История одной любви. Окончание

Я завершил речь назиданием:

— Совет на будущее: думай о последствиях — как своих слов, так и, тем более, поступков. Если нечем думать, звони, проконсультирую.

— Дурак. Круглый и набитый.

— Была бы другого пола, я бы сказал: слова не мальчика, но мужа. И добавил бы: это не о тебе.

Маша с трудом продралась к смыслу и надулась. Радует, что поняла, значит не все потеряно.

За окнами светало. Незабываемая выдалась ночка.

— Вряд ли сейчас заснем. Будете чай? — Направившаяся к кухне Хадя оглянулась.

Все правильно, совместное чаепитие — максимально безобидная тема и чудесное умиротворяющее занятие, оно сближает даже ярых врагов, не говоря о близких родственниках.

— Да, — сказал я.

Сестренка хмуро кивнула:

— С радостью, но вряд ли смогу сидеть.

— Прости, Маша.

Я хотел по-братски обнять, но она обиженно отпрянула: настал миг возмещения морального ущерба материальным. Сестренка задумалась, что потребовать у провинившегося братца.

Я, конечно, перестарался, но причина была крайне уважительной. И несмотря на мое «воспитание» сестренка столь упорно защищала злыдня-брата от полиции…

Я сделал еще один шаг к примирению.

— Хотелось как лучше, а то, что получилось как всегда, это случайность. — Мой голос просил прощения и сулил приятные преференции. Машка знала эту интонацию. За ней обычно следовали, например, поход в кино с покупкой большого ведра попкорна, мороженое по первому требованию и даже возможность поиграть на моем компьютере. — Очень болит?

— Тоже показать, как этим? — Светлые локоны мотнулись в сторону двери. Но выражение глаз уже смилостивилось, в них мысли искали наилучший способ подтверждения братской любви.

— Маша, можно тебя на секунду? — Хадя застопорилась на пороге кухни. — Там твоя одежда и еще кое-что на полу…

Забыв обо всем, даже о том, что где-то болит, Машка ринулась наводить порядок и убирать улики, что могли подвигнуть меня на новый тур воспитания. Это в свою очередь могло вызвать возвращение Прохора и компании. Бог, как известно из поговорки, троицу любит, но лучше не доводить.

Хадя ногой отбросила к стенке валявшийся ремень, словно ядовитую змею.

— Это ты называешь воспитанием? — Грозовой взгляд переполняли гнев и горечь. — Это акт отчаяния, свидетельство поражения. Поступок должен быть продолжением слов, а слова — выливаться из примера, который подаешь жизнью.

Это я и сам понимал, но все же спросил:

— И что бы ты хотела, чтобы я сделал?

— Я? Это твоя сестра и твоя жизнь. Если хочешь, чтобы они тебе нравились, делай их такими. Ломая, ничего создать нельзя.

У нее, видимо, накопилось, что сказать, но тут с великим облегчением на лице из кухни появилась Машка. Хадя замкнулась в себе. Сестренка направилась ко мне, Хадя исчезла на кухне, а я сел на кровати, уткнувшись в Машкин телефон.

Рядом мелко продавился матрас, через плечо заглянуло любопытное лицо и сразу отпрянуло:

— Не пойму: наслаждаешься моим позором или заводишь себя для нового круга воспитания?

— Стираю.

— Я справилась бы сама, — тихо вымолвила Маша, глазами провожая в вечность самые откровенные альбомы.

— Нет уж. — Я стал просматривать остальное на предмет похожего компромата. — Тебе что-то может понравиться или рука не поднимется покуситься на что-то, а так я спокоен, этого больше никто никогда не увидит.

— А если я хочу оставить себе как память?

— Снова напрашиваешься на ремень?

— Ремень, ремень… Вот и весь разговор. Брат, называется. Захара выгнал, меня избил, теперь в личной жизни грязными руками копаешься. Стоило ли тебя защищать?

— Мы оба друг друга стоим, потому и защищаем. А это что за папка? Почему именно она запаролена?

— Это личное. Не имеешь права. Отдай.

— Теперь точно не отдам. Оказывается, мы еще не все знаем. О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья век… Черт бы его подрал, этот век просвещенья, жили же как-то без него. Говори пароль.

С отчаянной категоричностью попавшего в гестапо партизана Машка мотала головой. Дескать, считайте меня коммунистом, живым не сдамся. Что же она такое скрывает, чему развлечения с Захаром и более скромные игры с негром в подметки не годятся?

В черепе словно взорвалось, накрыло страшным пониманием. Я схватил сестру за плечи:

— Наркотики?!

Ее затрясло в моих руках, как тряпичную куклу. В этот момент Хадя решила позвать за стол. Прозвучавшее слово и наши позы заставили ее скрыться из виду.

В памяти всплыл ее тихий голос: «Это твоя сестра и твоя жизнь. Если хочешь, чтобы они тебе нравились, делай их такими. Ломая, ничего создать нельзя». А я, кажется, снова собрался ломать. Но ведь повод! Всем поводам повод, хуже не придумать. И с этим обязательно нужно что-то делать, так оставлять нельзя.

— С ума сошел? Отпусти. — Машка вырвалась. — У нас от наркоты Пашка Семейчиков помер, я к этой гадости на километр не подойду.

— Тогда что здесь?

— Не твое дело.

А мои мысли уже шли вразнос. Что может быть еще? Бедна у меня фантазия, не дает ничего дельного. В голову лезет такое, что хоть на стену бросайся, но Маша не такая. Не может быть такой. Она как Мадина: по-детски живая, по-подростковому авантюрно настроенная, отрицающая навязываемые взрослыми скучные нормы. Обычная любительница приключений, она даже еще не ощутила это в полную силу. Тогда что она прячет?

«Не твое дело». Нет, сестренка, мое. Как брат я должен…

Поперек вполне здравой мысли опять вспыхнули, как красный сигнал светофора, слова Хади: «Ломая, ничего создать нельзя». И другое: «Это акт отчаяния, а поступок должен быть продолжением слов и выливаться из примера, который подаешь жизнью». А моя жизнь, увы, не розами пахнет, местами — совсем-совсем не розами. Чего лезу в чужую жизнь?

Я взял себя в руки.

— Ладно, не будем открывать.

— Спасиб…

— Сотрем так.

Машку передернуло, незаконченное слово сменилось выкриком:

— Нет!!!

— Одно из двух. Либо пароль, либо…

— Мой день рожденья.

Я с тревогой покосился на сестренку:

— Что произошло на твой день рождения, что его пришлось так прятать?

— Нет. День рождения — пароль.

Ну-у… нет слов. Поражаюсь детской глупости.

— Ты уже взрослая тетя, неужели не знаешь, что такой пароль при желании вскрывается за три секун…

В этот момент набранные цифры открыли папку. Снова фото. Похожи на те, что с Захаром, но…

Не с Захаром.

Жуть. Будто бы я на сайт для взрослых попал. Оказывается, Захар — это еще цветочки, причем маленькие и хилые по сравнению с целым садом других растений.

У меня возникло ощущение, что к вискам приставили электродрели и включили их. Во все стороны летели ошметки кожи, костей и мозгов.

— Как это объяснишь?

— Подать ремень?

Я досчитал в уме до десяти и мощно выдохнул. Мое страстно желавшее вскочить и действовать тело осталось на месте.

— Как понимаю, это Данила? Не отводи глаза. Ты что же, и с ним тоже?!

— Он главный во дворе, что хочет, то и делает. Поэтому так тебя невзлюбил, когда ты взялся ниоткуда и показал возможности. Он ни одной девчонке прохода не дает.

— Принуждает?

У меня взбесился пульс. Кулаки снова сжались.

Машин взор упорхнул в сторону.

— Уговаривает.

Она ссутулилась, согнулась и оттого словно бы стала в два раза меньше.

— Не верю.

— Но это правда. Он действительно уговаривает, но, «уговаривая», пользуется тем, что отказ выйдет дороже, тогда во дворе тебе жизни не будет, он это умеет. Несколько раз мы всей дворовой компанией гнобили девчонок, которые ему отказали. То есть, гнобили не потому, что те отказали Даниле, просто он умело всех подбивал и так все обстряпывал, что не участвовать нельзя. Все понимали, что каждая из нас может оказаться на месте тех, над кем издеваемся, и от этого мы издевались еще больше. Пока есть коза отпущения, остальные в безопасности. А он стоял в стороне и посмеивался.

«Коза отпущения». Ну-ну.

Маша еще сильнее сжалась, словно я мог ее ударить. Или это не из-за меня, а вспомнились дворовые унижения?

Она тихо добавила:

— Одна девчонка потом вены вскрыла.

— Значит, ты — как все?

Маша удрученно кивнула:

— Мне пришлось. Это до тех пор, пока я не стала гулять с Захаром. Если есть парень, Данила не трогает.

Снимки вызвали тошноту, я потянулся к необратимой команде в меню телефона.

— Не удаляй! — Машка повисла на мне, словно от этого зависела жизнь.

Я опешил от такого порыва. Палец вновь потянулся сделать необходимое, но сестра вцепилась в аппарат обеими руками:

— Не надо!

Будь она старше и сильнее, то вырвала бы скользкий гаджет, но с братом-студентом школьнице не справиться.

Я понял, что чего-то не понимаю. Происходило что-то необъяснимое.

— Объясни, почему не надо, и если убедишь, то оставим.

Маша глухо выдохнула:

— Это компромат. — Смирившись, что придется мне все рассказать, ее голос потек спокойнее. — Даниле никто не может перечить, он чувствует вседозволенность и пользуется. Мне нужны доказательства, что все это было на самом деле.

— Почему не сказала с самого начала? Любую болезнь проще предупредить, чем лечить, а Данила — больной. Постой. — У меня взмок лоб. — У него тоже есть такая папка? Не дал же он тебе спокойно сэлфиться в интересных позициях, если и сам…

— У него на каждую из нас такая папка. Он же водит к себе, а там ничего не заметишь, даже если тебя сразу несколько скрытых камер снимает. Все выглядит как игра, он улыбается, ничего не запрещает… а потом монтирует, и получается, что мы сами приходим и его соблазняем. Тогда выставляются условия: если вякнешь, то вот свидетельства, что все происходило по обоюдному желанию, а сам Данила чуть ли не пострадавшая сторона. И все сразу уйдет в сеть, и родственники с одноклассниками увидят, какая ты на самом деле и как хорошего человека подставить хочешь. Мы с девчонками договорились: если кто-то сможет уничтожить его записи, то со своими обратимся в полицию. Или хотя бы припугнем, чтобы приструнить на будущее.

С минуту я собирался с мыслями.

— Слушай сюда, сестренка. Папку с телефона, который легко потерять или отобрать, как у некоторых (не будем показывать пальцем, к тому же этот некоторый сейчас далеко) нужно перенести в «облако» и на всякий случай скопировать на компьютер — чтоб было под рукой и в нужный момент не зависело от интернета. Держи. — В руки сестренки перекочевал мой планшет. — Скопируй и запароль так, чтобы ни один хакер не взломал. Никаких имен и дней рождения, только длинные перемешанные наборы цифр и букв в заглавном и обычном виде. Папка будет лежать у меня, открыть сможешь только ты. Теперь несколько слов по вашему уроду. Я хочу с ним поговорить.

— Не надо, всем будет хуже. Ты далеко, а у него найдутся дружки из секции, куда он ходит. С Данилы все взятки гладки, он опять будет ухмыляться в сторонке, когда мне устроят тако-о-ое …

— Я смогу объяснить, что если с тобой что-то случится, все равно виноват будет он. Пусть пылинки с тебя сдувает.

— Если со мной что-то сделают посторонние, его вину еще доказать нужно, а со мной уже сделают. Ты этого хочешь?

Звучало убедительно, но все же логика где-то хромала. Зло нельзя оставлять безнаказанным. Эх, почему Машка не рассказала все это, когда Гарун был жив? Мы с ним вдвоем…