Перекресток трех дорог

Клавдий приблизился и заглянул в ее распухшее багровое от удушья лицо с вывалившимся языком. Женщина средних лет, за сорок. С крашеными жидкими волосами, отросшими у корней, – этакая грязно-серая седая линия на общем блондинистом тоне. Женщина была полной, грузной, широкобедрой. Из одежды на ней был только синий рабочий халат, криво застегнутый и обнажающий обвислые груди. Одежда явно не ее – новый халат, замаранный кровью.

Клавдий Мамонтов созерцал желтую кожу, синюшно багровое пятно на шее под подбородком, где в кожу впивался скользящий узел веревки.

– Что он такое делает, этот извращенец? – шепнул ему Макар Псалтырников, потрясенный тем, что видел.

– Свою работу. А ты молчи, комментарии твои все потом, – шепнул ему в ответ Клавдий Мамонтов.

Фраза Макара относилась к патологоанатому. Тот задрал подол синего халата жертвы, обнажая низ ее живота, лобок и ягодицы. Он указывал именно на ягодицы повешенной.

Клавдий Мамонтов увидел на них кровавые раны.

– Ножевые порезы. Ей было нанесено не менее десяти ножевых ран в обе ягодицы. Некоторые раны глубокие, не менее четырех сантиметров. Другие выглядят как порезы. Все раны имеют прижизненный характер, и я полагаю, они вызвали обильное кровотечение, которое не прекратилось, даже когда тело было привезено сюда и вздернуто на дерево.

Патологоанатом говорил медленно, он работал сейчас на включенный видеорегистратор. Клавдий Мамонтов снял раны с разных ракурсов на мобильный. Он не понимал, для чего Гущину это надо. Ведь будет запись видеорегистратора и фотографии криминалистов. Но они так договорились с полковником. И он исполнял условия договора.

– Жуть какая, – снова, не удержавшись, шепнул ему Макар, разглядывающий раны на женских толстых ягодицах. – Это интимный вопрос. И она дама… леди… и чтобы вот так бесстыдно все демонстрировать…

– Это место убийства, – возразил ему шепотом Клавдий. – Умолкни ты. Они и так на тебя уже косо смотрят. Сейчас попрут отсюда.

– Мы закончили осмотр всего участка, забрали образцы, – старший эксперт-криминалист показал на корни дерева и почву перед ним. – Два четко отпечатавшихся следа спортивной обуви. Один смазанный, нечеткий. Судя по всему, кроссовки. Размер тридцать девятый. Полагаю, что они оставлены убийцей. Вон там, на дороге, еще следы – четкие. Парные. Женских туфель на низком каблуке тридцать седьмого размера и тоже кроссовок – тридцать девятого размера.

– Это свидетельниц, – ответил начальник местного УВД. – Тех, что труп нашли и опознали. Я с ними побеседовал в первую очередь. Они там и стояли. Повешенную увидели именно с дороги.

– С перекрестка трех дорог, – шепнул Макар Клавдию Мамонтову – он все никак не мог угомониться.

Клавдий огляделся. Место и правда необычное. Весьма тихое. В километре отсюда федеральная трасса, там остановка автобуса. От нее через поле и рощу проложена аборигенами тропа, которая уводит в лес у подножия холма, на котором стоит монастырь. В лесу тропа, что ведет от автобусной остановки, пересекается с просекой и еще одной лесной дорогой, ведущей к монастырской пасеке, расположенной на удалении от монастыря. Все это объяснил им с Гущиным начальник местного отдела полиции, отлично знающий здешнюю локацию.

Перекресток трех дорог, возле которого растет эта гиблая уродливая сосна, на нее и так смотреть противно из-за ее больного вида, а тут еще…

– Такие халаты послушницы в монастыре, кажется, носят, – заметил начальник местного отдела полиции. – То есть не послушницы… а эти, как их… трудницы.

– Это иногда одно и то же, – сказал громко Макар.

Полицейские оглянулись на него.

Вообще, кто это такой?

Полковник Гущин – признанный уважаемый профессионал, их бессменный шеф, привез Макара с собой сегодня утром, когда пришло сообщение об обнаружении трупа. Положим, Клавдий Мамонтов, хоть и недавно работает, но в полиции области человек не чужой и уже довольно известный. Но этот тип! Синеглазый красавец блондин… Одни его рваные джинсы чего стоят и потертая косуха в заклепках, как у байкера.

– На коре дерева следы когтей, – бесстрастным тоном оповестил всех один из криминалистов. – На уровне середины среднего человеческого роста. Здесь и здесь, намного выше. Животное, которое их оставило, пыталось добраться до трупа повешенной. Подпрыгивало. И довольно высоко.

– А мы здесь не одни, – заметил Макар. – Я сразу почувствовал – за нами внимательно сейчас наблюдают. И много глаз.

Все как-то на секунду примолкли.

В лесу стрекотала сорока.

Клавдий Мамонтов оглядел заросли опушки леса, обрамляющие просеку и пятачок – перекресток трех дорог. Ему почудилось в кустах какое-то движение. Ветка колыхнулась…

Начальник местного отдела полиции расстегнул кобуру, достал пистолет и выстрелил в воздух. Выстрел эхом пронесся над лесом. Над верхушками деревьев взмыли в небо лесные птицы, щебеча и галдя.

Кусты зашевелились, затрещали ветки и…

Не менее десятка бродячих собак вдруг выскочило на перекресток – здоровенные псы, отнюдь не тощие, лохматые, похожие на волков. Они окружили людей у сосны, молча вперяясь в них, в труп, болтающийся на веревке, и в то, что валялось чуть поодаль, почти в центре тройного перекрестка.

Начальник полиции снова выстрелил в воздух. И вся свора, заходясь злобным лаем, кинулась назад – в лес.

– Собаки бродячие. Их и раньше в лесах было немало. А за время карантина, пока люди три месяца по домам сидели, они здесь полными хозяевами стали. Нам жалобы на них поступали. Живность растерзанную жители в лесах не раз находили. И друг друга они едят. Стая на стаю. Каннибалы. – Начальник местной полиции убрал пистолет.

– Их привлек запах крови, – сказал патологоанатом. – Они разорвали тот пластик, в котором, как я уверен, убийца и перевозил тело, когда использовал машину. А он ее точно использовал. Мы нашли следы протекторов – это внедорожник. Собаки лизали кровь с пластика. – Он указал на ошметки целлофана, который эксперты изымали с места убийства и упаковывали как вещдок. – Я уверен – здесь у нас осталась кровь потерпевшей.

– Значит, женщина была жива, когда ее привезли сюда и повесили? – громко из своего «далека» спросил полковник Гущин.

– Да. Я даже так вижу – все признаки механической асфиксии у нее присутствуют. – Патологоанатом поднял голову, вглядываясь в лицо повешенной. – Причина ее смерти – механическая асфиксия. До этого момента она была жива. Только ранена.

– Почему же она не сопротивлялась? Ведь нет признаков борьбы. Нет следов ее босых ног. – Гущин продолжал уточнять.

– Скорее всего, она находилась в бессознательном состоянии, – ответил патологоанатом. – Проведем биохимию, посмотрим. Возможно, ей дали какой-то препарат. Иначе это объяснить нельзя. Вряд ли она явилась сюда вместе со своим убийцей добровольно, истекая кровью.

– Так ее везти-то недалеко было, – вмешался начальник местного отдела полиции, кивая в сторону монастыря. – Судя по тому, что она у нас уже опознана как…

– Подождите, давайте с осмотром закончим сначала, – приказным тоном, не терпящим возражений, заявил из своего «далека» полковник Гущин. – С ранами разобрались, следы обуви обнаружили. Следы протектора автотранспорта тоже. Нашли пластик, в который заворачивали тело, на нем следы крови. Так, хорошо, а что с этим?

Он указал в сторону перекрестка, где полицейские сейчас расставляли вешки и натягивали желтую ограничительную ленту, намереваясь работать и там со следами.

Клавдий Мамонтов подошел к тому, на что указывал Гущин.

Кровавые ошметки… клочки рыжей шерсти… обглоданные кости.

– Останки какого-то животного, – ответил криминалист. – Его растерзали бродячие собаки.

– Растерзали как? Поймали и загрызли? Или оно уже было мертвым?

– Невозможно сейчас это сказать. Нужно исследовать.

– Это собака, Федор Матвеевич, – сказал Гущину Клавдий Мамонтов. – Рыжая собака. Не белка же. И не лиса.

– А может, лиса. – Эксперт глянул на него с вызовом. – По этим останкам определить визуально нельзя.

– Мне кажется – это собака, – повторил Клавдий Мамонтов, уже не так уверенно.

– Я же сказал, бездомные псы – они все каннибалы, – хмыкнул начальник местной полиции. – У нас тут всего восемьдесят километров от Москвы. И уже такое зверье в лесах. Что говорить о какой-то глухомани на севере? Вот что три месяца безлюдья могут сделать. И цивилизация вся прахом.

– Давайте снимать тело с дерева, – скомандовал патологоанатом. – Я его еще должен детально осмотреть здесь, на земле.

– Я хочу поговорить с теми, кто нашел и опознал труп, – объявил полковник Гущин.

– Обе свидетельницы в нашем полицейском фургоне сидят, я их пока попросил задержаться. – Начальник местного отдела полиции кивнул на припаркованные на удалении от перекрестка полицейские машины. – Беседуйте с ними там, Федор Матвеевич.

– Нет, пусть выйдут обе наружу из машины, поговорим на воздухе. – Гущин повернулся и зашагал прочь от сосны.

Клавдий Мамонтов и Макар, словно его свита, двинулись следом.

Клавдий успел заметить, как переглянулись между собой начальник местного отдела полиции и патологоанатом.

Да и взгляды других полицейских, провожавшие полковника Гущина, были весьма красноречивы.

Глава 4

Очевидцы

Дождь, которого ждал Клавдий Мамонтов, так и не полил. Напротив – выглянуло июльское солнце и стало даже припекать. До полицейских машин было совсем недалеко, однако на половине пути полковник Гущин неожиданно остановился. Он тяжело дышал. Ослабил галстук.

– Долой маску, Федор Матвеевич, здесь же никого нет, или на подбородок ее спустите, – посоветовал ему Клавдий Мамонтов, снимая пиджак от своего черного костюма и перекидывая его через руку. – Вам так дышать совсем невозможно. И перчатки долой. Свариться заживо можно в резине.

– И козырек дурацкий тоже прочь, – подхватил Макар Псалтырников.

Он и сам разоблачился – скинул косуху в заклепках, оставшись в белой футболке, с которой нагло скалился череп в зеленом берете.

– Не страшно сейчас такое носить? – спросил его Гущин, указывая на футболку с принтом. – Символ смерти.

– Sculp [1], черепушка. – Макар погладил грудь и череп, привычно именуя его на английский манер. – Это знак Иностранного легиона, между прочим.

– Служил в легионе? – Гущин окинул его взглядом из-под своего пластикового щитка.

– Нигде он не служил. Я же сказал вам, это мой кузен из Англии. Он в Кембридже учился, а потом полжизни в Лондоне бил баклуши на папины деньги, – пояснил Клавдий Мамонтов.

Обе свидетельницы уже ждали их на вольном воздухе – начальник местного отдела позвонил оперативникам, и те выпустили их из полицейского фургона.

Две тетки в летах – полная и худая. На полной – верх от розового спортивного костюма и юбка. Кенгурушка плотно обтягивала грузные груди и выпирающий живот. Чужеродной частью современного прикида выглядела пестрая ситцевая юбка совершенно деревенского вида, которая не вязалась ни с модными круглыми солнечными очками свидетельницы, ни с ее кокетливой розовой повязкой для волос. Клавдий Мамонтов заметил на ней белые кроссовки, испачканные глиной. Вот кто оставил следы на дороге тридцать девятого размера.

Вторая свидетельница была ей под стать – того же возраста и тоже в долгополой юбке и вязаной кофте внакидку – тощая, как жердь, но крепкая и ростом повыше. Она носила платок, завязанный «комсомолочкой», из-под которого выбивались отросшие за карантин пегие пряди. Обута она была в старые туфли непонятного цвета на низком каблуке. Ну, выходит, и со следами тридцать седьмого размера – от туфель – теперь тоже все ясно.

– Здравствуйте, я начальник криминального управления. – Полковник Гущин представился свидетельницам по полной форме. – А это мои помощники. Назовите, пожалуйста, свои имена и фамилии.

– Павлова Мария Сергеевна, – сказала худая.

– А я Кавалерова Нина Борисовна, – представилась ее толстая товарка.

– Расскажите все с самого начала – куда и откуда вы шли так рано утром и что увидели. – Гущин задавал вопросы, превозмогая одышку.

– У нас смена кончилась в госпитале, в том, что в Дарьино развернули, полевом мобильном. Ночная смена, мы там волонтерками работаем, – начала Павлова. – У меня это как послушание, еще матушка игуменья меня на сей труд благословила, я ведь монастырская. А у Нины – зов сердца. Она доброволец. Закончили смену ночную, сели на автобус в шесть утра и уже через час здесь были, вышли на остановке и побрели потихоньку в монастырь. Так, Нина?

– Все так, Манечка, – ответила ей Кавалерова.

– Идем мы, значит, по дороге от остановки…

– А вы часто этой дорогой ходите? – уточнил Гущин.

– Каждый раз, как с автобуса, – ответила Кавалерова. – Напрямик. Одной, правда, лесом-то не очень комфортно в такой час тихий, безлюдный. Но нас-то ведь двое.

– Наши из монастыря здесь ходят. И кто возвращается из города, и кто с пасеки, здесь же три дороги сходятся. То есть это раньше наши тут ходили. А теперь в монастыре нашем срам сплошной, содом и гоморра – сами, наверное, по телевизору слышали. – Павлова горестно покачала головой. – Матушка игуменья нас покинула. А эти… орда немытая в кельях и в храме засела. А мы… ну, кто не с ними… нам приказ от епархии вышел искать себе место другое, покойное. Самим его искать! А как найдешь?

– Покойное – это на кладбище, – хмыкнул Макар.

– Манечка неправильно выразилась, – ответила ему Кавалерова. – Покойное – в смысле благопристойное. В другой обители. А то в монастыре с некоторых пор такой скандал идет, батюшки-светы…

– Про монастырь чуть позже, сначала о том, что вы видели здесь, – сказал Гущин.

– Ну а что мы видели… страх! Не дай бог такое никому увидеть и во сне кошмарном. Подходим к перекрестку. Глядим… а на сосне-то она висит – качается! – Павлова затрясла головой, словно отгоняя от себя жуткое видение.

– Вы ее сразу узнали?

– Я нет… сначала нет… и Нина тоже нет… нас как громом поразило. Если бы не Нина, я вообще бы прочь бежать бросилась со всех ног. Она меня удержала. Она похрабрей меня. Подошли мы с ней к сосне ближе… о госссподи… А это она!

– Кто она?

– Серафима… Сима… из монастыря, – подхватила взволнованно Кавалерова.

– Она монахиня? – уточнил полковник Гущин.

– Нет, она не монахиня. – Кавалерова вздохнула. – Она как Манечка – в миру и одновременно в скиту. Так это, Мань, называется у вас?

– Примерно так. У меня квартира в Павловском Посаде. Я всю жизнь проработала на разных должностях – сначала в исполкоме, потом в администрации местной, была замначальника бюро пропусков, – похвалилась Павлова. – Замуж так и не вышла, зато на пенсии оказалась. И подумала, что… монастырская жизнь… не схима, а весь этот уклад жизненный – молитва, покой, работа… Это как раз мое, по мне. Да и легче при монастыре существовать одинокой пенсионерке. Вот и Сима была такой. Она здешняя. Но у нее тоже никого. Она детдомовская.

– А как ее фамилия? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Симина? – Кавалерова глянула на него. Глаза у нее были круглые, серые, выпуклые, сильно навыкате. Взгляд приветливый, словно обволакивающий. – Ой, а я и не знаю… Манечка, как Симина фамилия?

– Воскобойникова. – Павлова, видно, знала жизнь и обитателей монастыря лучше своей товарки.

– И вы ее сразу опознали? – снова уточнил Гущин.

– Ну да. – Кавалерова кивнула. – Она такая полная, как я, была. И волосы… Правда, Маня?

– Да… лицо, конечно, у нее… о госссподи… такая гримаса. – Павлова содрогнулась. – Язык она себе прикусила, как в петле билась. Я-то сначала подумала – грех какой, руки она на себя наложила, повесилась! Потом смотрим – а у нее халат весь в крови на заднице… Ой, простите, сорвалось с языка… на заду… И там еще какой-то ужас кровавый валяется в пыли – словно сожрали кого-то… Ну, мы тут не выдержали. Я бежать в монастырь хотела. А Нина мне – погоди, пока добежим! Полицию надо срочно вызывать. И мобильник из кармана достает. Я-то про свой телефон в такой миг напрочь забыла.

– Так, значит, это вы вызвали полицию? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Мы. – Женщины закивали.

– Сами мы к остановке вернулись. Нам так дежурный полицейский приказал по телефону. Мы ему точное место все никак описать не могли от волнения, – сообщила Кавалерова. – Он нам – вернитесь на остановку, ждите полицейскую машину. Покажете нашим сотрудникам место. Через десять минут приехали. Еще и автобус следующий не успел подойти. Так что и пассажиров-прохожих не было, – докладывала Кавалерова. – А потом ваши вообще проход закрыли к перекрестку.

– А вы сами какое отношение к монастырю имеете, Нина Борисовна? – поинтересовался Гущин.

– Я-то им седьмая вода на киселе. – Кавалерова вздохнула. – Не могу сказать, что монастырская жизнь меня привлекает, как Манечку. Если что и привлекает, то не уклад, а круг общения, люди монастырские, атмосфера церковная. Мы вот с Маней в госпитале волонтерничали весной – в самый разгар, ну сами знаете чего. – Кавалерова и на Гущина глянула своими выпуклыми серыми глазами. – Вы вот маску носите. Перчатки. И правильно. А у нас в госпитале такие дни были – у меня от маски кровавые полосы на щеках, потому что мы по двое-трое суток маски не снимали. Возле больных, у самых тяжелых в реанимации, в красной зоне.

– А все сам это видел. Я через это прошел. Я болел, – ответил Гущин.

Кавалерова задумчиво кивнула. И перевела свой взгляд на Макара, слушавшего их молча.