История Джейн N

Никаких шуток.

Я открыла дверь и отступила назад.

– Спасибо, – произнес он, затворяя ее за собой. – Ты правда меня спасаешь.

Голос был хриплым, словно его хозяин давно не высыпался. Незнакомец пах дождем, мускусом и землей. Такой аромат мы с успехом могли бы продавать, запечатай его в бутылки. Карие глаза задержались на мне несколько дольше, чем положено.

Тому, у кого есть подружка.

Тому, кто сегодня отмечает годовщину отношений.

Парень тоже почуял неловкость, прикусил губу и замялся.

– Увидел свет в магазине и решил попытать счастья.

И я так была этому рада – внезапно даже перестала сердиться на дождь и эти лужи, грозящие испортить новые кроссовки.

– На самом деле мы открываемся позже, но я тоже заскочила за подарком.

Он снова ослепительно улыбнулся, отчего на щеке появилась ямочка.

– Прямо судьба.

Я заставила себя отвести глаза, все-таки у парня уже есть подружка.

– Тебе помочь с выбором?

Он повертел головой и сделал несколько шагов к витрине. «Шкаф Нормы» славился самой модной одеждой в городе, а также широким выбором аксессуаров, от повседневных шарфов до украшений, шляп и сумок.

– Что нравится твоей подружке? – спросила я.

– Ну, она девушка спортивная. Но украшения любит. Может, браслет подойдет.

Занятно, что и он пришел за браслетом. Я повела его к нужной витрине.

– Дай знать, если что-то приглянется.

– Она у меня не слишком яркая, не любит чересчур выделяться.

– Как насчет этого? – Я указала на браслет, о котором вздыхала с первой секунды, как увидела: цепочка сердечек из стерлингового серебра с изумрудами. Увы, даже со своей скидкой я не могла себе его позволить.

– Да, – кивнул парень. – Такой стиль она любит.

Я достала браслет и подала ему. Незнакомец глянул ценник – сто восемьдесят долларов.

– Знаю, дороговато, но камни настоящие, – заверила я его.

Он расправил браслет на ладони. Там, где заканчивались корни вытатуированного дерева, виднелась клешня краба.

– Слушай, а ты на себя примерить не можешь? Я бы так лучше понял.

Мне следовало тогда насторожиться, сообразить, что предположительно спешащий человек не станет тянуть время. Вместо этого я послушно нацепила браслет, одной рукой застегнув его на запястье.

Смотрелось великолепно, и чувства определенно отразились на моем лице: отчаянное желание обладать такой красотой.

– Ну как?

– Идеально, – ответил парень, снова ловя мой взгляд. – Беру.

Конечно, мне было грустно расставаться с браслетом. Я несколько раз уже надевала его, молясь, вдруг Норма выставит украшение на распродажу. И все же отрезала ценник, завернула подарок в бумагу и повернулась за коробкой.

Тогда все и произошло.

Оплетенные нарисованными ветками руки обхватили мою грудь.

Каким-то куском ткани зажали мне рот.

Я отшатнулась и попыталась закричать. Однако тряпка заглушала голос, а ноги двигались как-то неправильно: шаркали, заплетались, подкашивались.

Я слепо потянулась; пальцы наткнулись на что-то мягкое – детские комбинезоны. Я помнила их веселую расцветку в полоску и ромашки. С силой потянула, надеясь добыть вешалку и как-то ею отбиться.

Что-то упало – стойка? манекен? – и ткань выскользнула из моих пальцев.

– Просто расслабься, – сказал незнакомец, поймав мои руки и прижав к моей груди. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

В голове словно возник огненный оранжево-желтый шар; он ослепил меня, выплевывая разноцветные брызги, точно жерло вулкана.

Я хотела укусить похитителя, но тряпка не давала. Язык стал тяжелым и неповоротливым, слишком большим, чтобы говорить или кричать.

Пахло чем-то приторно-сладким.

А во рту образовался фруктовый привкус с нотками горечи.

Меня охватил водоворот мыслей и вопросов. Это все происходит на самом деле? Не может быть. Что я сделала? Откуда он знал?

В памяти всплыл пронзительный голос мисс Ромер, которым она читала нам лекции по самообороне на уроках медицины.

Мисс Ромер знала, о чем говорит.

Она встречалась с полицейским.

И, по ее словам, смотрела достаточно криминальных сводок по телевизору.

«Не давайте похитителю вас увезти. Боритесь изо всех сил. Пинайтесь, кричите, кусайтесь, царапайтесь. Делайте что угодно».

Голова была словно в дурмане, но я отказывалась сдаваться. Попыталась выдернуть руки, но те по-прежнему были прижаты к моей груди.

Огляделась, чем бы отбиться, но в пределах досягаемости стояли лишь ящики со свечами, потрепанные коричневые коробки с нарисованными на них серебряными фитильками. Их очертания размылись и поплыли. В глазах потемнело.

Тело стало слишком тяжелым.

А мир померк.

Сейчас

4

Мама приготовила на ужин наше любимое блюдо, пасту – домашние маникотти со сливово-томатным соусом бабушки Джин. Папа взял на себя десерт – брауни с помадкой. Вид шоколадных кексов всегда словно переносит меня назад, во времена средней школы, когда Шелли заявила, что может съесть их все меньше, чем за три минуты. Я поймала ее на слове. Подруга набила рот брауни. Я дождалась момента, когда Шелли станет похожа на хомяка, а затем исполнила танец маленьких утят, попутно еще и строя рожицы. Разумеется, проглотить Шелли уже ничего не смогла, слишком уж хохотала. Шоколад потек у нее изо рта, из носа, и мы рухнули на пол, содрогаясь от смеха. И нам стало не до пари, ведь очевидно было, что мы обе победили.

Я скучаю по Шелли.

Очень.

И по бабушке скучаю. Она умерла в последний год ДТКМП (До Того Как Меня Похитили), и теперь ее дух жил только в нашей пище – соусах, тушениях и самодельных клецках.

Сидя здесь, за обеденным столом, пока одно блюдо сменяет другое, я и саму себя чувствую лишь тенью прежней Джейн, и не могу не задаться вопросом: а в чем живу я?

Папа отпивает вина. Оно очень темное, почти как черничное. Мама говорит, за последние десять месяцев отец освоил виноделие.

– У него появилось хоть какое-то занятие. Клянусь, если б не вино и работа, думаю, он бы просто сошел с ума от переживаний.

Ее слова – точно кислота на мои открытые раны. Мало того что я испортила свою жизнь, еще и умудрилась навредить отцу.

– Как твоя комната? – спрашивает мама.

– Моя комната?

– Да, – кивает она. – Тебе удобно? Или что-то еще нужно?

– Еще?

– Если хочешь, пройдемся по магазинам. – Ее лицо проясняется. – Одежда, книги, постельное белье, канцелярские принадлежности…

– Можно в другой раз?

– Конечно. – Она выдавливает фальшивую улыбку.

Я отвечаю не менее фальшивой.

– Я тут еще хотела спросить… ты общалась с Энджи? – Мама вскидывает брови, словно уже знает ответ.

Энджи работает в приюте для животных, где я была волонтером. Доставили новых собак, и подруга хочет меня с какой-то из них познакомить.

– Она сегодня звонила, – отвечаю я, сосредотачиваясь на цветочной композиции по центру стола. Водяные лилии. Лепестки похожи на лезвия канцелярских ножей.

– Вы договорились встретиться?

Под столом вонзаю в бедро свой нож для масла и жалею, что он недостаточно острый.

– Джейн?

– Нет, не договорились. – С трудом сглатываю, давя на лезвие сильнее.

– А как Шелли?

Смотрю в окно, представляя, как стою на подоконнике.

– С Шелли ты разговаривала? – не унимается мама.

Ищу какое-нибудь оправдание. Украдкой смотрю на папу, не придет ли он мне на помощь, но увы. Отец смотрит в свою тарелку так, словно тоже мечтает выпрыгнуть из окна.

– Шелли звонила, – признаюсь я. Шелли постоянно звонит. Сегодня предложила принести мне ланч: один сэндвич с авокадо, помидорами и моцареллой, а другой – с начинкой из кокосового молока, взбитого блендером с бананом и арахисовым маслом. Мои любимые. Она знает. И все же я отказалась, мол, занята.

– И чем таким ты занята? – спросила Шелли.

– Может, в другой раз, – предложила я и тоже это почувствовала, в дыре, на месте которой когда-то было мое сердце, – ужасное тянущее ощущение, проникающее глубоко в грудь.

– В пятницу мы с Мелли и Таней идем в кино, – продолжила Шелли. – Хочешь с нами?

– С каких пор ты с ними зависаешь?

– С тех пор, как Мелли на физике нечаянно пролила мне на колени пепто-бисмол. Пришлось до конца дня ходить в лабораторном халате. При короткой юбке. В общем, долгая история, – рассмеялась Шелли. – В любом случае они хотели бы, чтоб ты пошла с нами.

– Прямо так и сказали?

– Конечно. Мы все не против.

Возможно, я подумала, они просто хотят расспросить меня про семь месяцев плена. А может… они меня жалеют. В любом случае ответ оставался прежним: ни за что.

Повесив трубку, я представила, как троица сидит в кино, ест шоколадные шарики и обсуждает планы на колледж, – и внезапно почувствовала горечь.

Горечь.

И одиночество.

И гнев.

И сожаление.

Ведь если они наслаждались жизнью, будто ничего и не случилось, я застряла в своей как раз из-за всего, что произошло.

– Вкусно? – спрашивает мама, стаскивая меня с воображаемого подоконника. – Ты едва притронулась к еде.

Она не понимает, что заправленные томатом блюда мне больше не по душе. Я пыталась объяснить в первую неделю после возвращения, когда мама сделала капеллини, похожие на спагетти, под томатным соусом маринара, но увидела лишь искреннее недоумение. Она не поняла. Не желала ничего слушать, ведь так старалась сама приготовить и пасту, и соус с нуля, прямо как бабушка Джин.

– Звонила доктор Уайт, – сообщает мама, когда я не отвечаю. – Думаю, стоит назначить еще одну встречу.

– Мне не нравится доктор Уайт.

– Потому что она слишком старая?