Помоги проекту - поделись книгой:
Не расписываться за винтовки, пистолеты, патроны, снаряды, пулеметы?.. Как так?!
Удивление мелькнуло и тут же пропало. Ему на смену пришло совсем уже непонятное: кто-то, присмотревшись, вдруг увидел далекое, едва различимое зарево. Но не западнее Песков, не над Бугом, не в направлении Бреста, а как раз в обратной стороне.
Горит Береза Картузская?..
Так это же… бомбежки?..
Сознание противилось всерьез воспринимать догадки, но они тут же, тотчас, будто кому-то подвластные, облекались в истины. Внезапно вспомнилось, что совсем недавно, с час тому, не более, висел в небе непривычно широкий и густой гул… Да вот и опять он послышался. Нарастает. Оттуда же!
И теперь уже не только ширится — гул становится неприятно близким, противно вибрирующим.
Самолеты выходили на бреющий полет.
Ниже, ниже…
Уже нет ни тишины, ни командирских голосов, ни урчания машин у штаба — один этот вибрирующий, нацеленно падающий сверху рев. И под ним, поглотившим вместе со звуками все пространство, опасливо и прижмуренно затаилась рассветная земля.
Кто-то — испуганный или догадливый — первым метнулся с открытого места за ближайшее укрытие, и казалось, это по нему раскатисто татакнули сверху пулеметы. Пулями полоснуло, с хлопаньем, по распахнутой створке складских дверей, а вторая очередь пришлась уже по сельским хатам. На нее отозвался звон разбитых стекол, женские крики и детский плач.
Но все это опять растворилось в самолетном реве, как и сам этот рев — в холодном перестуке пулеметов.
И первый раз в жизни Василий воочию увидел, как падает убитый человек.
Очередь легла наискосок через улицу, по которой Василий повел свой взвод от склада, и одна из пуль ударила бежавшего проезжей частью красноармейца, тоже, видать, посыльного.
Василию показалось, что красноармеец, остановившись и вскинув руки, преграждал путь взводу, но руки его вдруг опустились, и, круто закинувшись головой назад, красноармеец с хриплым криком упал. И больше не шевельнулся. Словно каждая жилка в нем мгновенно окаменела.
От этого и все окружающее — ветвистая липа рядом, палисадник у хаты, ее окна, цветы под ними — тоже вмиг померкло и омертвело. Только сбитые пулей листья липы жили еще какую-то секунду, несмелым роем кружась над лицом упавшего красноармейца.
Василий обернулся к бежавшему за ним взводу, назвал две фамилии, приказал:
— Отнести в лазарет!
А сам почему-то был уверен, что лазарет уже ни к чему. И не удивился, когда, возвратясь, двое названных им бойцов доложили, что красноармеец мертв.
Но потом, позднее, Василий не раз задумывался над тем, почему он так сразу поверил смерти, а не жизни. Ведь было это только начало, и в сознании его жила, билась, пульсировала надежда, что тревога кратковременна, что каждая следующая минута может положить ей предел.
И вдруг первое ощущение при первом упавшем своем — убит!
Никогда позднее так не случалось, лишь в этот раз…
Не скоро придет к Василию разгадка. И придет не сама собой. Она откроется ему в коротких прояснениях сознания, рвущегося от болей и потери крови. Каждое затухание его — как уход из жизни, а возвращение — как обретение всего живого мира заново и в новых, безотчетно притягательных красках… Все тело искромсано, а жизнь держится, цепляется за него, не хочет покидать родное обиталище. И так упряма она в этом… Он никак не мог думать ранее, что жизнь так живуча. Потому-то и поверил поначалу больше в силу смерти…
Да, разгадка придет. Потом. Немного позднее.
Я сказал — «не скоро»? Нет, скоро. Даже очень скоро.
А пока, что бы Василий ни делал, перед глазами его, круто закинувшись головой, стоял убитый, но еще не упавший красноармеец.
Василий видел его и на фоне разъяснившегося неба, прямо перед занятой взводом позицией, которая седлала убегавшую на запад дорогу; и в рамке прицела, когда ложился то к одному, то ко второму пулемету, чтобы оценить особенности огневых секторов; и в облике каждого из своих пулеметчиков, молча и подавленно зарывавшихся в землю…
Василию казалось, что теперь любой из этих разноликих людей может в каждую минуту вдруг распрямиться, выбросить над головой руки, пьяно пройтись по сырому, холодному дну окопа и подкошенно, с хрипом, рухнуть в него, как в могилу.
Только здесь на упавшего посыплются не зеленые листья дерева, а быстро сохнущие на краю окопа комья земли, прошитые густо сплетенными в белую сеть корешками травы.
Но как ни ошеломляющ был для воображения миг воочию увиденной первой солдатской смерти, его скоро заслонило другое.
А к полудню, оказавшись на той знойной, самой памятной для своего первого боевого дня высотке, Василий был до боли наполнен новыми ощущениями жизни и смерти. Ощущения эти болезненно и сумбурно впитывались памятью, неожиданные и потому, казалось бы, непрочные, но тем не менее — неизгладимые.
Это было, наверное, в тот самый час, когда в небольшой сельской хате, далеко, далеко от Песков, подавленно стояли перед нашими портретами отец и мать. Текли в молчании две думы — два потока душевного беспокойства. Текли, не сливаясь воедино. Потому что сутью своей были разными, отца переполняла оглушительно пробудившаяся в нем тревога старого солдата, мать же просто безмолвно молилась.
Да, это происходило в тот самый час.
Вместе с батальоном, которому в середине дня было приказано прикрыть отход главных сил дивизии, Василий уже трижды побывал под бомбежкой, видел, как там и тут, будто по строгому расчету, занимались пожарами Пески и как наволакивало ветром на озеро плотно-тягучий, в смоляных пятнах дым.
Вселенская, что ли, сила так быстро сдвинула все с привычной точки и на глазах меняла, рушила, уродовала?..
В суматохе и смятении грузились в машины семьи командиров — серые лица женщин и недоуменные, неожиданно взрослые, словно бы даже постаревшие от страха глаза детей… А почти в конце той же улочки одна из таких машин уже горела, трое или четверо солдат что-то делали там — в дыму, в огне, в женском и детском плаче…
А потом — этот крик…
Василий навсегда, на всю жизнь — быть ей короткой или длинной! — запомнил, как из-за ближайшего палисадника рванулась к нему Поля. Он не сразу узнал ее, не сразу разглядел зовущие Полины глаза и рот.
Еще медленнее дошел до Василия смысл того, о чем просила Поля.
Может быть, потому, что Поля уткнулась лицом ему в грудь и голос ее глох и рвался от всхлипываний?
А может, Василию мешал внезапно усилившийся в словах девушки польский выговор?..
Всего же вернее, Василий был просто ошеломлен этой отчаянной, как бы раскрепостившейся в беде доверчивостью и ничего не слышал, не чувствовал, не видел, кроме плача Поли, ее дрожащих губ и легко давивших на его плечи рук.
Как через какую-то преграду — через его и ее волнение — доносились до Василия горячечные, умоляющие слова:
— Проше… Васиа… Я с тобой…
Он ответил ей с искренной уверенностью:
— Не надо. Успокойся. Мы скоро вернемся.
— Васиа…
— Полюшка…
Он сам удивился тому, как сказал это, не понимая, откуда взялось у него столько смелой и тоже отчаянной нежности.
Удивилась и Поля: она вдруг оторвала лицо от его гимнастерки и, резко откинув с глаз волосы, широко, проясненно посмотрела на Василия, с радостью повторила:
— Полиушка…
— Мы вернемся, — убежденно сказал Василий, ловя на плечах ее руки и радостно чувствуя, как послушны они ему.
— Полиушка, — снова произнесла Поля радостно, нехотя расслабляя ладони и пальцы.
Василий сделал шаг, второй… Руки их разомкнулись, и — сколько мог, отдаляясь, видеть Василий — маленький онемевший рот Поли оставался по-детски полуоткрытым.
Это тоже впиталось памятью.
Впиталось как неизгладимое.
На всю жизнь.
3
На всю жизнь!
А пока рядом — смерть.
Точнее, не рядом, а на подступах к этой знойной высотке, которая, казалось, бежала, бежала в зеленый и грустный городок Кобрин, да не рассчитала силенок, притомилась и, послушная судьбе, осталась здесь.
Потом на нее, на самый ее верх, сумела взгромоздиться крохотная церквушка.
С высотки широко чувствовалась синяя сухая даль. И там, в ее солнечной (кощунственно солнечной теперь) глуби, споря с шорохами ровного и широкого хлебного поля, уже слышался рык немецких танков.
Глянув туда, Василий в последний раз перед первым боем мысленно увидел Полю: ее полуоткрытый рот, полные, еще совсем девчоночьи губы… И ему показалось, что танки ползут прямо на нее. Что скоро исчезнут, скроются под гремучими траками эти губы, глаза, облако разметанных волос, белые руки, синеватое, в горошинку платье и горячее дрожащее тело.
Василию померещилось даже, что он услышал Полин голос. Что оттуда, из хлебной дали, которую все яростнее жевало, перемалывало и заглатывало рычание танков, донеслось — уже не просьбой, а криком о помощи — чуть усложненное польским выговором и словно бы надломленное в конце:
— Ва-си-а…
Звуковой мираж был короче мгновения, его тоже что-то сглотнуло на лету, и — задавленный — он не повторился. Вместо него откуда-то сверху скрипуче заскрежетало, и сквозь этот скрежет с необъяснимой ясностью донесся удар колокола.
Бом-м-м…
Всего один удар.
Василий поднял голову и не сразу узнал церквушку: весь передний бок ее подкупольного конуса чернел бесформенной рваной дырой, образовавшейся от касательного попадания танкового снаряда.
Не все слышали раздавшийся затем вдалеке взрыв, но многих привлек этот скрежет — Василий видел, как повернулись в сторону церкви лица почти по всей ближайшей траншее.
А скорее всего, люди повернулись на удар колокола, такой неожиданный и такой торжественно символический для той минуты.
Бом-м-м…
Казалось, это не просто вибрирующий голос металла, а тревожное дрожание всего окрестного пространства, дрожание самого неба. Оно словно бы настораживало людей, предупреждало их о нарастающей опасности.
И не зря.
Выстрел по церквушке явился как бы сигналом, из-за танков, растягиваясь по шоссе, стали выныривать бронетранспортеры с пехотой. Это были уже пулеметные цели, и по команде Василия три уцелевших после бомбежек взводных «максима» плеснули через ограду оранжевые струйки очередей.
Василий заметил, как стало растекаться по полю черное содержимое бронетранспортеров — группки немецких солдат. Юркие фигурки там и тут метались во ржи, все длиннее растягиваясь в цепи.
А танки тем временем шли, шли, шли.
И Василий с удивлением посмотрел в сторону артиллерийской батареи: почему молчат «сорокапятки»?
Пушки стояли так близко, что Василий мог разглядеть даже кнопку на планшете командира батареи — высокого, статного и спокойного капитана, медленно переходившего от расчета к расчету…
«Почему они не открывают огня?.. Два передних танка уже совсем близко… Так полно, так неприятно отчетливо видны на их башнях кресты. Еще минута-другая — и…»
Резко вздрогнувший воздух оборвал беспокойную мысль, пушки длинно клюнули впереди себя пустоту и как бы высекли из нее огонь. Из-за этого остановился передний немецкий танк.
Снова вздрогнул воздух, но на этот раз — от разрыва вражеского снаряда, угодившего в правый, по размещению взвода, бок ограды. А через мгновение опять торопливо перекинулись залпом «сорокапятки», и, неуклюже припав на правую гусеницу, остановился еще один танк.
«Подпускал поближе», — уже с одобрением и похвалой подумал о капитане-артиллеристе Василий. А посмотрев еще раз с высотки вниз, не поверил своим глазам: немцы, повернув, отходили. Таяли, поглощаемые далью, два уцелевших танка; ревели, обволакиваясь пылью, бронетранспортеры; там и тут бегали, суетились, вставали и падали паучьи-мелкие издали фигурки солдат, тоже стремительно отступавших.
Прошли недолгие минуты, и горизонт очистился. Пыль улеглась, лишь кое-где поле, как и на самой высоте, еще дымило.
Со всех сторон, оживая и торжествующе уплотняясь, наплывала тишина.
И Василий вдруг подумал, что этим все кончилось.
Все, все то, что началось с рассветом и длилось до этого немыслимо тяжелого послеполуденного часа.
Уверенный в своем предположении, Василий легко выпрыгнул из окопа и широко зашагал от церковной ограды вниз, к подбитым немецким танкам. Он и не предполагал, что удивит этим всех там, на высоте, и что по возвращении прочтет слова укоризны даже в глазах артиллерийского капитана.
И он шел в глубь поля все размашистее, пока не оказался наконец лицом к лицу с перечеркнутой черно-белым крестом приземистой башенкой ближнего танка.
Василий неторопливо, со всех сторон осмотрел неподвижную, еще не остывшую машину и направился ко второй. И не сразу понял, что металлический щелчок, тут же преобразившийся в слабый всплеск на гребешке развороченного гусеницами песка, был ударом пули о броню. Рикошетом она прошла у самых его ног.
Выстрел из-под танка?..
Или — из танка?..
Из первого или из второго?..
Судя по всплеску песка, ни то, ни другое. Скорее — боковой.
Требовалось мгновенное решение. Упредить следующий выстрел… Иначе…
Василий быстро обернулся и… увидел стрелявшего. Увидел на какое-то мгновение, в каких-то пятнадцати шагах от второго танка: в густом сплетении покореженной ржи — чумазое от копоти и крови лицо… Два крупных белых пятна злобно расширенных глаз.
Поделиться книгой: