Помоги проекту - поделись книгой:
Открытое окно и тополиный пух на подоконнике, как в «Золотой блесне»…
И опять я читаю великую книгу Дюма и слышу двор.
В моей душе уже возникло отчуждение, но я узнаю, я ещё узнаю, что неизысканная речь «Ма, дай ему борща, он со вчера не евши» бывает благороднее изысканной.
В Париже старый эмигрант Орлов рассказывал мне о своих скитаниях.
— Мсье, поверьте, нам не жалко хлеба, но мы уже закрыли дверь.
Изнемогая, он бредёт к фонтану…
*
О, голодные грёзы! Слоны, обезьяны, лианы, барабаны кошмарного племени «Ы».
Караваны верблюдов, пески, миражи, антилопы во ржи, носороги на шкловской дороге…
Это уже опасно.
Надо умыть лицо и стряхнуть перекосы пространства. Надо твёрдо пройти мимо запахов булок с котлетами.
В сизом тамбуре — дым папирос. Укачало.
В коридоре — бачок. Питьевая вода и железная кружка на длинной цепочке. Надо сесть. Рядом — чья-то авоська с баранками. Тайком не вытащишь, но громкий кашель перекроет треск сухой баранки. Две половинки у меня в кармане. Стой! Заранее выпей воды, не подавись. Какой же я предусмотрительный.
И в голове слабеет стук колёс. Все люди — лицемеры. Они готовы накормить щенка, «ах, бедненький», но это жалость — к несъедобным. А поросята или маленькие кролики у них не вызывают умиления. Надо выпить воды. У меня появились опасные мысли.
О, приехал!
Тарелка перлового супа с грибами. Возвращение чёткости. Звуки радио, вальс «Домино» и картофельные оладьи.
Блудный сын, стихоплёт, возвратился домой.
Вот если бы ещё ботинки…
*
Солнце стоит в зените и насквозь просвечивает воду.
От делать нечего Марухин и Олег играют в красное и золотое.
— Борщ!
— Краснопёрка!
— Знамя!
На солнце наползает облако. Вода темнеет. Детство кончилось.
Олег со спиннингом спускается к воде, за ним — Марухин…
А я бросаю с места через головы, блесна летит над ними. Двадцать метров летит над землёй. Неправильный заброс, опередивший правильные.
Удар в блесну. Сидит! И я кричу:
— Закат!
— Алтарь!
— Портос!
Сёмга бросается в поток, рывками стягивает леску.
Я кричу:
— Учёные мужи забыли арифметику — считают с цифры три…
Мне всё равно, от обезьяны или от неандертальца, я — номер три, а номера один и два — откуда?
Из какого чрева?
Трясёт удилище. Зацепилась хвостом за струю. Сошла… и унесла ответ.
И я кричу Олегу и Марухину:
— Неандертальцы, у меня сошла…
*
Сырая потемневшая тропа ведёт в овраг.
Справа — заросли дикой малины, за ними — река.
В песке — отчётливые свежие следы шестидесятого размера.
— Кто-то шёл босиком!
Весёлый страх Олега… На реке — это очень опасное место.
И, подходя к оврагу, я заранее предупреждаю о своём присутствии, — пою негромким голосом.
— Вечерний звон, вечерний звон…
Мелодия полей, и никакой агрессии.
Долгое время я не знал, что это перевод, такое русское стихотворение. Оригинальный звук ещё сильнее.
Тонкое, с металлическим акцентом ивнин(г) и гулкое раскатистое бэлл — звук колокола над вечерними полями. The evening bell…
Замечу заодно, опасные места полезны для здоровья, если они непреднамеренные.
Знакомое становится неузнаваемым, озёрная вода вдали — синее синьки.
Костры на островах, и пионерский утренник рябин. От детства никуда не денешься, и Боже упаси! Но я боюсь собраний, предпочитая им опасные места, протёртые глазки на запотевших стёклах, проталины в окне вагона и свежесть изумления… Откуда это всё и как возникло?
Nota bene!
И стрекоза с атласной головой, и бархатница волоокая… Какие ливни выпали на землю и распылили в миллионах капель прообразы нарядных насекомых и растений, фантазии ещё не воплощённого в материю сознания, и повторения, запрятанные в хромосомах? С ума сойти!
В белую ночь опасные места приоткрывают неизвестное… И кто-то смотрит на меня… Но я уже прошёл овраг, стряхнул спиной озноб и на ходу налаживаю спиннинг.
Один в молчании лесов, но кто-то смотрит…
Солнце за тучами, и от воды исходит холодок. И мне тревожно.
Но слух уже поймал знакомые отрывистые звуки.
Теперь я не один. Да, это «Ветерок», а это значит, — свой.
У местных жителей стоят на лодках «Ветерки». Своих здесь узнают издалека.
Я не один, но появилась ревность.
Теперь я тороплюсь, прислушиваясь, проловить струю за камнем, опередить того, кто здесь появится, забыв, что я избавился от страха.
Я радуюсь, его мотор заглох, и у меня есть время.
Ловлю себя на том, что я неблагодарный, но для чего я шёл через овраг?
Когда-нибудь всё будет учтено, и тот чудесный ливень не последний.
Чудесный ливень… «Фи! Ходячая банальность».
А я их не боюсь.
Я сам из ливней, из грибных дождей в лесах над Сожем, над Березиной.
*
(Признания во время ловли)
Шумит порог… и на моей ладони сверкает мокрая блесна.
Один крючок — разогнутый, другой отломан.
Бывает, задаёшь вопрос, заранее не зная своего вопроса.
— Марухин, ты приехал бы сюда, если бы сёмга или хариус, схватив блесну, спокойно подплывали к рыболову?
— Ни в жизнь!
Два дня ты ехал в поезде, плыл на моторной лодке, нёс рюкзак и тяжёлые сумки, лицом ты тёрся о берёзу, размазывая комаров, увяз в ручье, и я вытаскивал тебя, а ты вытаскивал сапог с водой, «отдай!» — кричал болоту, — чтобы удилище твоё согнулось до предела.
Так вот в чём тайна этой увлечённости.
В сопротивлении живого существа, сгибающего тонкое удилище.
И выжидательная поза рыболова на античной вазе похожа на твою, вас породнил восторг в момент сопротивления.
Ну, ничего! Сегодня мы такие, но, умирая, мы не исчезаем и вернёмся…
— Марухин, ты ещё исправишься, сказал Олег.
— И лоси будут подходить к тебе и тыкать мордами в карманы, выпрашивая хлеб.
И заяц подбежит:
— Марухин, дай морковку или кочерыжку.
На плёсе хлобыстнула сёмга… Пока мы здесь, восторг не отменяется!
Удар в блесну. Сидит! Удилище согнулось.
Андрей и Пётр были рыболовами.
Я что-то знаю, но боюсь сказать.
*
Бывают дни, когда мы остаёмся дома.
— Проспали! — говорит Олег.
— Который час?
— Одиннадцать.
Не договариваясь, мы проспали утро. В окне — отлив, и наши силы отступили в случайном соответствии с приливом и отливом.
Поделиться книгой: