Возвращение‌ ‌«Пионера»

Пролог

Давно на автоматике

Пацана Сергей заметил перед посадкой и вскоре забыл.

Заметил, потому что пацан показался смутно знакомым и несколько странноватым. Это немного сбивало с толку: странности хорошо запоминаются и опознаются, а паренька Сергей опознать не смог. Даже не понял, что именно знакомо — внешность, одежда или манера — и чем именно странновато.

Вроде обычный парень лет четырнадцати, аккуратный, скромно одетый, симпатичный, стоит себе в дальнем углу и смотрит. Но что же в этом обычного — в том, что рослый симпатичный парень одет не то что в небрендовый шмот, а во что-то совершенно невзрачное и незапоминающееся, будто его дедушка одевал, стрижен чуть ли не под машинку, не хмурится, не ржет и не корчит рожи, а смотрит спокойно — на людей, а не в экран. Сергей понимал, что личный его опыт может быть не очень показательным и дети бывают не только такими, как Тимофей и Дарья или любые их приятели. Но до этой минуты он не представлял, что современный подросток умеет обходиться без телефона дольше двух минут — разве что в бассейне, и то ведь норовят протащить.

Парень в углу тем и обратил на себя внимание, что несколько минут спокойно стоял — свесив руки, а не сунув их в карманы, не теребя пальцы, не барабаня ногтями по штанине, и, в чем самая-то дичь, даже не пытаясь выдернуть из кармана телефон, проверить ленту, ответить на сообщение или сменить трек.

Самого Сергея телефон отвлек от вялых наблюдений раз семь — провожающие и встречающие беспокоились, спамеры не забывали, ну и Карина, конечно, мониторила, как уж без нее.

Точно не Дашкин одноклассник или дружок, я бы на контрасте запомнил, заключил Сергей, глянув на паренька в очередной раз. Да этот и помладше явно. Впрочем, на фоне нынешней Дашки даже выпускники кажутся помладше. А парень, наоборот, выглядел не по возрасту собранным.

Без наушников, без капюшона, без маски, и зрачки, скорее всего, нормальные, судя по тому, как неторопливо и профессионально, что ли, пацан наблюдал за площадкой перед посадочными воротами, лишь иногда отвлекаясь на панорамное окно, за которым на рулежке торжественно ползали два «боинга», будто определявшие с помощью ритуального танца, кому выпадет честь доставить Сергея с попутчиками в столицу нашей Родины город-герой Москву. По Сергею пацан скользнул тем же равнодушно-деловитым взглядом, но не как охранник в магазине, а как начальник, выбирающий достойных его высочайшего внимания. На Сергея так смотрели несколько раз в жизни. И не выбирали, кстати. Было больно. Не хватало еще, чтобы левый сопляк этот список пополнил.

Да гуляй ты лесом, придурок жизни, осколок унитаза, подумал Сергей внезапно всплывшей из детства формулировкой, ухмыльнулся и выбросил пацана из головы. Он сосредоточился на упихивании сувениров, норовивших вывалиться из кармана чемоданчика, и тут же — на проверке телефона. Что было в командировке, остается в командировке, поэтому здоровее чистить список контактов и сообщений, галерею, трекинг и прочие средства запала перед посадкой в самолет. Вспомнить последний раз, сладко потянуться, стереть и забыть.

Сергей и забыл — все и сразу, пацана тем более. А в самолете не то что вспомнил — пацан сам явился и сел рядом. Не плюхнулся, а именно сел в кресло у прохода — место между ним и Сергеем осталось незанятым, — деловито пристегнулся, вытянул из кармана перед собой ламинированный лист со скучными подробностями о «боинге», проглядел его с двух сторон, сунул обратно и застыл, откинув голову и разглядывая салон из-под ресниц.

Телефон он так и не достал. Кремень парень. С тоски же сдохнет.

— Привет, — сказал Сергей. — Может, у окна хочешь? Давай уступлю.

— Здравствуйте. Нет, спасибо, тут хорошо, — ответил пацан неожиданно низким ровным голосом.

Он не хмурился, не улыбался, не давал отлуп непрошенному собеседнику, просто информировал. Проинформировал, чуть повернув голову, и вернулся в исходное положение.

Голос ведь тоже знакомый, подумал Сергей с досадой, которую тут же облегченно утопил в догадке: да пацан боится просто. Летать боится.

Надо успокоить, понял Сергей, но решил переждать зычный рассказ про аварийные выходы и спасательные средства — тем более что пацан слушал разводящих руками бортпроводниц удивительно внимательно, единственный, наверное, в салоне. Сергей в последний раз проверил телефон, написал Карине, что взлетает, едва не забыв рассыпать положенное поголовье смайликов, выставил авиарежим и на миг прикрыл тяжелые веки.

И вздрогнул вместе с самолетом, выпускающим шасси.

Весь полет продрых. Неудивительно, с учетом обстоятельств.

Сергей улыбнулся и нахмурился, не без труда запретив себе вспоминать обстоятельства. Он потянулся, чтобы расправить затекшие мышцы и суставы, тряхнул головой и посмотрел в иллюминатор. Действительно садимся.

Сергей повернулся к пацану и отметил:

— Вот и все, а ты боялась.

Пацан, искоса рассматривавший медленно проворачивающуюся под крылом огненную Москву, помолчал и ответил слегка удивленно, но спокойно и как будто с жалостью:

— Чего тут бояться?

— Правильно, — согласился Сергей. — Самолеты — самый безопасный вид транспорта. На машинах в разы больше бьются. Я просто решил, что ты впервые летишь.

Он был готов к тому, что пацан нагрубит или вообще не ответит. Но тот, покривившись, сказал:

— На таком — впервые.

Ты в какой деревне ховался столь звонкий и малоразвитый, что от семьсот тридцать седьмого уберегся, чуть не спросил Сергей с веселым изумлением, но спросил, конечно, другое:

— И как тебе?

— Да так. Тихий слишком. Как понарошку все.

За иллюминатором взвыли закрылки. Сергей ухмыльнулся и уточнил:

— А как надо, чтобы как в кукурузнике или в этом, «Фантоме»?

— Вы на «Фантоме» летали? — спросил пацан со странноватой и, скорее, неодобрительной интонацией.

Дурной какой-то, подумал Сергей, но все-таки пояснил:

— Кто ж на нем летал-то. Нет, конечно. Я ж не американец, слава богу, и не военный. Хотя на военных полетать пришлось — когда как ты был или чуть старше.

— На «Дельфине» или «Альбатросе»?

Сергей медленно сказал:

— На «Альбатросе» немножко, но в основном на отечественном…

Пацан кивнул и понимающе резюмировал:

— Пятидесятом, ага.

— Ну, почти — пятьдесят втором, — сказал Сергей, как будто извиняясь, и разозлился на себя и на пацана, перед которым он вдруг вздумал оправдываться в том, чем гордиться надо: — И это потом уже. С Ног-Юртом у меня не срослось, а в авиашколе только «Як-52» были. Да и кто бы нас, мелких, без инструктора в одноместный пустил.

Пацан медленно повернул голову. Сергею показалось, что зрачки у него распахнулись во всю радужку и тут же съежились в острие иглы, но пацан моргнул и сказал, будто с трудом припоминая:

— Для «Пионера» первые отряды вроде всерьез готовили, некоторых даже на миговские «спарки» сажали, говорят.

— В смысле для «Пионера»? — не понял Сергей. — Это американский же вроде спутник был или станция, а я, повторяю, не американец. Или ты про магнитолу?

Пацан молча смотрел на него. Сергей, теряясь, продолжил:

— Или про журнал? Не, в «Пионере» про самолеты точно ничего не было, про кораблики было, но это не в «Пионере», а в «Костре» — это тоже журнал такой детский был, ты не знаешь. Хотя, я смотрю, увлекаешься, да?

Пацан так и смотрел.

— А, ты понять просто не можешь. Ног-Юрт — это Ногайский Юрт, такая авиабаза засекреченная, и там же космодром для спутников был при совке. Я в детстве туда чуть на испытания не поехал, типа «Зарницы». Отряд будущих летчиков-космонавтов, и все пацаны типа тебя — ты, кстати… Ну вот, там предполагалась специальная смена в «Артеке», всякие кроссы, ныряния, центрифуги — и самолеты даже: и пилотировать, и с парашютом прыгать. Официально про это не говорили, конечно, но намеки были. А я потом уже узнал, что самых лучших должны были в Ног-Юрт послать, в отряд настоящих космонавтов. Но все в последний момент отменилось. Нас в простой лагерь заслали — на море, но не в «Артек», конечно. Ну, какие, правда, из пацанов космонавты? Так ведь?

Сергей улыбнулся, надеясь, что улыбка не выглядит жалко. Опять под кадыком набухла и сжалась совсем детская обида на людей, которые поманили чудом и мечтой — и не дали.

Пацан, кажется, этого не заметил. Он прижался затылком к спинке кресла и скомандовал:

— Касание, прямо сядьте.

Сергей обалдело повиновался, и шасси тут же ударили в бетон, ухватили полосу и понесли по ней «боинг» — уже не прыжком, а катаньем. Впереди жидко похлопали. Сергей снисходительно пояснил:

— Посадки давно на автоматике, пилотам просто запрещено в управление соваться — кому аплодировать-то?

— Давно на автоматике, — повторил пацан с прикрытыми глазами. — Посадки на автоматике, автоматика импортная, самолеты заграничные. Своих нет. Ни самолетов, ни взлетов, ни автоматики, ни одежды.

— С бабушкой живешь, да? — уточнил Сергей, вытаскивая телефон и отключая авиарежим.

Разговор стал тухло неинтересным, а Карине требовалось написать: «Сели» — традиция такая. Кругом шумно вздымались пассажиры, чтобы выдернуть ручную кладь из рундуков над головами и десять минут тупо стоять в проходе. Генетически обусловленная тоска по очередям, не иначе.

— Телефон американский? — спросил пацан.

— Вот еще, — рассеянно оскорбился Сергей. — Сроду в секте яблочников не был. Все родненькое, китайское.

Пацан сказал со странной тоской:

— Летать учились, в космос хотели, «Костер» читали, клятвы давали. Могли уже на Луне яблони сажать и по Марсу гулять. А заместо этого — родненькое китайское, лучшее американское, надежное немецкое. Бочка варенья и корзина печенья вместо неба и космоса. Чего ж вы предатели такие, а, Серый?

«Кто предатель?» — хотел рявкнуть Сергей, схватив, возможно, мелкого наглеца за шкирятник, но не рявкнул. Наглеца в соседнем кресле не было. Не было и рядом с креслом — там тяжело дышала, испепеляя Сергея взглядом, толстуха в спортивном костюме. Перед нею и за нею пацана тоже не было.

Шустёр бобер, подумал Сергей и обмер. Когда я представиться-то успел? Во сне, что ли? Или он карманы мне обнес, пока я дрых?

Похолодев, Сергей проверил одежду. Резко успокоился, обнаружив, что паспорт, бумажник, кэш и карты в нем, как и все остальное, на местах, но на всякий случай вскочил, чтобы выдернуть, почти не задев голову толстухи, чемоданчик — и чтобы высмотреть все-таки наглого пацана.

Высмотреть не удалось: народ в проходе, покачиваясь по-пингвиньи, пополз к открывшимся дверям. Если пацан и умудрялся протискиваться сквозь эту жаркую динамическую систему, то разглядеть его не удавалось — да и смысла не было.

Сергей бегло проверил чемоданчик, совсем успокоился и ловко встроился в пингвинью шеренгу.

Уже через полминуты он снова, в последний раз, забыл наглого пацана, который исчез непонятно как, который говорил неприятные банальности и с которым Сергей тридцатью шестью годами раньше конкурировал за место участника экспериментальной исследовательской группы Министерства общего машиностроения СССР, проходившей в давно уничтоженных документах под кодом «КБПД “Пионер-12”».

Другой пролог

Через сутки, даже меньше

Костер оглушительно щелкнул, выбрасывая пучок искр. Остальные отшатнулись, поэтому я заржал и, наоборот, чуть придвинулся к огню — так, что кожа на скулах и даже глаза резко высохли и нагрелись, а от выставленной руки пахнуло паленым волосом. Есть, значит, у меня растительность на тыльной стороне ладони. Вернее, была.

— Давай-давай, сгори еще сейчас.

Мы сидели вплотную, но никого и ничего, кроме слоистого огня, видно не было. Голоса как будто сгущались из темноты — этот справа, другой слева. Прикольно.

— Это приказ? — осведомился я, обозначив, что если да, то прямо сейчас спляшу в огне, как болгарская девушка из «Клуба кинопутешествий».

— Кто же тебе прикажет, — снисходительно протянули с другой стороны.

— А вот, — сказал я торжественно и вернулся на бревно, поерзав задницей, чтобы подвинулись. — Помните об этом, дети мои.

Справа прилетело по башке.

— Давай-давай, резвись, пока можно, — сказал я безмятежно. — Завтра под трибунал за такое пойдешь.

— Вот ведь. А у тебя эта, как ее, гауптвахта есть?

— Устроим, — сказал я. — Может, и пистолет выдадут.

Слева хмыкнули. Я завелся:

— Чего ржешь-то? Сейчас даже пилотам в самолетах выдают, чтобы в Турцию и в этот, Израиль, не угоняли. А у нас не самолет вообще-то.

— Ты куда угонять будешь, в Турцию или Израиль? — немедленно спросили слева.

Справа подхватили:

— А можно на тропические острова, чтобы тепло, апельсины, бананы, океан, птички всякие?

— Попугаи, — подхватил я и томно протянул: — Вы не были на Таи-ити?

По спине будто провели мокрым одеялом: от степи дунуло. Я завозился и тут же замер: справа меня с шуршанием накрыл кусок настоящего одеяла, теплого. И тут же другое одеяло накрыло слева — с головой.

Я проглотил едва не вылетевшее из горла «Э, чо творите-то», зажмурился и некоторое время висел в темной, но очень уютной тесноте. Спереди она была жаркой, сзади — согревающейся из прохлады, снизу — твердой и неровной, сверху — холодной, бесконечной и манящей, справа и слева — теплой и родной. Манящей вправо.

Можно было попробовать просунуть правую руку, приобнять там или просто потрогать, но это было неправильно и нарушало условия тесноты, которые никто никому не ставил, но которые все понимали и так. Как-то. Телом и душой. Теплом, которое поднимается, вытесняя холод сладкой дрожью.

Наверное, это и называется счастьем, вдруг остро понял я.

Я потер нос, в котором защекотало, и бодро сказал:

— Что там с углями, готовы? Картоху закладываем?

— Рано. Сгорит, — сказали слева, где все шибко умные и рассудительные.

Вот и ладушки. Шевелиться не хотелось вообще.

Жаль, язык у меня всегда готов шевелиться. Без согласования с остальным мной.

— Боимся, ребзя? — осведомился я вполголоса.

Справа фыркнули, а слева спросили:

— Сам-то как?

Я вытянул ноги к огню, пошевелил стремительно накаляющимися резиновыми носками полукед и сказал:

— А смысл? Лететь надо? Надо. Кто-то, кроме нас, сможет? Не сможет. Мы готовы? Готовы. Для нас все всё сделали? Ага. Так фигли тут выпендриваться? И фигли бояться?

— Страх — он же не спрашивает.

— А я не отвечаю.

— Лишь бы брякнуть чего, — одобрительно, кажется, сказали справа.

— Учись, мать, у дедушки, пока он жив.