Воздушный стрелок. Опричник

– Кирилл, может, все-таки снимешь запрет на занятия стихийными техниками? – со вздохом и печалью во взоре спросил Леня, почесывая белый пушистый живот рыжего котяры, с громким тарахтеньем дремлющего у него на руках.

Мурлыка с рваным ухом был огромен и красив, как может быть красив только находящийся в самоназначенном отпуске настоящий дворовый хищник, гроза подвальных крыс и хозяин окрестных крыш. Откуда он взялся в шехтелевско-бестужевских хоромах, я понятия не имею, но уюта старой библиотеке этот бандит определенно добавил.

– И не подумаю, – мотнул головой я. – Работы хочешь мне добавить? Не выйдет, друже. Рукомашества и дрыгоножества – пожалуйста, бег, силовая гимнастика, плавание – сколько угодно. Но никаких стихий. Максимум эфирные воздействия, и то уровня не выше новика. Но лучше бы обойтись без них. Тем более что терпеть осталось недолго. Закроем тему турнира, и я займусь твоим обучением всерьез. Поверь, разом забудешь о всяких глупых техниках.

– Вот кстати, а зачем вообще нужен этот запрет? – переключая мое внимание на себя, проговорил старший Бестужев, потягивая коньяк из круглобокого «тюльпана».

– Чтоб не пришлось переучивать, – ответил я Валентину Эдуардовичу. – Знаете, сколько времени я убил, пока сломал ученицам привычный механизм воздействия? У-у, да будь они полными нулями в стихийных техниках, за время наших занятий я бы их не только в потолок вывел, но и на мастерство в Эфире уже натаскал бы…

– Интересно, – лениво протянул старший Бестужев. – А есть ли у такого подхода какие-то преимущества перед обычным способом развития сил, помимо уменьшения времени выхода в потолок?

– Есть, конечно, – кивнул я. – Вспомните, сколько времени у вас уходило на изучение новой техники до уровня уверенного ее применения, прежде чем вы достигли пика как стихийник? А сейчас?

– Хм, с этой стороны я вопрос не рассматривал, но… пожалуй, сейчас на изучение новой техники я потрачу в разы меньше времени, чем это было до выхода в потолок. – На миг задумавшись, Бестужев качнул головой. – Но, Кирилл, я ведь тогда, как и прочие стихийники, не просто заучивал техники, но и получал необходимый опыт в их применении, что, в свою очередь, вносило разнообразие в тактику моих действий во время возможных боестолкновений. Да и сбрасывать со счетов тот факт, что каждое использование приема приближало меня к пику развития, тоже не стоит.

– А еще стоит учесть, что такая учеба вбивала рефлекс применения техники, препятствующий изучению иных приемов и усложняющий их использование, – отозвался я. – Тех же близняшек Громовых я больше полутора лет вытягивал в потолок. А если бы они не изучали стихийные техники до начала учебы у меня, справился бы за полгода. А дальше весь арсенал гридней к их услугам, учи – не хочу. Быстро и без проблем с возможной смертью от перерасхода сил. Да пусть хоть сами для себя техники сочиняют. Есть разница?

Бестужев приподнял бровь в немом вопросе: дескать, и это все? Могу его понять – навскидку разобраться, какой способ обучения эффективней, не так уж просто. С одной стороны, быстрый выход в потолок дает возможность учить техники, не оглядываясь на их сложность и энергоемкость, с другой же, сосредоточившийся на быстром развитии пропускной способности тела одаренный вынужден отказаться от изучения классических техник, поскольку на это у него просто не будет времени. То есть наработку личного арсенала, а с ним и возможных тактик боя ему придется отложить до того счастливого момента, когда тело достигнет пика пропускной способности. Впрочем, здесь есть момент, играющий на руку именно моей программе обучения, о котором Бестужев пока не в курсе.

– Валентин Эдуардович, вы – вышедший в пик старший вой, практически на грани с гриднем, и у вас имеется большая склонность к Воде, не так ли? – На невысказанный вопрос собеседника я предпочел ответить по-еврейски, то есть также вопросом. Правда, вслух. – Вот и вспомните, что будет, если применить «водяной бич», а следом за ним сразу же «каплю росы».

– «Капля» сорвется. Гарантированно. Слишком разные воздействия, – после недолгого размышления проговорил будущий тесть. – Хочешь сказать, что учеба по твоей программе нивелирует этот пробел?

– Ну, у тех же сестричек Громовых, как, впрочем, и у остальных моих учениц, такой проблемы нет. Так что да, с уверенностью могу сказать, что после выхода в потолок Лене будет просто плевать, какие техники и в каком порядке использовать, он даже сможет их изменять непосредственно в момент создания, единым усилием воли. А все из-за того, что его не будут тормозить «лишние» рефлексы, – развел руками я, отвечая на так и не высказанный вопрос Бестужева.

Не полностью, но отвечая. А тому факту, что «свободное» формирование техник возможно лишь при плавном вливании сил, а не при едином заранее сконфигурированном выплеске энергии, как учит любая стихийная школа, лучше остаться секретом будущей школы. Равно как и моему подходу к изучению Эфира, без которого добиться того самого плавного вливания сил и необходимого для этого действия контроля, по-моему, просто невозможно. Впрочем, если Валентин Эдуардович однажды решится пройти через обучение в школе своих будущих потомков, то… Но вряд ли, вряд ли он когда-нибудь пойдет на такой шаг. Взрослые, они же такие взрослые.

Хех, неужели это я сейчас подумал?

– Из всего сказанного я понял только то, что никакие техники мне в ближайшее время не светят, – вздохнул Леонид, продолжающий наглаживать дремлющего у него на коленях рыжего кота.

– Ты еще здесь? – Я сделал удивленное лицо.

– Эй! – возмутился младший Бестужев.

– Ну извини, я думал, общество Вербицкой тебе интересней, чем моя болтовня, – с улыбкой проговорил я.

– Стоп! Маша здесь? – Леонид вскочил с кресла и, провожаемый недовольным взглядом брякнувшегося на пол кота, рванул прочь из библиотеки.

Рыжий фыркнул и, плеснув вслед младшему Бестужеву легким недовольством с обещанием какой-то пакости, запрыгнул на опустевшее кресло. Покрутившись на еще хранящей тепло Леонида подушке, кот свернулся на ней клубком и, закрыв глаза, задремал, фоня ленивым умиротворением. Интересная зверушка…

– Ну что ж, теперь, пожалуй, можно поговорить и о наших делах, не так ли? – Голос Бестужева оторвал меня от наблюдения за рыжим обитателем особняка.

– А что, с прошлой беседы появились еще какие-то темы, достойные обсуждения? – поинтересовался я.

Валентин Эдуардович глянул на меня через прозрачное стекло «тюльпана» и, чему-то кивнув, вздохнул.

– Вообще-то я хотел бы продолжить разговор о твоих намерениях «засветиться» перед цесаревичем, – проговорил он. – Или ты всерьез считаешь, что, просто поставив меня перед фактом, можешь объявить тему закрытой и жить дальше как ни в чем не бывало?

– А что здесь обсуждать, Валентин Эдуардович? – Я пожал плечами. – Время на исходе, месяц максимум, и я буду обязан появиться пред ясны очи его высочества, вне зависимости от своих желаний. Иначе наш договор можно считать расторгнутым, а мне это не нужно. Совсем.

– Кирилл, ты же понимаешь, что ваш договор утратил всякую актуальность с момента смерти его гаранта, – нахмурился Бестужев.

– У меня другое мнение. – Я покачал головой. – Уж извините, но я не считаю факт смерти деда основанием для такого вывода.

– Невзирая на формальность отношения цесаревича к исполнению оговоренных условий? – прищурился Бестужев. – Согласись, с таким подходом есть все шансы, что он первым посчитает договор расторгнутым. А ты, значит, будешь продолжать считать себя связанным его условиями, так, что ли?

– Так ведь, если помните, и я с некоторых пор соблюдаю не столько дух, сколько букву заключенного между нами соглашения, – отозвался я, разведя руками. – Баш на баш, так сказать. Но до тех пор, пока полномочный представитель его величества не объявит официально о расторжении договора, я не намерен идти на нарушение его условий. Согласитесь, – скопировал я тон Бестужева, – в этой ситуации лучше не давать повода к обвинениям в нарушении собственного слова. Тем более когда такое обвинение может бросить представитель царской семьи. Мне ж тогда только из страны бежать.

– Хм, и как именно ты планируешь заявить о себе? – неожиданно сменив подход, спросил мой собеседник.

Что ж, как говорится, в эту игру можно играть вдвоем.

– Мелькну на открытии ателье перед глазами рынд, думаю, этого будет достаточно, – пожав плечами, ответил я.

– Откуда там возьмутся рынды? – недовольно скривился Бестужев.

– Ну не зря же в числе прочих мы выслали персональное приглашение для царевича Юрия? Он большой любитель тактиков и, смею думать, вряд ли захочет пропустить такое событие, как открытие первого в мире ателье, торгующего спортивными экзоскелетами.

– Вы сделали что?! – воскликнул мой будущий тесть и, разом высадив остатки коньяка из «тюльпана», ожесточенно потер ладонью лоб. – Стоп, Кирилл. Стоп. Скажи, что ты пошутил… пожалуйста.

– И не думал даже, – помотал головой я и, заметив напряженный взгляд побагровевшего собеседника, поспешил объясниться. Все же доводить будущего тестя до инфаркта я совсем не хотел. Ольга за такой «подарочек» Варфоломеевскую ночь мне устроит… и утро стрелецкой казни заодно. – Вы правы в одном, Валентин Эдуардович, встречаться с его высочеством наследником мне сейчас совсем не с руки. Говорить нам, по моему мнению, не о чем, да и отвечать на возможные претензии Михаила я не горю желанием. К тому же организовать такую встречу официально будет проблематично. Причем прежде всего для тех людей, которых я мог бы попросить о таком одолжении. Ну зачем вам, Вербицкому или Посадской такие неприятности, как недоверие представителя августейшей фамилии? А ведь если кто-то из вас придет к тому же цесаревичу с просьбой об аудиенции для меня, он не поверит, что вы не знали, где я скрываюсь, как пить дать, не поверит. Неофициально же… нет, я, конечно, могу пробраться в покои Михаила незамеченным, но в свете той славы, что ходит о грандах, его высочество почти наверняка расценит такой визит как невысказанную, но отчетливо продемонстрированную угрозу, вне зависимости от того, как сложится наша беседа. В общем, вариант со встречей лицом к лицу нам не подходит. Именно поэтому идея с приглашением его младшего брата на открытие ателье показалась мне весьма привлекательной. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы.

– И пастуху вечная память, – буркнул Бестужев. Чуть помолчав, он набулькал себе полбокала коньяка, втянул носом аромат крепкого напитка и, отставив «тюльпан» в сторону, хмуро взглянул на меня. – Твоя забота о моем честном имени, как и о реноме Вербицкого и Посадской, конечно, весьма умиляет… одно «но»! А собственно, когда ты намеревался сообщить о своих планах? Или считаешь, что выскочивший словно чертик из табакерки на презентации принадлежащего моей дочери ателье ее потеряшка-жених не спровоцирует у Рюриковичей того же самого приступа недоверия? И как я буду выглядеть на ковре перед цесаревичем или, того пуще, перед государем, когда один из них решит поинтересоваться моим мнением о произошедшем… а я ни сном ни духом! Просто представь себе такую картинку буквально на секундочку. Вызывает меня цесаревич или его батюшка на доклад и демонстрирует запись с открытия ателье с твоим участием… после чего вежливо интересуется: какого хрена, боярин?!

– Так откуда же вам знать, откуда я там взялся? Контактов мы не поддерживаем со времен моего «исчезновения», соответственно где я был и чем жил, вы понятия не имеете. Разве не так? Следовательно, и мое появление на открытии ателье для вас такой же сюрприз, как и для самого цесаревича.

– То есть изначально обсуждать со мной этот вопрос ты не собирался, – заключил Бестужев.

– Обсуждать? Нет. Уведомить о принятом решении… да, безусловно. Именно это я сейчас и делаю, – развел руками я.

– Принятое решение, значит… уведомить… – Валентин Эдуардович помрачнел и умолк. Надолго.

Но когда я, проклиная себя за неожиданно ставший слишком длинным язык, уже начал прикидывать, как бы вывернуться из неудобного положения, в которое я себя загнал, и извиниться перед Бестужевым, боярин наконец очнулся и окинул меня долгим изучающим взглядом. Уж не знаю, какими такими затейливыми тропами петляли мысли моего собеседника, но произнес он совсем не то, что я готов был услышать после своей короткой отповеди. По крайней мере, возмущаться моим поведением Бестужев не стал. Он лишь покачал головой и тихо проговорил:

– Самостоятельность, Кирилл, – это хорошее качество, необходимое любому мужчине и воину. Но ты должен больше доверять старшим. Ведь у них есть то, чего тебе пока недостает. Опыт. Увы, но как бы умен ты ни был, это та вещь, которая приходит лишь с годами. Не скажу, что ты часто ошибаешься, действуя по своему усмотрению, но кое-каких проблем мог бы и избежать, если бы почаще советовался со взрослыми людьми.

– Взрослыми людьми, да? – Честное слово, я сам не представлял, какой ворох картин-воспоминаний прежнего Кирилла пролетит перед моим внутренним взором после этих слов Бестужева. И вновь не удержался. Хотя сейчас меня вела вовсе не усталость и нежелание обсуждать свои решения с посторонним… пока посторонним человеком, а обида. Натуральная обида за до смерти замученного собственными родственниками четырнадцатилетнего пацана, битого жизнью так, как, пожалуй, не снилось большинству обывателей. Ни за что ни про что.

Эх, Кирюха…

– Так уж получилось, Валентин Эдуардович, что до недавнего времени взрослых людей, встречавшихся на моем пути, можно было разделить на четыре типа: тех, кто желал меня использовать, тех, кому было на меня плевать, тех, кто хотел меня убить, и тех, что уже умерли. И какой из этих категорий я, по вашему мнению, должен был бы доверять? С кем советоваться? С сумасшедшим Георгием Громовым, растившим из внука не менее сумасшедшего самоубийцу – бомбу замедленного действия, которую он намеревался рвануть под задницами ненавистных ему иезуитов? С его братьями, с подачи главы рода смотревшими на сироту-слабосилка как на пустое место? С дядюшкой, нынешним боярином Громовым, не замечавшим мальчишку до тех пор, пока тот не загремел в реанимацию с ожогами восьмидесяти процентов тела благодаря издевательствам родных деток этого ужасно занятого человека? А может, я должен был доверять его супруге, истово ненавидевшей племянника до такой степени, что однажды попыталась заживо похоронить меня в мусорном баке, зарытом в старом подмосковном карьере? Или нет, наверное, я должен был доверять старику Скуратову. Тому самому, что забыл о внуке, как только погибли его родители, и вспомнившему о родной крови, лишь когда я заявил о себе как о сильном эфирнике? Впрочем, оставим родителей и деда. Мертвые сраму не имут, а уж такие, как Скуратов-Бельский, и подавно. – Я перевел дух и договорил уже куда спокойнее: – Увы, Валентин Эдуардович, не было в моем детстве взрослых, которым я мог бы хоть в чем-то довериться, вот и соответствующей привычки не заимел. А теперь и поздно, пожалуй. Остается полагаться на свой ум и понимание, уж извините, если обидел.

– Не обидел, Кирилл, – после небольшой паузы проговорил Бестужев и невесело усмехнулся. – Хотя, признаюсь честно, ты был довольно близок к этому. Но все, что ни делается, к лучшему. Вот ты сейчас выговорился, полегчало? Можешь не отвечать, сам вижу. Ладно, закроем пока эту тему… Но прошу, Кирилл, не забывай, что я тебе не враг и не посторонний человек. Твои проблемы – мои проблемы. Я всегда тебя выслушаю и постараюсь помочь. Просто запомни это, хорошо?

– Постараюсь, Валентин Эдуардович. – Я коротко кивнул, поднимаясь с кресла.

– Ну хоть так… – пробормотал Бестужев, допил залпом коньяк и, как-то враз захмелев, махнул рукой. – Иди уже, Ольга наверняка ждет… зятек.

– Спокойной ночи, тестюшка, – отозвался я и, подхватив по-прежнему сладко дремлющего кота, открыл окно в спальню Оли.

Шастать по дому, который с приездом боярина и его наследника заполонили люди Хромова мне сейчас было не с руки. А кот? Ну… учитывая, что я и сам к коньяку приложился, да разговор с Бестужевым затянулся… в общем, рыжий был взят с собой с целью переключения внимания недовольной невесты на пушистый объект повышенной милоты.

Я покосился на рваное ухо спящего «объекта» и, прислушавшись к шуму воды, доносящемуся из ванной, вздохнул. С милотой у рыжего хвостатого не очень… зато пушистости хоть отбавляй. Может, и прокатит, а?

Когда ранним утром, за завтраком, отец попросил составить ему компанию в кабинете, Ольга только обрадовалась. Все же с батюшкой она виделась в последний раз больше двух месяцев назад и успела изрядно по нему соскучиться… да и по братцу тоже, хотя в присутствии последнего она этого никогда не признает.

Но вот чего Оля не ожидала, так это того, что после обычной беседы обо всем и ни о чем отец заведет разговор о Кирилле. Поначалу Ольга было насторожилась, но быстро поняла, что боярина волнует не сам будущий зять, а… его прошлое, о котором он хотел узнать больше… хотя бы от тех же близняшек. Что именно так обеспокоило отца, Ольга спрашивать не стала, решив поговорить об этом позже, после беседы с сестрами Громовыми… и после того, как предупредит Кирилла. Отец – это, конечно, отец, и Оля его безмерно любит и уважает, но бездумно раскрывать ему подробности жизни своего жениха она не собирается. Доверие – штука хрупкая, и разрушить его можно одним неосторожным движением, а уж сколько сил и нервов требуется, чтобы восстановить уничтоженное, у-у… Спасибо, однажды Оля уже наступила на эти грабли, и тогда от серьезной ссоры их с Кириллом спас лишь мятеж в столице, из-за которого возникшие трения быстро исчезли в водовороте захвативших их событий и переживаний.

Ольга уже неоднократно обещала себе переговорить с сестрами Громовыми об их странных отношениях с Кириллом, и просьба отца оказалась весьма кстати. Откладываемый месяцами по разным причинам разговор наконец состоялся… и девушка твердо решила, что не станет передавать отцу содержание беседы, пока не получит разрешения жениха. Уж слишком неприглядной оказалась поведанная сестрами история.

Удивительно, но близняшки даже не пытались выставить себя в ней лучше, чем были на самом деле. Они вообще были весьма откровенны в разговоре и не скрывали своей роли в травле Кирилла, которую устраивали сами и на которую подбивали старшего брата. Рассказали и о попустительстве матери, отчего-то невзлюбившей младшего Громова чуть ли не с первого взгляда, и о «слепоте» отца, в упор не замечавшего издевательств над племянником. Об оказываемой поддержке деда, с любопытством наблюдавшего за охотой на Кирилла, они тоже не умолчали.

– Да за что, почему вы с ним так?! – не выдержала Оля, когда Мила с Линой, закончив «исповедь», потерянно умолкли.

– Потому что дуры. – Слаженный ответ сестер был резким, полным гнева и бессильной злобы… на себя самих.

Лина тихо договорила:

– Мелкие, избалованные, влюбленные дуры. А теперь он нас даже не замечает. Ученицы… и только.

Часть вторая

Неуловимость и необходимость

Глава 1

Раз союз, два союз

Со всей нынешней запаркой мне только проникновенных разговоров о тяжкой доле влюбленных девчонок не хватало. И ведь не отвертишься теперь. Моя хитрая невеста нашла самое подходящее, с ее точки зрения, время для беседы. Утро, постель… и кофе, сейчас расплывающийся неопрятным пятном по белоснежному одеялу.

– Нельзя было хотя бы пять минут подождать? – рассматривая следы устроенного мною кофейного фонтана на постельном белье, печально спросил я Олю. Та только пожала плечами. – Ладно, понял. Когда хотела, тогда спросила… но, милая, с какого перепугу меня вообще должны интересовать их чувства, не подскажешь?

– Ну, они ведь твои ученицы, – протянула невеста, забираясь с ногами на кровать. Устроившись напротив, Ольга испытующе взглянула на меня. – И как учителя, этот вопрос касается тебя напрямую.

– Оля, солнышко мое незаходящее… – Я отставил в сторону принесенный невестой поднос с завтраком и, почесав кончик носа, тяжко вздохнул. – После некоего события мы с сестрами Громовыми достигли соглашения о нейтральном отношении друг к другу. С трудом, через кровь и слезы, но в конце концов этот самый нейтралитет был нами достигнут. Девушки влюбились? Имеют право. Но пока они не лезут ко мне со своими пламенными чувствами, это только их проблемы.

– А если полезут? – чуть помедлив, спросила Оля.

– О, поверь, я найду чем им ответить. – Судя по тому, как вздрогнула невеста, улыбка у меня вышла какой-то не такой. М-да. Бывает.

– Кирилл, тебе на самом деле плевать на их чувства? – после долгой паузы проговорила Ольга. – Вот просто плевать, и все?

– Я же не могу на них ответить, милая, – пожал плечами я. – У меня есть ты. Так к чему городить огород? А близняшки… перебесятся, успокоятся, влюбятся в кого-нибудь еще, а если повезет, то и замуж за своих избранников выйдут и будут счастливы.

– А если не перебесятся? – тихо произнесла Оля, а в эмоциях у нее такое полыхнуло… что я просто не сдержался.

– Какого черта?! Ольга, повторяю, у меня есть ты, и никакие Громовы мне не нужны! Мне нет дела до влюбленности двух садисток. Дьявол, они же меня почти убили, как ты вообще представляешь себе подобный бред?! – Заткнулся я явно позже, чем следовало. Тьфу ты!

– Я знаю, – все тем же спокойным тоном откликнулась невеста, и я самым натуральным образом опешил.

– Знаешь, значит… – справившись с изумлением, протянул я и тряхнул головой. – Тогда, дорогая, извини, но я вообще не понимаю, чего ты от меня добиваешься. Даже если оставить за скобками наши с тобой отношения, я не могу себе представить, что отвечу взаимностью тому, кто пытался меня убить, замечу, сознательно и с полной самоотдачей пытался. Или, по-твоему, я так похож на жертву стокгольмского синдрома?

– Какого синдрома? – не поняла Оля, продолжая сверлить меня испытующим взглядом.

– Сток… не важно, – опомнился я. – Что вообще мы сейчас обсуждаем?

– Наше будущее, дорогой, – ровным тоном произнесла невеста, не переставая при этом транслировать мне все возрастающее раздражение… от моей непонятливости? Вот ведь хрень какая. – Насчет убийства ты не прав. Смерти тебе они никогда не желали. Отправить на больничную койку – да. Доказать себе, что ты недостоин их внимания, – дважды да. Но убить? Тогда сестры хоть и не понимали своих чувств, но желания лишить тебя жизни у них совершенно точно не было. Более того, сестры признались, что сходили с ума от страха за твою жизнь, когда ты в последний раз оказался в медблоке.

– Это они тебе лично сказали? – Постаравшись успокоиться, я откинулся на мягкую спинку кровати и выжидающе воззрился на невесту.

– Не только, – пожала плечами Оля. – После беседы с близняшками я позвонила Алексею Громову и Гдовицкому, которые подтвердили как слова девчонок, так и мои выводы. А Владимир Александрович сказал, что не единожды докладывал старому боярину о поведении его внучек и даже предоставлял ему результаты исследований штатного психолога службы безопасности. В соответствии с его выводами Гдовицкой неоднократно предлагал убрать из поместья либо самих сестер, либо раздражающий объект, то есть тебя, пока близняшки банально не свихнулись, но старик просто отмахивался от этих предложений, а в конце концов прямо запретил докучать ему, цитирую, этой чушью.

– Ну… допустим, близняшки действительно любили меня извращенной любовью. Допустим даже, что за прошедшее время они как-то избавились от своих садистских наклонностей… – вздохнул я, чувствуя, что вроде бы только что достигнутое спокойствие испаряется, как роса под солнцем. Да и к черту! – Что с того, Оленька? Прикажешь затянуть их обеих в кровать и устроить адский секс-марафон на троих? Милая, не пугай меня. Неужели у тебя такой серьезный недостаток кальция в организме, что даже пищевой мел не помогает? Или… ты сама на них запала и теперь хочешь подобраться к ним через меня? О, да ты шалунья, оказывается. Но, знаешь, я тебя даже понимаю. Девчонки и в самом деле настоящие красавицы. Но почему именно близняшки? Лиза с Машей, например, ничуть не хуже, на мой взгляд. Или тебя заводит именно тот факт, что Громовы похожи друг на дружку, как две горошины из одного стручка?

– Дурак! – нахмурившись, выдала невеста, разом заткнув фонтан моего красноречия… но, что удивительно, обозвала без всякой экспрессии, вроде как сам собой разумеющийся факт констатировала. И это было обидно. Помолчав, словно о чем-то задумавшись, Оля покачала головой и заговорила вновь: – Нет, так мы ни к чему не придем.

– Вот и мне так кажется, – оставив язвительный тон, согласился я, поднимаясь с кровати. – Громовы – мои ученицы, и более нас ничего не связывает. Отсюда следует, что их чувства – их личная проблема.

– Кирилл, они ведь давно поняли, что к чему, и признались себе в своих чувствах. А учитывая, что напора и целеустремленности им не занимать… Что ты будешь делать, если эта проблема вдруг станет твоей? – спросила Ольга.

– Я ее решу. Быстро и эффективно. – Добравшись до двери в ванную комнату, я захлопнул ее прямо перед носом невесты, ставя таким образом точку в этом задолбавшем меня бессмысленном разговоре. На фиг всю эту чушь!

Не получилось. Когда спустя четверть часа я вышел из ванной, Ольга преградила мне путь.

– Кир, подожди. Давай договорим. Это важно… пожалуйста, – произнесла она, указывая на кресло.

Мысленно чертыхнувшись, я тяжело вздохнул и уселся на предложенное место. А Ольга тут же приземлилась мне на колени, очевидно, чтобы не удрал раньше времени.

– Говори, – кивнул я, поглядывая на настенные часы и, погладив невесту по оголенному бедру, заметил: – Только учти, что у нас осталось не больше часа до выхода из дома, а кто-то еще даже не одет.

– Успею, – отмахнулась Оля. – В крайнем случае немного задержимся. Это действительно важно, Кир.

– Ла-адно, – протянул я. За то время, что я приводил себя в порядок, злость ушла, оставив вместо себя лишь легкое недоумение, которое тоже стоило бы развеять. Что ж, послушаем…

– Знаешь, когда наша история только начиналась, я думала, что Громовы отдали тебе близняшек в обучение с прицелом на ваш брак… Не смотри на меня так удивленно, я тогда понятия не имела, какие отношения вас связывают. Потом появились Лиза с Машей, и… ну, насчет Вербицкой все быстро прояснилось, и она, как кандидатура, отпала. Но на Посадскую, по-моему, ты посматривал с вполне понятным интересом. А потом появился Вячеслав, и ты даже не попытался ее удержать! И вновь остались лишь близняшки…

– Милая, мне кажется или ты бредишь? – Я ошалело взглянул на Олю. – У меня уже есть невеста! Ольга Бестужева, не слышала о такой, нет? Какие могут быть Лины, Милы, Лизы или Маши при таком раскладе?!

– Вот! – Ольга ткнула меня пальцем в грудь. Больно, между прочим. – Я поняла!

– А я нет, – огрызнулся я, потирая ладонью место удара. – Объяснишь?

– Разумеется, – довольно улыбнулась невеста. – Ты почему-то в упор не хочешь видеть своего положения. Вспомни наш разговор об угасающих родах!

– Мм… разве это был не сон? – тихо пробормотал я, но Ольга услышала.

– Какой сон?! – воскликнула она, но тут же замялась. – Нет, ну ты действительно выглядел сонным, но… не настолько же?

– Вот ведь… дурь какая! – едва удержавшись от мата, произнес я. – И что, мне действительно придется искать себе еще жен?

– Э нет, дорогой! Без моего разрешения никаких «еще», – покачав у меня перед носом пальцем, отозвалась Оля. – И вот тут мы подходим к самой цели нашего разговора… Близняшки.