герцога Анжуйского, брата Генриха III, за 1583 г., дополняющий вышеназванный документ[24]. Благодаря генеалогическим и биографическим справочникам нам удалось идентифицировать всех ключевых держателей куриальных должностей, а благодаря методу исторической просопографии понять, каким образом складывалось общество Ренессансного двора, насколько сильны были родственные, фамильные, клановые и клиентельские связи, кто именно, персонально, был призван исполнять Регламенты и соблюдать нормы церемониала и этикета. Наконец, каким образом это общество выстраивалось в иерархическую социальную систему, где куриальное начало постепенно поглощало государственное. Устав Ордена Святого Духа 1578 г. и королевское законодательство Карла IX и Генриха III по поводу рангов также помогли определить, как в действительности была выстроена эта система, и как церемониальные нормы королевских регламентов формализовали место каждого представителя французской элиты при дворе XVI в.

Источники, связанные с церемониальными нормами и организацией куриальной жизни, неизменно обращают нас ко дворам предыдущих эпох и дворам сопредельных государств. В связи с этим мы ставим вопрос, с осторожностью, как и французские коллеги, о степени и формах влияния бургундского двора и его церемониала, прямо и опосредованно, на двор французский в XV–XVI вв. Для чего рассмотрим отдельные положения трактата придворного гофмейстера герцога Бургундии Карла Смелого, Оливье де Ла Марша, «Положение дома герцога Карла Бургундского» (1474), воспоминания бургундской придворной дамы Алиеноры де Пуатье (1480-е гг.), и свидетельства современников XVI в. Последние представлены, главным образом, донесениями иностранных послов, по большей части английских и итальянских. Иностранцы, впрочем, писали о французском дворе эпохи Валуа настоящие трактаты, подробно информируя своих государей о его структурной организации, должностных обязанностях и ежедневном церемониале. Речь идет о недавно опубликованных сочинениях посланника графства Пико дела Мирандола Серторио Лоски (1580 и 1586) и английского дипломатического агента Ричарда Кука (1584/1585)[25]. Стоит отметить, что среди донесений о французском дворе долгое время ценились свидетельства савойского посланника Рене де Люкенжа (середина 1580-х гг.), однако в последнее время, благодаря появлению иных источников, многие историки разделяют мнение, что он намеренно искажал положение вещей и стоял у истоков мифа о декадентском дворе Генриха III[26].

Впрочем, с пьедестала ныне свергаются также и именитые французские историки XVI в. — современники событий Религиозных войн. В частности, мы покажем, что в силу разных, личных и политических обстоятельств, представители как католической исторической мысли, так и гугенотской (протестантской) также не следовали правде, представляя на суд потомков версию, которая лучше отвечала бы итогу их жизни и профессиональной карьеры, оправдывала бы их самих в их действиях или бездействии. Речь идет, в данном случае, о Жаке-Огюсте де Ту (1553–1617) и Теодоре-Агриппе д'Обинье (1552–1630), и об их сочинениях, во французском варианте имеющих одинаковое название: Всеобщая история (Histoire universelle)[27].

Несмотря на выраженную религиозно-политическую тенденциозность авторов многих воспоминаний времен последних Валуа, среди французских мемуаристов особое место занимает «Журнал-Регистр царствования Генриха III» парижского муниципального чиновника Пьера де Л'Этуаля (1546–1611)[28]. На сегодняшний день его сочинение, настоящий дневник-регистр, разбитый по месяцам и дням, который он вел с 1574 г. вплоть до своей кончины, считается одним из самых достоверных свидетельств эпохи. Переиздание «Журнала-Регистра», начавшееся в 1992 г., продолжается по сей день («Журнал царствования Генриха IV», под ред. Ксавье Ле Персона[29]). Тщательно регистрируя все важные куриальные события в тот момент, когда двор пребывал в Париже, Л'Этуаль демонстрирует хорошую осведомленность обо всем, что там происходило. Значительная часть приводимых им сведений опирается на документы, которые он во множестве приводит в своем «Журнале-Регистре» и которые он сохранил, несмотря на быстроменяющуюся политическую обстановку, свой арест и разорение во времена Лиги. Во многом благодаря его свидетельствам, мы можем опровергнуть многие мифы о дворе Генриха III, равно как понять, каким образом распадался двор последнего Валуа во времена «французского потопа» конца 1580-х — начала 1590-х гг.

Характеризуя отдельные внутренние куриальные процессы, в частности, формирование дамского двора, нельзя оставить без внимания сочинения Пьера де Брантома (ок. 1540–1614), знаменитого своими «Жизнеописаниями» монарших особ, знатных дам и военных капитанов, известного также особенным вниманием к женщинам: так, он поименно вспомнил всех дам двора Екатерины Медичи в ее жизнеописании (почти двести персон)! Конечно, Брантом никогда не был профессиональным историком и классическим мемуаристом, однако его сочинения представляют собой ценные свидетельства человека, всю жизнь проведшего при дворе, которые на деле подтверждаются иными данными. Без его биографий ключевых акторов французского XVI в. сегодня невозможно себе представить не одно исследование двора Валуа. Его главное сочинение — «Галантные дамы» — стало настоящим зеркалом эпохи, ярким свидетельством ренессансных нравов и наличия особого «менталитета» двора[30]. Как известно, Брантом не принял двор Генриха IV и никогда там не бывал, предпочитая многие годы писать «в стол», вспоминая и ностальгируя о «нашем дворе», поскольку другого не признавал.

Этот историописатель был дружен с последней представительницей дома Валуа Маргаритой, королевой Наваррской (1553–1615), чью биографию он нам также оставил. В свою очередь, эта венценосная дама прославилась своими Мемуарами, которые были задуманы как некая корректива черновика Брантома с ее жизнеописанием, но, увлекшись воспоминаниями, Маргарита забыла (намеренно?) о своем замысле. Ее мемуары, настоящий шедевр французской ренессансной мысли, вошли во французскую историю как одно из первых женских автобиографических произведений[31]. Маргарита, как сестра последних королей рода Валуа и одновременно жена первого Бурбона, Генриха IV, предстает уникальной фигурой, сочинение которой позволяет взглянуть на двор глазами той, кто его держал. Перед нами возникает картина сложных взаимных обязательств монарха и его служителей, где каждый выполняет заранее оговоренную роль и считает ее повседневной работой, подобно иным профессиональным занятиям. Работа королевы не была исключением.

Наконец, нужно сказать еще об одном важном источнике нашей работы — анонимном памфлете «Сатирический развод», созданном примерно в 1607 г., одном из самых ярких антикуриальных произведений, нацеленных также против Генриха IV и Маргариты де Валуа. Один из списков этого памфлета, отличающийся от печатных вариантов, находится в РНБ и датируется серединой XVII в.[32] Мы использовали эту рукопись, чтобы показать, что становление двора Бурбонов после сорокалетних Гражданских войн происходило медленно и болезненно, встречая сопротивление монархомахов и тех французов, которые проиграли в войне. Именно активное циркулирование антимонархических и антитиранических идей во французском обществе, в том числе в виде памфлетов и прочих сочинений, привело к роковому удару кинжала Равальяка в 1610 г.

Не менее важным, хотя и второстепенным источником для нашей темы явилась корреспонденция монарших особ, хорошо представленная в имеющихся публикациях, сделанных в разное время эрудитами XIX–XXI вв., и рукописных собраниях Санкт-Петербурга. Речь идет, прежде всего, о многотомных изданиях писем Екатерины Медичи и Генриха IV, в том числе с учетом автографов из России[33]. Правда, А.Д. Люблинская (1902–1980), известный советский историк и специалист по источниковедению указанного периода, много лет проработавшая в РНБ, писала: «Следует отметить, что по своему качеству эти публикации [письма Генриха IV и Екатерины Медичи — авт.] оставляют желать много лучшего. Сделанные главным образом во второй половине XIX в. без надлежащей тщательности, по копиям, снятым наспех во время кратковременных поездок в Санкт-Петербург, они изобилуют ошибками в чтении, неверными датами и т. п.»[34]. Эти строки были написаны в 1958 г., когда А.Д. Люблинская готовила к публикации комплексы документов по истории Гражданских войн во Франции XVI в. и сверяла рукописный материал с уже опубликованным. Речь идет о 550 письмах Генриха IV и почти 200 ему направленных, и, соответственно, 260 письмах Екатерины, и более 500, ей адресованных[35]. Поэтому при цитировании писем из РНБ нам приходилось сравнивать печатный и рукописный варианты; отметим, при этом, что далеко не все автографы попали во французские публикации. Насколько важными представляются петербургские документы XVI в., происходящие из коллекций П.П. Дубровского и Н.П. Лихачева, говорит численное соотношение писем, хранящихся в Национальной библиотеке Франции и в Российской национальной библиотеке: по подсчетам А.Д. Люблинской, только за период 1559–1568 гг. в первой насчитывается всего 850 документов, в то время как во второй — около 1300, а за период 1569–1599 гг., соответственно, около 5000 и 3000[36].

Издание писем Генриха III, начавшееся еще в 1959 г., продолжается по сей день уже третьим поколением историков и пока далеко от завершения (издано 7 тт. из 10 запланированных): в Санкт-Петербурге сосредоточено почти 360 важнейших посланий этого короля и около 600 ему адресованных писем, опубликованных частично[37]. Содержание писем и деловых бумаг Генриха III зачастую открывает важные детали при изучении истории его двора, которые невозможно отыскать в нормативных документах.

Наконец, не менее важна корреспонденция Маргариты де Валуа, которую мы также активно привлекаем в настоящей книге, в том числе 42 петербургских письма, написанных ею главным образом в Гаскони и в Оверни, во время пребывания ее двора в Нераке, резиденции наваррского двора, и Юссонской ссылке[38]. Учитывая тот факт, что счета дома королевы и штатные списки практически отсутствуют, начиная с 1585–1586 гг. и вплоть до 1600-х гг., значение этой корреспонденции в данном случае выходит на первый план[39]. В частности, только благодаря этому источнику можно восстановить особенности финансирования, функционирования и персонального окружения опальной королевы.

Степень изученности проблемы

Зарубежные работы

Европейские куриальные исследования последних лет находятся на подъеме, о чем свидетельствует появление специализированного «Общества исследований двора» в Лондоне (The Society for Court studies) и издаваемого им журнала «The Court historian» (с 1996), равно как уже упоминавшегося французского Центра научных исследований Версальского замка (2006), с его электронными ресурсами и изданиями[40]. Аналогичные центры созданы также в Мадриде, Турине и Ферраре. Все они, несмотря на местоположение, носят выраженный международный характер и ведут активный научный поиск. Вместе с тем, как отмечают французские историки двора Никола Ле Ру и Каролин цум Кольк, «Историография французского двора до сих пор представляет собой очень контрастную картину»[41]. Ниже мы постараемся сосредоточиться на характеристике работ зарубежных историков, писавших, главным образом, о дворе конца XV–XVI вв.

Как мы отмечали выше, традиция изучения французского двора складывалась вокруг его институциональной и церемониальной истории, и до 1789 г. во многом находилась в руках придворных историографов и юристов. Во время череды революций и быстрой смены социальнополитических режимов конца XVIII — первой половины XIX в. королевский двор, по словам Н.А. Хачатурян, «рассматривался как консервативный и скандальный институт, сугубо элитарный по своему составу, уступающий по своей значимости другим политическим учреждениям», прежде всего представительского начала[42]. Историки романтического, а позже и позитивистского направления, в противопоставление трудам предыдущих времен, писали об истории цивилизации во Франции, истории народа, государственных учреждениях, финансовых, административных институтах[43]. В то же время во время Реставрации и при иных монархических режимах активизировалась археографическая работа, и многих исследователей увлекла идея издания исторических источников эпохи Средневековья и Старого порядка. В число приоритетов, в том числе в силу многочисленности, попала и монархическая корреспонденция XVI столетия: таким образом, уже в XIX веке были подготовлены и изданы многотомные собрания писем и корреспонденции Маргариты Наваррской, Франциска II, уже упомянутых Екатерины Медичи и Генриха IV, отдельные сборники писем и документов Франциска I и других монархов[44].

Одной из первых книг о дворе стало произведение историка и экономиста Пьера-Луи Редере (1754–1835) «Значение системы двора при Франциске I», изданное незадолго до его кончины, в 1833 г. Он впервые использовал термин «система» применительно к куриальному институту, попытавшись представить его как совокупность взаимосвязанных и взаимозависимых элементов институционального и социального порядка. Его заслугой, таким образом, является примененный системный подход, который впервые представил двор не просто одним из учреждений монархической Франции, а важным звеном в системе публичного управления государством. Отдельные гипотезы П.-Л. Редере, казавшиеся последующим историкам умозрительными и не заслуживающими внимания, подтверждаются современными изысканиями (о чем скажем отдельно в Главе I)[45].

Впрочем, у П.-Л. Редере не оказалось последователей, в том числе потому, что его книга шла вразрез с основными приоритетами французской исторической школы. Последующие историки, XIX и первой половины XX вв., обращались к истории двора лишь в контексте биографических исследований, главным образом, монархов или видных государственных деятелей, либо упоминали его в числе прочих субъектов политической или социально-экономической активности, в частности, имея в виду время Религиозных войн XVI в.[46]. С началом господства Школы Анналов во французской историографии, в 1930-е гг., тема двора перестала считаться приоритетной и по умолчанию перешла в категорию третьестепенных исследований[47]. На волне моды на проблемные, глобальные по целеполаганию и масштабам темы социально-экономической направленности, в духе Ф. Броделя, двор и его история зачастую представлялись как серия скабрезных анекдотов[48].

Вместе с тем анналисты открыли новые методы исследования, историю социального и историю ментальностей. Именно в этом ключе выдержана работа Марка Блока «Короли-чудотворцы» (1924), посвященная исследованию сакральности королевской власти во Франции, равно как книга Люсьена Февра «Вокруг Гептамерона. Любовь священная, любовь мирская» (1944), в которой он исследовал образ мыслей королевы Наваррской и ее окружения[49]. В любом случае, их исследования были подхвачены во многих странах, превратив школу Анналов в международное историческое направление, и одновременно подготовили почву для положительного восприятия во Франции идей немецкого социолога Норберта Элиаса.

Появление в 1969 г. на немецком языке, а затем и переведенной на французский язык в 1974 г. книги «Придворное общество», знаменовало собой историографический поворот в истории двора[50]. По словам современного историка Тибо Трету, Н. Элиас осуществил настоящую «легитимизацию двора как объекта исторического исследования», став «отцом-основателем» куриальных исследований», поставив их в ряд иных актуальных и «продвинутых» тем, в рамках своей цивилизационной теории. «Придворное общество» очень скоро стало восприниматься как непререкаемый классический труд, а историческая социология начала претендовать на особое место среди исторических наук, провозгласив себя «новой историей»[51].

Благодаря Н. Элиасу, в конце XX в. утвердилась некая монопольная точка зрения на сущность двора, как минимум второй половины XVII в., эпохи Людовика XIV. Основываясь, главным образом, на «Мемуарах» герцога де Сен-Симона, немецкий исследователь настаивал, что «Общество двора», социальная элита Франции — придворные, являлись в значительной мере жертвами Etat moderne, монархической централизации и эволюции цивилизации нравов. Смысл их существования сводился к созданию придворных партий, борьбе за материальные блага, т. е., за право быть как можно ближе к главному источнику жизненных ресурсов — монарху. Соответственно, двор для Н. Элиаса — это объект политической истории, средство, позволившее королям Франции, манипулируя ресурсами, установить абсолютную монархию с вертикалью власти и управления.

Собственно, Н. Элиас впервые дал научное определение двора: «То, что мы обозначаем как «двор» эпохи Ancien régime, есть изначально не что иное, как чрезвычайно разросшийся дом и домохозяйство французских королей и членов их семейства со всеми принадлежащими к нему в узком или широком смысле людьми. Расходы на содержание двора, на все это громадное домохозяйство королей находятся в смете расходов всего Французского королевства под характерной рубрикой «Maisons royales»[52].

Исследования современного нидерландского историка-компаративиста Йеруна Дуиндама, начиная с его «Мифов власти. Норберт Элиас и европейский двор раннего Нового времени» (1995), позволили поколебать сложившиеся историографические клише, привнесенные исторической социологией, и как минимум, поставить ряд важных дискуссионных вопросов. В частности, опираясь на более широкую источниковую базу, Й. Дуиндам пришел к мысли, что французский двор с точки зрения социальных связей — это, прежде всего общество компромисса, дворянства и королевской власти, где господствующее сословие отнюдь не напоминало жертву монархии. Более того, он посчитал мифом сам французский абсолютизм, сомневаясь в том, что границы монархической власти позволяли королю принимать решения, буквально следуя формуле «Ибо такова есть наша воля». Согласно его трактовке, абсолютная монархия никогда не могла быть абсолютной ни во Франции, ни в другой европейской стране, в силу наличия и сложного расклада социальных и институциональных интересов и связей, сохранявшихся традиционных норм и установлений, взаимовлияния различных социально-политических и экономических факторов[53].

Кстати, изучая французский (Версальского периода) и современный ему венский дворы, Й. Дуиндам выявил много общих черт, характерных в целом для европейских дворов XVI–XVIII вв., показав, что французский двор не являл собой уникальное явление. Оба центра, и Версаль, и Хофбург/Шенбрунн, по его мнению, были организованы под воздействием церемониального и организационного наследия бургундского двора XIV–XV вв., и поэтому обладали схожими организационными и церемониальными чертами, подлежащими сравнительному анализу. Он доказал, что оба двора выполняли незаменимую функцию социальной интеграции многих общественных слоев в придворную жизнь, что делает для сегодняшних исследователей актуальными проблемы изучения формирования придворного штата разных уровней, степени вовлеченности столичного, провинциального дворянства, неблагородных слоев населения в процесс рекрутирования почетного окружения монарха, формирования обслуживающих служб, равно как исследование взаимодействия двора и органов публичного управления[54]. Роль двора в связи с этим может рассматриваться значительно шире традиционных представлений о замкнутом социально-политическом институциональном пространстве для избранных персон.

Вместе с тем, исследования Н. Элиаса подтолкнули французских и в целом европейских историков к изучению двора Франции. В элиасовском определении двора была заложена как институциональная, так и социальная составляющая куриального института — то, что не может быть рассматриваемо по отдельности, и с чем были солидарны Мишель Антуан и Ролан Мунье, крупные специалисты по истории институтов Старого порядка[55]. В своих энциклопедических трудах они также подчеркивали важность изучения королевского двора как института, наряду с иными учреждениями Старого порядка, равно как иерархических социальных систем XVI–XVIII вв.[56]. В 1975 г. появилась первая обзорная работа о средневековом дворе Франции, авторства Эмманюэля Бурассена, «Двор Франции в феодальный период (987–1483). От королей-пастырей к абсолютным монархам»[57]. Рассматривая организацию, структуру, повседневную и праздничную жизнь двора Капетингов и Валуа, Э. Буррасен подчеркнул две главные характеристики средневекового двора: высокую степень институционализации структурных единиц двора в сочетании с постоянными организационными и прочими изменениями в силу политических, культурных и персональных влияний. В 2001 г. английский историк Малколм Вэйл пришел к похожим выводам, показав взаимовлияние княжеских дворов Северо-Западной Европы и французского двора уже в добургундскую эпоху[58].

Большая часть работ французских историков, появившихся в 1970-е — 1980-е гг., касалась периода расцвета двора Франции в период правления Бурбонов. Единственной работой, посвященной двору XVI в., стала докторская диссертация Жаклин Буше, написанная 1977 г. не без влияния идей Н. Элиаса, — «Общество и менталитет вокруг Генриха III», которая затем переиздавалась в полном и сокращенном виде[59]. Ж. Буше главный акцент в своей работе сделала на изучении повседневных практик двора: социальных, культурных, религиозных, интеллектуальных, и практически не затронула политических вопросов. В ее изображении французский двор последнего Валуа представлен как отражение общественных процессов Франции эпохи позднего Ренессанса, функционируя как культурный микрокосм, цементирующий социальное и культурное единство дворянской элиты вокруг фигуры Генриха III.

В похожем ключе была выдержана монография Жана-Франсуа Сольнона «Двор Франции» (1987), ставшая первым специальным исследованием о дворе XVI–XVIII вв., главным образом, дворе Бурбонов. Целью Ж.-Ф. Сольнона было рассмотреть двор в его эволюционном развитии ключевых внешних и внутренних характеристик: отношения ко двору со стороны самих придворных и остальных французов, особенностей и форм иностранного влияния, организации праздников и представлений, культурных практик и моды, возрастающей роли «цивилизатора» дворянства, нравов и образованности. Французский историк впервые указал на важность изучения структуры дома короля и остального двора в сочетании с главным механизмом, приводящим в действие эту структуру — церемониалом и этикетом. Не менее интересными являются его выводы о том, что королевский двор далеко не всегда играл роль культурного и политического центра, и его эволюцию нельзя рассматривать как ровное и поступательное движение на пути к «сияющему двору» XVII в., поскольку во все времена куриальный институт являлся местом конфликта традиций и инноваций. Вместе с тем книга представляет собой скорее набор очерков о дворе и оставляет впечатление недописанного сочинения. Например, так и остается неясным, каким образом осуществилась институциональная эволюция двора Валуа во двор Бурбонов, какие механизмы и процессы позволили сохранить преемственность обоих дворов[60].

Таким образом, французские историки 1970-х — 1980-х гг. заострили свое внимание на институте двора скорее как социальном и культурном феномене, поставив его в контекст истории сословий, монархических учреждений или тесно увязав с биографиями главных персонажей периода Старого порядка. Параллельно начала активно проявлять себя школа американских историков-церемониалистов, которые, не без оглядки на «Два тела короля» Э. Канторовича (1957) с учетом его анализа культа мистического тела монарха, начали активно исследовать церемониальное поле французской монархии[61]. Работы Ричарда Джаксона «Да здравствует король! История коронационной церемонии во Франции от Карла V до Карла X» (1984) и Ральфа Гизи «Королевская погребальная церемония в Ренессансной Франции» (1960), показали, что четыре главные государственные церемонии — похороны монарха, помазание на царство и коронация, торжественный въезд короля и заседание в Парижском парламенте с его участием, являлись основными церемониальными и символическими формами для представления обоих тел короля, мистического/политического и смертного, сложившись именно в конце средневековой эпохи[62].

Надо сказать, французская историография сдержанно отреагировала на появление этих американских работ: труд Э. Канторовича появился во французском переводе только в 1989 г., а Р. Гизи — в 1987 г. Известный французский историк Робер Десимон справедливо замечал в своих ответных работах, что «французская историография пребывает в состоянии определенного дискомфорта перед американской», претендующей на исключительную точку зрения и идейное родство с выводами Э. Канторовича. Он обратил внимание, что уже в «Королях-чудотворцах» М. Блока многие вопросы, в том числе о двух телах короля, были уже поставлены, равно как предложены их интерпретации. Критикуя тезисы о церемониальных истоках французской монархии, Р. Десимон указал, например, что помимо литургического и правового начала в них явственно присутствует и светское-городское, причем, сформировавшееся отнюдь не в куриальном поле. Он настаивает, в частности, что это светское начало во многом лежит в области торжественных муниципальных церемоний и процессий, известных с классического Средневековья[63].

Чуть запоздалый ответ французских историков 1990-х — 2000-х гг. был, тем не менее, вполне весомым, поскольку, вслед за Р. Десимоном, появился целый ряд работ об особенностях королевского церемониала XVI–XVIII вв., посвященных изучению церемониальных норм как выражения французской идентичности[64]. Фанни Козандей, во многом согласившись с Ральфом Гизи, вместе с тем отметила особенности политической составляющей церемониальной преемственности Валуа и Бурбонов, наивысшим выражением которого стало превращение любого придворного действия с участием короля в акт государственного значения[65]. Иные исследования касались разработки тематики, связанной с церемониями коронации короля и королевы, различными представительными и праздничными шествиями, королевской символикой, и пр.[66]. Мишель Фожель также обратила внимание на генезис раннеабсолютистского государства и его двора, происходивший в тесной связи с циркулированием политических, правовых и теологических текстов, востребованных обществом Старого порядка[67]. Тем не менее, в этих работах собственно куриальные церемонии при этом оставались за кадром, оттененные изучением значимых мероприятий общегосударственного масштаба.

Впервые эти церемонии вышли на первый план в качестве одного из предметов изучения в книге «Двор Франции в XVI веке. Социальная жизнь и архитектура» (2002), известного специалиста по истории архитектуры периода Ренессанса Моник Шатене. Изучая королевские резиденции — замки и дворцы XVI в., равно как отели и дома высшей знати, группировавшейся подле монарха, опираясь на архивные документы, отражающие планировку внутренних помещений, практически не сохранившейся до нашего времени, М. Шатене впервые смогла воочию представить, каким образом происходило размещение двора при многочисленных переездах, и реконструировала церемониальные возможности каждой резиденции в пространственном отношении. Так, она доказала, что торжественный куриальный церемониал, учрежденный Генрихом III в 1585 г., мог быть исполняем только в пространстве Лувра, и нигде более, поскольку ни одна из королевских резиденций не была рассчитана на большое количество придворных. Также она смогла связать появление новых функциональных помещений в королевских резиденциях с усложняющейся системой социальной и должностной иерархии, где каждому лицу, обладающему определенным рангом, соответствовало конкретное местоположение во время публичных церемоний с участием короля[68].

Исследования М. Шатене совпали по времени с активным интересом западного исторического сообщества к истории отдельных аристократических кланов и феномену фаворитизма. Работы профессора Парижского университета — Сорбонны Никола Ле Ру, в частности, книга «Фавор короля. Миньоны и придворные во времена последних Валуа (1547–1589)» (2000) показали механизм складывания ближайшего королевского окружения и формирования «двора при дворе», нового куриального явления — королевской клиентелы, что особенно было очевидно при дворе Генриха III. Основываясь на колоссальном просопографическом материале родственных связей французских дворянских родов, подвизавшихся при дворе (правда, иногда путая персонажи из-за обилия биографических данных), Н. Ле Ру продемонстрировал, что двор в социальном отношении воспринимал сам себя как единое целое, «общество двора», поскольку был пронизан родственными, клановыми связями, и традицией службы монархам. Однако в условиях обострения внутриполитических и религиозных противоречий, резкого ограничения материальных ресурсов, монархи пытались создать сбалансированную систему распределения благ и королевского внимания, в том числе посредством строгого отбора людей для своего ближайшего окружения, носителей ключевых куриальных постов. Н. Ле Ру, вслед за П.-Л. Редере, снова вернулся к определению «системы двора» как наиболее точной характеристики куриальной модели, формируемой последними королями из рода Валуа. Для него миньоны — это прежде всего системообразующий социальный элемент всей куриальной конструкции, который были вынуждены создавать короли, для обеспечения управлением королевством при нестабильных обстоятельствах[69].

Монографии французских авторов, Ариан Больтански «Герцоги Неверские и корона. На пути к компромиссу (ок. 1550–1600)» (2006), Тьерри Ранте «Анн де Монморанси, Главный распорядитель двора Франциска I» (2011), Эрика Дюро «Франсуа Лотарингский, герцог де Гиз. Между Богом и королем» (2012), американки Джоанны Милстейн «Гонди: семейная стратегия и образ жизни во Франции раннего Нового времени» (2014), продолжающие тему придворного фаворитизма, продемонстрировали, в какой мере самые знатные семьи Франции были вовлечены в эту куриальную систему и какими рычагами управления, в публичном и частном пространстве они обладали. Наконец, как складывалась политическая судьба этих фамилий, связанная узами «верности» с королем, каким образом формировались придворные клиентелы и в каких формах осуществлялось их соперничество[70]. Объединяющим началом для всех этих авторов стал анализ процесса клановой борьбы за королевское внимание, куриальные прерогативы, попыток вмешаться в формирование новой иерархии рангов. Двор XVI в. — это социум, разделенный на враждующие религиозно-политические клиентелы, и все попытки слабеющей короны принять на себя роль посредника, по мнению авторов, были изначально обречены на неудачу.

Современный разноплановый интерес к истории двора выразился в появлении в 2006 г. Центра научных исследований Версальского замка (Centre de recherche du château de Versailles — Cour de France, cours d'Europe), занимающегося междисциплинарными исследованиями европейских дворов XVI–XIX вв., и свидетельствовал о формировании самостоятельного направления куриальных исторических исследований. Французский двор занимает первое место среди остальных исследовательских проектов. Однако акценты исследователей этого учреждения и связанных с ним специалистов в основном касаются истории двора периода классического абсолютизма — правления Людовиков, XIV–XVIII, т. е. второй половины XVII в., и редко затрагивают сюжеты предыдущего времени, нас интересующего. В основном, эти сюжеты связаны главным образом с социально-экономическими и культурологическими проблемами, и почти не затрагивают политическую и институциональную составляющую истории двора, их взаимосвязь. Редкие современные французские историки (в частности, Элизавет Лалу), считают эту проблематику истории двора актуальной, а исследования на эту тему — способными изменить сложившиеся представления об институте, стоящем, согласно распространенному клише, в XVI–XVIII вв. во главе тиранической, не ограниченной законами системы публичного управления[71]. Недавно вышедший во Франции коллективный труд, подводящий итог двум конференциям, «Двор Государя. Двор Франции и дворы Европы, XII–XV вв.», только подтверждает эти наблюдения[72].

Единственная работа-синтез по комплексному изучению французского двора XVI века принадлежит перу известного английского историка Роберта Кнехта, назвавшего ее «Ренессансный двор Франции» (2007). На основе огромного количества свидетельств современников, главным образом, иностранцев, пребывавших при французском дворе, Р. Кнехт смог представить качественную обзорную работу, и показать, что модель двора эпохи последних Валуа по своим характеристикам уникальна, отличается как от двора предыдущего времени, так и последующего. В этой книге он попытался показать персональное влияние монархов на куриальные процессы, вписав их инициативы в политический контекст и рассмотрев процесс формирования отрицательного имиджа двора, что и привело его к крушению в разгар Религиозных войн[73]. Правда, книга неожиданно заканчивается на 1589 г., моменте смерти Генриха III, как бы указывая на перспективную исследовательскую лакуну для историков, которые должны выяснить, как сложилась затем судьба этого распавшегося ренессансного двора, но не исчезнувшего куриального института.

В связи с этим представляется важным отметить, что определение «Ренессансный двор» используется с осторожностью. Помимо Н. Ле Ру и Р. Кнехта, правомерность использования этого выражения попыталась обосновать Арлетт Жуанна, ученица Р. Мунье и профессор Университета в Монпелье. Она связала его с проблемой употребления слова «Ренессанс» в отношении характеристики самого государственного института, ставшего преемником феодального государства XV в., задавшись вопросом, в какой мере возможно применять его для обозначения политических, социально-экономических, культурно-идеологических, демографических и прочих процессов? В итоге А. Жуанна положительно отвечает на этот вопрос, хотя приглашает коллег к дискуссии, аргументируя свою позицию в том числе тем, что королевский двор и аристократические дворы Франции являлись не только потребителями, но также носителями и инициаторами воспроизводства новых идей, институциональных, образовательных и культурных изменений, модели поведения и менталитета. Вместе с тем, по ее мнению, речь не идет о некоем «Ренессансном государстве», промежуточной форме между феодальным и раннего Нового времени, скорее о высшей форме средневековой государственности, которая во Франции постепенно исчезает на рубеже XVI и XVII вв.[74] В настоящей работе мы вернемся к этому вопросу.

В последнее время также обращает на себя внимание устойчивая тенденция изучения истории женщин, в том числе связанных с куриальным институтом, в частности, коронованных дам. Эта тенденция во многом отталкивается от сочинений американки Натали Земон Девис, созданных в духе культурной антропологии, в особенности, ее монографии «Дамы на обочине» (1995) и разделов в многотомной «Истории женщин»[75]. Во Франции в начале 2000-х гг. даже было создано «Сообщество исследователей по изучению женщин эпохи Старого порядка» (SIEFAR), объединившее усилия ученых из различных сфер[76]. В частности, появились труды о положении французских королев, с попытками рассмотреть должностную структуру их домов и участия в государственных церемониях (Фанни Козандей и Мюрей Год-Феррагю), организацию повседневной жизни при дворе, формирование образов и имиджа в глазах современников и потомков[77]. Отдельной проблемой стало обсуждение применения Салического закона во Франции, которое невольно вывело исследователей на проблему границ женской власти в XVI в. в рамках двора и государства (Тьерри Ванегффелен, Элиан Вьенно)[78]. Наконец, появившиеся научные биографии как королев Франции, так и отдельных придворных дам, во многом пересматривающие сложившиеся историографические представления, позволили сделать женскую тему жизнеспособным и перспективным подразделом куриальной истории[79].

Конечно, гендерный метод разделяется и принимается далеко не всеми историками, предпочитающими разрабатывать проблематику истории двора как культурного и экономического центра[80]. Субъективный подход в исследованиях, как кажется, только набирает ход, а «криволесье диссертаций», по словам Жака Ле Гоффа, с трудом позволяет разобраться в предпочтениях научного поиска современных ученых. По прежнему самостоятельное направление представляют собой международные исследования бургундского двора (у истоков чего стоял немецкий медиевист Вернер Паравичини), в том числе о его влиянии на остальные европейские дворы раннего Нового времени, включая французский[81]. В рамках интернетсайта «Двор Франции», созданного француженкой Каролин цум Кольк в 2007 г., по-прежнему публикуются исследовательские статьи и источники о французском и европейских дворах, создаются различные электронные базы данных (места пребывания/перемещения королей Франции, придворные медики, благородный штат королей XVI в.)[82].

Таким образом, социальные и культурные аспекты в исследованиях французского двора XVI в. являлись и являются преобладающими, тесно связанными, в случае с французскими историками, с последовательной национальной исследовательской традицией, однако при этом мало затрагивающими институционально-политические особенности функционирования куриального института.

Отечественные исследования

Отечественные историки также не остались в стороне от куриальных исследований. Хотя в СССР история двора формально никогда не была под запретом, но вместе с тем являла собой, по выражению Н.А. Хачатурян, негласный «запретный плод»[83]. Заниматься ею было не принято, как по идеологическим соображениям, так и по причине убеждения в незначительности этой проблематики, не соотносимой с классовой борьбой и социальной историей. Изданный в 1925 г. под редакцией С.Д. Сказкина сборник документов «Старый порядок» на долгие годы оказался единственной книжкой по истории французского абсолютизма[84]. Только исследования профессора Ленинградского университета А.Д. Люблинской, ученицы О.А. Добиаш-Рождественской, в особенности публикация документов под ее руководством о Гражданских войнах XVI в., осуществленная в 1950–1960-х гг., позволили вернуть само выражение «королевский двор» в исторический лексикон[85]. Конечно, основные труды А.Д. Люблинской были посвящены времени правления Людовика XIII и министерству кардинала де Ришелье, но, тем не менее, двор как важный институт власти и управления фигурировал на их страницах[86].

Исследования ученика А.Д. Люблинской, Ю.П. Малинина, начавшие публиковаться в 1970–1980-х гг., в особенности его докторская (незащищенная) диссертация «Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции» (1991), написанная вне марксистского методологического поля, позволили увидеть королевский двор XIV–XV вв. как один из главных действующих социально-политических институтов короны, объект критики и восхищения средневековых авторов, необходимое средство для поддержания сакрального характера королевской власти. Согласно Ю.П. Малинину, само существование двора представлялось как необходимое условие для реализации политической доктрины, стремившейся абсолютизировать власть богоизбранного короля, королевский суверенитет, а значит, королевское Величество. Приобщение к этому сакральному свойству монархии во многом было основой fidélité, служения дворянского сословия своему монарху[87].

Младший коллега Ю.П. Малинина по кафедре истории Средних веков Ленинградского университета, Н.Е. Копосов, начав свои исследования как византинист, позднее сферу своих научных интересов переместил в область истории Франции Нового времени. Книга Н.Е. Копосова о корпусе высшего чиновничества Франции в эпоху Людовика XIV, построенная на анализе обширного просопографического материала, стала важным вкладом в исследование бюрократической элиты королевского двора и в целом социальной истории двора. Так, в числе прочего она продемонстрировала, что Королевский совет последних Валуа по составу оставался весьма аристократическим, в отличие от совета Бурбонов, что равно говорит о разных подходах к его формированию и разных моделях двора XVI и XVII вв.[88]

В 1996 г. в Санкт-Петербургском университете была защищена наша кандидатская диссертация «Королевский двор и политическая борьба во Франции в конце XVI — первой трети XVII вв.», позже переработанная в монографию (2004). Практически одновременно, в Московском университете была создана исследовательская группа «Власть и общество» под руководством Н.А. Хачатурян, в работах которой стала присутствовать тема королевского двора. Подводя итоги двадцатилетней работы группы, в нескольких обширных историографических очерках, Н.А. Хачатурян подробно проанализировала эволюцию проблематики этих исследований, обратив особое внимание на несколько принципиальных моментов.

Приняв участие в дискуссии о сущности государственного устройства, сложившегося в большинстве европейских монархий конца XV–XVI вв., как правило, обозначающегося как Etat moderne, Н.А. Хачатурян специально отметила, что рассматривает его как форму, непосредственно предшествующую государству раннего Нового времени, т. е. позднесредневековое государство. Соответственно, исследовательница сформулировала одну из важных задач в современной истории королевского двора — изучение сущности его институционального генезиса, как ключевого индикатора, доказывающего, что феодальные формы государственности, включая двор, не исчезли и не изменили свое социально-политическое содержание во Франции XVI в.: «Институциональная история двора, даже на этапе включения его в общий процесс модернизации государственности, убедительно демонстрирует… зыбкость границ между частным и публичным началами в характере власти и практиках управления, а также отнюдь не триумфальное развитие процесса изживания частных компонентов в эволюции государственности в целом»[89]. Независимо от французских исследователей, давая характеристику двору позднесредневековой эпохи, Н.А. Хачатурян подчеркнула неразрывную связь его институционального и социального начала, которое невозможно изучать по отдельности, рискуя сделать ошибочные выводы: «Королевский двор как часть системы государственных учреждений, включенных в процесс ее модернизации, т. е. публично-правовой трансформации, тем не менее, оставался по-преимуществу прибежищем для сохранения личностного принципа в социальных связях и службе, демонстрируя, таким образом, их непреходящее значение (тем более в условиях авторитарной власти) и формируя среду, где внутренняя консолидация неизбежно считалась с противоречиями, борьбой личностей и кланов»[90].

Вышедшие под редакцией Н.А. Хачатурян два сборника статей, специально посвященные двору, касались различных аспектов европейской куриальной истории — социальных, церемониальных, культурных, символических; дворы Франции XV–XVI вв. были представлены работами о бургундском дворе в изображении Оливье де Ла Марша (Н.А. Хачатурян), Клемане Маро на службе двора (А.Б. Каплан), дворе Валуа глазами католических и гугенотских публицистов (И.Я. Эльфонд), дуэлях при дворе (В.Р. Новоселов)[91]. В дальнейшем многие участники группы «Власть и общество» продолжили свои исследования, образовав различные тематические направления, так или иначе связанные с темой истории государственных и социальных структур, властных, управленческих процессов и институтов, в том числе куриального.

Так, исследование Е.Н. Кирилловой о ремесленных и торговых объединениях XVI–XVIII вв. в Реймсе неожиданно поставило вопрос о возможности применения терминологии, используемой для характеристики профессиональных институциональных групп третьего сословия, также в отношении института двора, и шире — для понимания социальных процессов во французском обществе позднесредневековой эпохи и раннего Нового времени в целом. Например, термин «корпорация» оказался удобен для объяснения сущности королевского двора как системного социального и институционального механизма, сложившегося именно в XVI веке, равно как новое слово — «Регламент» — не случайно становится универсальным в это время и применяется как в отношении церемониальных установлений двора (обозначая вид королевских актов), так и в отношении функциональных правил отдельных профессиональных городских объединений. Невольно напрашивается мысль о том, что двор корона считала своей важнейшей корпорацией, приводящей в движение все остальные[92].

Многочисленные работы Н.И. Алтуховой только доказывают это предположение. Изучая финансовые документы периода царствования Генриха III, т. е. 1570–1580-х гг., в частности, связанные с практикой продажи должностей, Н.И. Алтухова представила скрытые процессы формирования и укрепления королевской клиентелы среди чиновной корпорации в провинциях, целенаправленной экспансии двора, связывающей личными и долгосрочными обязательствами продавца должностей — короля, и покупателя — чиновника и его семью. Во многом это помогает объяснить тот факт, что французское чиновничество средней руки продемонстрировало лояльность короне в критические годы Гражданских войн, не допустив распада государственного механизма, получив в обмен на лояльность право инкорпорации в дворянское сословие и обретение придворной должности[93].

Социальные практики французской элиты нашли свое отражение в монографии В.Н. Новоселова, «Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI-начале XVII века» (2005), посвященной одному из самых распространенных и опасных занятий среди придворных мужчин времен последних Валуа — первых Бурбонов. На основе колоссального материала трактатов о дуэлях, мемуаристики и писем современников автор показал, что массовые дуэли XVI столетия — не только реакция привилегированного класса на религиозно-политический раскол в обществе двора и состояние хронических внешних и внутренних войн, которые вела Франция, но также свидетельство традиционного отношения к дуэлям среди представителей дворянского класса, рассматривавших поединки как сословную привилегию, готовых защищать свою честь главным образом во внесудебном поле. В.Р. Новоселов также сделал важное замечание, показав, что знатные дамы активно использовали своих кавалеров для защиты своей чести, опосредованно участвуя в дуэлях и зачастую являясь их инициаторами[94].

Призыв Н.А. Хачатурян уделять особое внимание институциональной истории и сущности «Искусства власти» нашел свое воплощение в коллективной монографии «Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время», вышедшей под редакцией Т.П. Гусаровой в 2011 г. и ставшей незаменимым дополнением к учебникам по истории Средних веков для высшей школы. Написанная ведущими российскими медиевистами (И.И. Варьяш, В.А. Ведюшкиным, А.Ю. Прокопьевым, Т.Н. Таценко, О.С. Воскобойниковым, Е.В. Калмыковой, и др.), в числе прочих она содержала специальные разделы, посвященные структуре двора и номенклатуре куриальных должностей. Французский/франкский раздел был представлен Т.И. Стукаловой (V–XIV вв.) и И.Я. Эльфонд (XV–XVII вв.), которые рассмотрели двор с точки зрения составляющих его структурно-функциональных элементов, выделив отдельно, к примеру, дом королевы и его должности, военный дом, проанализировав эволюцию отдельных структур и должностей, а также характер их распределения, подчеркнув устойчивую тенденцию к превращению многих куриальных постов в государственные. Должности эпохи позднего Средневековья — Нового времени были переданы на русский язык в манере, которой следовала отечественная историческая школа XIX в., - с использованием немецких названий, принятых при русском императорском дворе с XVIII в.[95]. Мы впервые поставили проблему передачи названий придворных постов в одной из наших рецензий еще в 2000 г., представив, что господствующий филологический подход с использованием галлицизмов, не всегда понятных русскому читателю (Гран-Мэтр де Франс = Главный распорядитель французского двора; мэтр д'Отель = гофмейстер, и т. д.), может исказить реальный функциональный смысл должностей[96]. Последние, подчеркнем, могут быть вполне адекватно переданы устоявшимися (окончательно в пушкинское время) и довольно удобными, поскольку точно отражают функциональную суть, эквивалентами официальных наименований придворных чинов, на немецкий лад.

Институциональной истории двора посвящена также и обширная монография С.К. Цатуровой, «Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков» (2012), представляющая книжный вариант ее докторской диссертации и являющаяся продолжением ее иного сочинения — «Офицеры власти. Парижский парламент в первой трети XV века» (2002). Главным вкладом С.К. Цатуровой в куриальные исследования стала демонстрация непосредственной институциональной и социальной связи, на протяжении нескольких веков, всех учреждений, вышедших из Curia regis Капетингов. Парижский парламент, главная судебная инстанция французской монархии, продолжал считать себя частью большого двора, который прежде всего воспринимался как пространство королевского правосудия — ключевой функции государя, и являлся местом проведения одной из главных государственных и одновременно куриальных церемоний монархии — «Ложи правосудия», являясь посредником между общегосударственными и куриальными полномочиями короны. Соответственно, совмещение придворных и парламентских должностей, наряду с процедурами утверждения Парижским парламентом главных сановников Франции и участия представителей обоих институтов в совместных церемониях, продолжавшиеся также в раннее Новое время, во многом сделали двор и парламент гомогенными сообществами, сформировав в итоге единое поле государственной/государевой службы к концу Старого порядка[97].

Различным аспектам институциональной и политической истории бургундского двора эпохи герцогов из рода Валуа посвящена целая плеяда работ Е.И. Носовой, Р.М. Асейнова и А.А. Майзлиш, образовавших настоящее «бургундское» направление в отечественной медиевистике[98]. В 2011 г. в Санкт-Петербургском университете была защищена диссертация Е.И. Носовой, «Бургундский двор XV в.: организация, структура, социальный состав», продолжившая, таким образом, традицию исследований монаршего двора на кафедре истории Средних веков, представленной работами С.Е. Федорова и А.Ю. Прокопьева, а также их учеников[99].

Определенным особняком стоит появившаяся недавно книга С.А. Польской, из Ставропольского гос. университета, «Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.)» (2017), где исследуются образы и символы власти, равно как развитие сакральной природы королевской власти на протяжении довольно масштабного периода времени. Автором были подробно изучены документы о коронационных порядках (ordines) франкских и французских королей, вплоть до XVI в., на основе чего был дан обзор церемоний королевского посвящения и коронации; отдельно был затронут вопрос связанной с ними церемонии торжественных въездов. Эта работа знакомит отечественного читателя со складывающимся куриальным и государственным церемониалом, его составными ритуалами и процедурами, показывая тесную связь светского и церковного двора/начала монархической Франции рассматриваемого периода; вместе с тем не до конца понятна актуальность заявленной проблематики, хорошо исследованной в работах отечественных и зарубежных авторов[100].

Исследование представительниц Тюменского университета, Г.И. Баязитовой и Д.С Митюревой, посвященное изучению политических представлений известного правоведа Жана Бодена (ок. 1529–1596), хотя и не затрагивает проблематику королевского двора напрямую, но рассматривает одну важную составляющую общественно-политических настроений, разделяемых монархами Франции — неоплатонический взгляд на сущность государственной конструкции, «хорошо устроенной республики», где двор занимает одно из важных мест. Авторы подчеркивают, что ключевое понятие, которое вводит Ж. Боден, «гармоническая справедливость», является конечной целью любого государственного образования, и доказывают, что королевская политика времен Религиозных войн была построена на воплощении «идеи гармонии и упорядоченности как выхода из сложной политической ситуации», во многом соглашаясь с гипотезой Дени Крузе о стремлении королевы-матери Екатерины Медичи построить модель неоплатонической монархии[101]. В нашей диссертации мы также постараемся представить аргументы, подтверждающие эту точку зрения.

Наконец, нужно отметить важный вклад в куриальные исследования работ коллег из Института всеобщей истории РАН, в частности, связанных с журналом «Французский ежегодник». Начиная с возобновления его выпусков в 2000 г., на его страницах регулярно появлялись статьи по истории двора или смежных с ним проблемных вопросов. Так статья П.Ю. Уварова, «Социальная история французского дворянства на перекрестке герменевтики и эмпиризма» (2001) призвала к научной кооперации медиевистов и новистов[102], что нашло воплощение в специальном, международном по составу участников, выпуске «Французского ежегодника» 2014 г., под редакцией А. В. Чудинова и Ю.П. Крыловой, полностью посвященном истории двора[103]. Названный «Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV», выпуск собрал работы различной тематики: историографической, социально-политической, культурной и церемониальной. О сегодняшней значимости и актуальности истории двора в отечественной историографии свидетельствуют также коллективная монография, посвященная вопросам фавора и фаворитизма, их политической и социальной роли в разных странах и эпохах: «Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время», под редакцией Ю.П. Крыловой, а также специальный выпуск приложения к журналу «Средние века», посвященный культурным практикам XVI–XVII вв., в которые также был вовлечен двор: «Французское общество в эпоху перелома: от Франциска I до Людовика XIV», под редакцией Е.Е. Бергер и П.Ю. Уварова[104].

Многочисленные работы П.Ю. Уварова, посвященные процессам усложнения социальной стратификации во Франции XVI века и взаимоотношениям властно-судебных структур страны с представителями различных сословий и социальных групп, вообще позволяют сделать вывод, что общество двора, повторяя иерархическую структуру остального французского общества, было выстроено аналогичным образом, но вместе с тем плотно вплетено во множество межсословных отношений, и поэтому никогда не было замкнутым миром. В том числе по этой причине французское общество было хорошо осведомлено обо всем, что происходит при дворе, и эта осведомленность возрастала от правления к правлению, пока не вылилась в протестные и революционные порывы[105].

Недавняя монография Д.Ю. Бовыкина, «Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 г.», демонстрирующая процесс десакрализации французской королевской семьи и постепенной утраты политического тела после Французской революции, невольно наводит на сравнительные параллели с ситуацией в 1588–1594 гг., период «бездомных» королей, пытавшихся сберечь остатки королевского Величества и не вернуться к положению первых среди равных[106].