Переворот

О Кронштадте разом вспомнили все: и рассудительный Алексей Орлов, и проницательный Никита Иванович Панин, и предусмотрительная Екатерина Романовна Дашкова, которая тоже пару раз изволила подходить к государыне с докладом по сему важному поводу. Оказалось, что затёртый в дверях адмирал Талызин уже часа два донимает вожаков заговора представлениями на высочайшее имя.

Когда Потёмкин спустился из аудиенц-залы с собственноручным приказом Екатерины мчаться что есть мочи в Кронштадт, Талызин уже буквально висел на мраморных перилах, изнывая от предчувствия беды.

— Имею распоряжение Её Величества забрать вас, господин адмирал, и поспешать на базу флота в Кронштадт — отрапортовал Гриц.

— Голубчик вы мой! — Талызин едва не кинулся ему на шею. — А я имею превосходную яхту. Хотя всё равно мы опоздали! — Он махнул рукой. — Император или уже там, или кого-то послал вперёд себя.

— Рискнём, — отрезал конногвардеец. — Авось повезёт.

— Дуракам везёт, — хмыкнул адмирал. — На часок бы пораньше...

Вместе они вышли из дворца, с трудом протолкавшись через толпу, и оказались на набережной, возле которой мирно покачивалась яхта «Николай Чудотворец». Потёмкин мысленно взмолился святому, прося пособить им добраться до крепости раньше Петра Фёдоровича.

Взойдя на борт, Талызин приказал отчаливать, а молодой вахмистр встал на корме, с любопытством наблюдая за народом на пристани. Горожане были настроены решительно. Многие из них сжимали в руках палки и камни. Другие сооружали завалы из мусора.

— Чего вы, православные, надумали? — окликнул их Гриц.

— А это, барин, заслон, — отвечали ему с пристани. — Вдруг Петрушка-враг вздумает в город ворочаться. Так мы не дадим! Пусть плывёт до самой Неметчины!

— Пусть плывёт!!! — пронеслось над толпой.

— Ума не приложу, кто загонит всю эту сволочь обратно по домам? — молвил Талызин, подходя к Потёмкину. Ему, адмиралу, вроде было не с руки на равных разговаривать с мальчишкой-вахмистром. Но сегодня такой день: все чины смешались. Кроме того, эмиссар заговорщиков обличён доверием монархини. Подобными знакомствами принято дорожить. — Давно ли вы примкнули к сторонникам Её Величества, молодой человек?

Гриц крякнул. Сказать правду — не поверит. Врать он не любил.

— Нынче все сторонники Её Величества, — кривая усмешка тронула его ещё по-детски пухлые губы, от чего он разом показался Талызину не так молод и не так прост. — Важно, что мы скажем по этому поводу завтра, если переворот не удастся.

Адмирал помрачнел и вскоре отошёл от Потёмкина. Доверял ли он Грицу? Вряд ли. Доверял ли Гриц ему? Нет. Большие вельможи играют в свою игру. Кто гарантировал конногвардейцу, что, оказавшись в Кронштадте, Талызин не сдаст его с потрохами коменданту как мятежника? Потёмкина вздёрнут на рее, а участь столицы решат несколько выстрелов с моря. Пожалуй, ему даже повезёт. Он не увидит разгрома восстания, смерти товарищей, не будет свидетелем унижений Като...

Зрачки юноши сузились, когда он смотрел в спину удалявшегося спутника. «При первом же подозрении стреляйте в него», — вспомнил он прощальные наставления императрицы. «Легко сказать! Я выстрелю, а экипаж яхты навалится на меня. Так и так выхода нет. Остаётся только положиться на добрую волю адмирала».

Талызин был большой шишкой и то, что его несколько часов к ряду держали на лестнице, не пропуская к императрице, могло озлобить гордого моряка. В Кронштадте у него в подчинении было четыре тысячи матросов. Для сравнения — комендант крепости имел всего две тысячи солдат. Если между флотскими и гарнизоном завяжется драка, преимущество будет на стороне морских экипажей. Потёмкин это понимал и решил за неимением лучшего понадеяться на честность и преданность адмирала.

Через час с четвертью серые бастионы Кронштадта показались на горизонте. Дул попутный ветер, и яхта быстро приближалась к пристани.

— Вам надобно переодеться в морской мундир, чтоб не вызывать на первых порах подозрений, — сказал Талызин. — Ступайте в кубрик под палубой, я прикажу вахтенному поменяться с вами формой.

Потёмкин испытал мгновенное беспокойство. А вдруг адмирал задумал схватить его и посадить в трюм? Гриц не позволил панике овладеть собой. Талызин имел случай взять эмиссара заговорщиков под арест в любую минуту по дороге, но не сделал этого. С видимым хладнокровием вахмистр спустился вниз и усилием воли заставил себя одеваться медленно и тщательно.

— Когда сойдём на берег, держитесь на два шага позади меня, — сказал ему Талызин по окончании туалета. — И бога ради, не лезьте вперёд. Во флоте не любят нарушения субординации.

Это была единственная фраза, которой адмирал выдал раздражение на то, что он, заслуженный офицер, командующий флотом, вынужден исполнять приказы желторотого юнца.

Гавань уже была хорошо видна. На плацу за пристанью шёл развод караулов. Талызин приложил трубу к глазу и вдруг выругался.

— Мы опоздали! Видите офицера в синей форме? Это генерал-аншеф Девиер, приближённый Петра. Неужели и сам император в крепости?

У Потёмкина сжалось сердце. «Вывози, святитель Николай! — взмолился он. — Вытяни нас, как крестьянскую телегу из грязи!» Юноша дотронулся рукой до горла и глубоко сглотнул. Умирать не хотелось.

Яхта уже подваливала к берегу. Отдали швартовы. Сбросили трап. Слегка подрагивая на шатких досках, адмирал сошёл на берег, за ним, не отставая, но и не выпячиваясь, Потёмкин.

Девиер взмахом руки прекратил экзерцицию и, придерживая треуголку, поспешил навстречу незваным гостям. Узнал Талызина, заулыбался, отдал честь, хотя с лица его не исчезла тревога.

Офицеры обменялись рукопожатиями.

— Что слышно в столице? — Девиер дёрнул плечом.

— Не знаю, братец, — нарочито расслабленно отозвался адмирал. — Я выехал ещё утром. Осматривал укрепления на косе. Потом проверил фарватер. Как будете возвращаться, берите левее, намыло новую отмель.

— С какими намерениями вы прибыли? — не унимался Девиер.

— Да ты что, братец? — адмирал умело разыграл возмущение. — Белены объелся? Устраиваешь мне форменный допрос! Где моя эскадра, там и я. Пропусти, говорю, дура. Я намаялся на жаре, домой пойду, окачусь водой да и спать залягу.

Кажется, наивное удивление Талызина было принято адъютантом императора за чистую монету. Он посчитал, что адмиралу и правда ничего не известно о событиях в городе, и отступил на шаг, пропуская вновь прибывшего в крепость.

— Постой-ка, — Талызин обернулся, — а ты какими судьбами здесь? Сам государь прибыл?

«Актёр!» — возмутился Потёмкин. Момент был опасный, но адмирал прекрасно вошёл в роль.

— Нет, государь ещё только думает о возможности приезда, — нехотя отозвался Девиер. — Он намеревается в честь своего тезоименитства устроить смотр кораблям на рейде.

— Так что ж ты молчишь? — Талызин весь подобрался. — Это значит, мне не спать! Побегу я. Ну вы там и выдумщики! Никто о высочайшем визите ни ухом ни рылом... — адмирал не стал договаривать и решительно двинулся в крепость.

Потёмкин едва поспевал за ним. Миновав дубовые зелёные ворота, гулкую, едва ли не тюремную арку, вторые ворота и подъёмную решётку из чугунных прутьев, заговорщики оказались во внутреннем дворе крепости. Пока шли, у Грица сердце опустилось в пятки. Его стук отдавался в ушах, глухо, как из колодца. Только что на плацу стояла адская жара, аж мутило. А сейчас под каменной аркой в три человеческих роста сразу сковали холод и мгла. Резкая грань между светом и тенью преломилась. Гриц вспотевшей кожей ощутил сырость могилы... и снова вынырнул в ослепительную белизну дня.

— Ступайте за мной направо, — процедил сквозь зубы Талызин. — Видите одноэтажный дом под зелёной крышей? Мой.

Они уверенно протопали к крыльцу. Хозяин пнул ногой дверь. Внутри раздались бабьи вскрики. Кухарка верещала на горничную: де, барин прибыл, а пол не метён, вода не ношена. Та огрызалась, мол, и щи не в печи... Цыкнув на них, адмирал прошёл в горницу, стянул треуголку, вытер ладонью пот со лба, осушил полграфина воды прямо из горлышка и гулко выдохнул.

— Теперь нам вон туда, — он показал Грицу пальцем на чёрный ход. — И задами до комендантского дома. Нет у меня доверки Нумерсу, немец он, из голштинских. Недавно поставлен. Одно странно, почему государь сразу не прибыл?

Потёмкин и сам задавался этим вопросом.

— Как вы намереваетесь принудить Нумерса принять наши условия? — спросил он.

Талызин пожал плечами.

— У меня вдвое больше людей, чем у него. Нарисую ему эту нехитрую диспозицию. Как ещё-то?

Прислуга с удивлением проводила взглядами хозяина и гостя, покинувших дом через чёрный ход. От задней стены избы, где квартировал Талызин, до самых северных укреплений форта простиралось необозримое картофельное поле. Ветер качал лёгкие бело-фиолетовые соцветия с солнечными сердцевинками.

— Будем пробираться огородами, — нервно рассмеялся адмирал. — Вон комендантский корпус. Бог даст, Нумерс там.

Им удалось незамеченными подобраться к дому коменданта и войти в него с заднего хода, минуя караул. Генерал Нумерс преспокойно обедал у себя в кабинете. Это был лысоватый румяный старичок с венчиком седых кудряшек надо лбом. Он шустро обсасывал утиные лапки, макая их в густой, кисловатый соус из ревеня. Приходу Талызина комендант несказанно обрадовался и вознамерился немедленно усадить гостя с собой за стол.

— О, main got! Какая радость, что вы вернулись! — вскричал он. — Здесь адская скука! Что слышно в городе?

Однако встревоженное лицо адмирала заставило старика замолчать. Талызин стремительным шагом приблизился к столу.

— Послушайте, Христофор Мартинович, — дрогнувший голос выдал его волнение, — в столице совсем другие дела, чем тут. Император свергнут, сенаторы и полки присягнули Её Величеству Екатерине Алексеевне. Мы привезли вам манифест, — Талызин отступил на шаг, пропуская вперёд Потёмкина.

Нумерс с крайним удивлением воззрился на юношу в матросском мундире, выступившего из-за спины адмирала. Тот щёлкнул каблуками и протянул коменданту пакет, скреплённый красной императорской печатью. Не ясно, что вызвало у старика большую оторопь: известие ли о перевороте или тот факт, что с секретными предписаниями монархини прислан мальчишка.

— Однако, господа... — только и мог протянуть он.

— Решайтесь, Христофор Мартинович, — взял быка за рога Талызин. — От того, на чью сторону вы сейчас встанете, зависит ваше благополучное возвращение домой. В противном случае...

Но комендант и не помышлял о сопротивлении. Он лишь смиренно потупил глаза долу и безнадёжным голосом напомнил адмиралу о присяге:

— Сударь мой, Иван Лукьянович, вы не можете не сознавать, что вами нарушено крестное целование императору. — В этом педантичном замечании Нумерс видел свой последний долг перед свергнутым монархом. — Его высочество герцог Голштинский для вас был государем.

— Я русский, — холодно прервал его Талызин. — Как большинство ваших офицеров и все солдаты. Что нам за дело до голштинского герцога? Поразмыслите-ка, господин комендант: в случае тревоги, за кем пойдёт ваш гарнизон? За мною или за вами?

Нумерс глубоко вздохнул. Ему не ясна была логика этих сумасшедших. Разве Её Величество Екатерина не немка? Если они ненавидят Питера Ульриха, то почему любят Софию Фредерику?

— Что вы намерены предпринять? — упавшим голосом спросил он.

— Извольте неприметно вызвать сюда ваших офицеров, — распорядился Потёмкин. — Исключая немцев, конечно. Мы ознакомим их с манифестом. И не вздумайте нас обмануть. При первой же попытке призвать их к сопротивлению я вас застрелю.

Гриц хладнокровно встал у двери, извлёк из-за пояса заряженный пистолет и взял наизготовку.

— Ну, мы ждём.

Старику-коменданту ничего не оставалось делать, как повиноваться. Он позвонил в медный колокольчик, вызвал адъютанта и приказал тотчас собрать русских офицеров гарнизона, но так, чтоб Девиеру не стало об этом известно.

Вскоре явились человек двадцать и были тут же огорошены известием о перевороте в столице. Кто-то крикнул: «Ура!» Кто-то возмутился: «Да как же?» Но в целом против «счастливой перемены в правлении», как выразился Талызин, ни один не возразил.

— На время вы переходите под мою команду, — оповестил их адмирал, — и будете слушаться моих распоряжений. Генерал Нумерс считается отстранённым от исполнения обязанностей коменданта.

— Первое, что надо сделать, это арестовать преданных Петру офицеров, а раньше всех адъютанта государя, Девиера. — Потёмкин выделил взглядом группу с наиболее довольными лицами и обращался к ней: — Думаю, вы лучше нашего сообразите, как это устроить, не возбуждая подозрений в нижних чинах. Потом следует построить гарнизон на плацу, мы зачитаем солдатам манифест Её Величества.

С Девиером вышло проще всего. Он направлялся к коменданту, вступил в дом, хотел подняться по лестнице. Но в сенях к нему с двух сторон приблизились по офицеру, взяли под локти и в минуту разоружили без лишних слов.

С остальными тоже не пришлось особенно потеть. Кто-то был на квартирах, их похватали без шума. Других привели сами же солдаты, неведомым образом прознавшие, что творится.

Не прошло и часа, как крепость была в руках заговорщиков. Возбуждённые случившимся солдаты выстроились на плацу. Они гудели, и офицерам никак не удавалось водворить порядок — шутка ли, мятеж, да ещё с поощрения начальства! И боязно, и весело, а пуще всего хочется запустить за воротник.

То же настроение царило и среди матросов. Флотские экипажи по приказу адмирала Талызина сошли с кораблей и присоединились к гарнизону на плацу. Потёмкин срывающимся голосом читал манифест. Когда он закончил, повисла гробовая тишина, и Грицу, у которого кровь в ушах стучала с бешеной скоростью, на мгновение показалось, что собравшиеся молчат, потому что враждебно принимают услышанное.

Потом кто-то неуверенно крикнул: «Ура! Да здравствует матушка Екатерина Алексеевна!» И тысячи глоток подхватили этот комариный писк. «Ура!!!» — ревело всё вокруг. Потёмкин и Талызин переглянулись, с облегчением переводя дыхание. Они переиграли сторонников Петра, переломили ситуацию в свою пользу, хотя Девиер прибыл на полтора часа раньше них. Почему он бездействовал? Ждал императора? Не оповещал кронштадтцев о мятеже из страха, что они тут же переметнутся? Так или иначе заговорщики оказались решительнее.

Вот спасибо, Святитель Николай! Выволок-таки телегу из грязи! Гриц мысленно перекрестился и пообещал покровителю крестьянской Руси пудовую свечу в морском соборе.

Талызин, наконец, отправился домой, но не спасть. Облился водой, как обещал Девиеру, и, наскоро написав донесение в Петербург, вручил его Потёмкину.

— Яхта в вашем распоряжении, вахмистр. Отвезите от меня государыне уверение в верности кронштадтских моряков.

Гриц понял: адмирал вытесняет его из крепости. Эмиссар заговорщиков ему мешал. Зачем здесь два начальника? У Потёмкина не было оснований задерживаться. Талызин показал свою преданность. Приказ императрицы исполнен. Душа конногвардейца рвалась в столицу, где сейчас, должно быть, разворачивались главные события.

— Скажите, вахмистр, — спросил на прощание Талызин, — вы имели намерение убить меня в случае измены?

Они стояли на пристани у трапа, довольно далеко от матросов, и никто не слышал слов, заглушаемых плеском волны о гранит.

— Не считаю нужным лгать вам, Иван Лукьянович, — Гриц склонил голову. — Имел такой приказ и исполнил бы его, хотя и без удовольствия.

— Вы честный человек, — адмирал хлопнул его по плечу. — Попадётесь мне в другое время, прикажу вздёрнуть без дальних объяснений. Очень любите лезть вперёд и нарушать субординацию.

Потёмкин отдал честь и, закусив губу, шагнул на трап. «Жаль, не представился случай», — думал он.

Через несколько минут яхта вышла из мелководной бухты и взяла курс на Петербург.

Галера «Пётр и Павел» покинула резиденцию только около десяти часов вечера 28 июня. Усиливающийся бриз трепал императорский штандарт. В сумерках его цвета — чёрный орёл на жёлтом поле — казались зловещими. Вслед за галерой скользила яхта с придворными дамами, ветер доносил их непрерывные стенания.

— Замолчите, кошки драные! — в исступлении возопил государь. — Ни то вам в глотки зальют ружейный свинец!

Эта угроза вызвала только новый взрыв плача.

— Друг мой, — к Петру плавно приблизилась Елизавета Воронцова. Белая ночь придала её круглому простоватому лицу мягкости. — Оставь их, полно, они и так напуганы.

— Напуганы? Вздор! — Император порывисто схватил руку своей метрессы и прижал её к сердцу: — Вот кто напуган, душа моя! Но тс-с-с... Это большая тайна. Солдат должен быть всегда храбр. Давайте ужинать.

На палубу подали холодное жаркое, ломти ржаного хлеба и вино — всё, что нашлось в трюме галеры.

— У нас походный ужас. — Пётр хотел сказать «ужин», но оговорился и вышло презабавно. Он засмеялся и захлопал в ладоши в полном восторге от себя.

Казалось, император воспринимает происходящее как игру. Вроде тех, что устраивал для своей голштинской «армии» в крепости Петрештадт. Настоящий поход! Настоящая опасность! Всё это должно было бы приводить его в неистовую радость и стать для «истинного солдата» лучшим подарком на именины.

Пётр порывался играть перед окружающими именно такую роль. Но бледное осунувшееся лицо и срывающийся на фальцет голос выдавали его. Елизавета Воронцова — полная, дебелая матрона, смотревшаяся рядом с худым, мальчишески длинноногим императором, как мамка капризного дитяти, — сняла с плеч турецкую шаль и накинула её на Петра. Того бил озноб. Нож и вилка стучали по серебряному блюду.

— Выпьем, господа! — обратился он к окружающим. — За удачу! И за славную крепость Кронштадт, которая укроет нас от мятежников!

Присутствующие офицеры без воодушевления последовали его примеру. Подняли бокалы, осушили их, не чокаясь, и только потом поняли, что пьют, как на похоронах. От этого ещё больше смутились и отвернулись от императора.

— Смотри, смотри, Лиза, — зашептал Пётр, дёргая любовницу за рукав. — Они трусят, видишь?

— Вижу, — со вздохом согласилась Воронцова. — Бедный ты мой, дурачок. — Она обняла государя и сама прижалась к нему, ища защиты у беззащитного. — Пойдём вниз, здесь дует.

— Нет, нет, — император освободился из тягостно-нежных объятий. — Я должен быть тут. Наверху. На посту. Ступай, милая. Поспи. Ты намаялась сегодня. Я буду охранять тебя.

Государь порывисто встал, при этом неловко задел ногой складной столик и опрокинул посуду на палубу. У него начиналась изжога. Скверно. За ней могли последовать колики. Доктор Крузе говорил, что желудочные боли вызываются сильным волнением. А как же, позвольте спросить, обойтись без нервов, если вы живёте в России, где день за два, а год за десять лет?

Император попытался погасить изжогу, хлебнув большой глоток вина прямо из горлышка.

— Не надо, Петруша, — Воронцова удержала его. — Гоже ли будет, если ты приедешь в Кронштадт пьян?